Читать книгу "Деревянные лошадки Апокалипсиса (сборник)"

Спальный район

Иван Мартынович Хронссузов любил растолковывать свои корни. Его фамилия вызывала вопросы, которые если и не звучали, то прочитывались в глазах. Не дожидаясь приглашения, Хронссузов спешил удовлетворить любопытство собеседников. Он не скрывал гордости, когда в сотый раз пояснял, что ствол его генеалогического древа растет из цивилизованной Европы, именно – из Франции, а ветви напоены наполеоновскими войнами. Некий француз, по утверждению Ивана Мартыновича, блаженствовал в условиях бивуака под Москвой, где ради полноты приятных ощущений сошелся с крепостной актрисой. На этом Иван Мартынович победоносно умолкал и ждал, когда его спросят об удвоенном «с». Если этого не происходило, он рассказывал без приглашения. Хронссузов конфузился, визгливо смеялся в кулак и, наконец, объяснял удвоение отечественной неприязнью к загранице. Какие-то крестьяне, дескать – а может быть, и господа – проказничали, навязывая непристойную аналогию. «Так что я все-таки русский», – заключал Иван Мартынович, подчеркивая тоном, что все же нет, не совсем.

Но Хронссузов существовал далеко от Москвы – в Петербурге, в должности экскурсовода. Он и Москве-то за сорок лет жизни бывал пару раз. Иван Мартынович в Петербурге родился, в нем же и жил, об ином не мечтая, хотя понимал, что город этот не жалует не только приезжих – вообще никого; своих он не любит равно, никто в нем не дома, и лично Хронссузов, случается, чувствует себя голубем, присевшим на памятник. С виду же Иван Мартынович был чистый петербуржец дореволюционного образца – не то чахоточный вечный студент, не то какой другой книгочей-разночинец. Он не завел, конечно, шинели, остерегаясь полного театра, но некое подобие фуражки себе позволял, кутался в длинный художественный шарф, носил бороду и очки. Проводя экскурсии по городу, он отчасти сознательно напускал на себя полуболотный вид, и это могло показаться поведением сувенирным, если бы Ивану Мартыновичу вообще не нравилось ходить таким. Но ему нравилось, он этим оправдывался и немного гордился. «Так что я все-таки петербуржец» – вслух он этого не добавлял, но втайне твердил себе, вполне довольный.

Декабрьским днем, в четыре часа пополудни, Иван Мартынович переминался в снегу и разъяснял прозябшим гостям Ротонду.

– Это место слывет мистическим, – объяснял он. – Ротонда считается самым загадочным пунктом Санкт-Петербурга. Казалось бы, ничем не примечательное здание при выходе с Гороховой на Фонтанку, однако можете убедиться сами – достаточно зайти со двора, как картина меняется…

И далее Хронссузов сообщил многие известные вещи. Что Ротонду построили для купца, но говорят – для масонов. Что здесь жил Распутин. Что она, если угодно, и не Ротонда вовсе, а главная церковь Сатаны, которых в городе имеется еще несколько, но все их посетить и осмотреть невозможно за недостатком экскурсионного времени. Что люди отсюда, как утверждают легенды, выходят – если особенно не повезет – в четвертое измерение, а один так и вовсе сошел с ума: вошел молодым, а вышел глубоким старцем. Что если закрыть глаза и взбираться по лестнице, то никогда не дойдешь до верха. И прочее, и тому подобное.

– Спятить можно и от простой ночевки в Ротонде, – продолжал Иван Мартынович.

– Но люди-то живут, – донеслось из группы.

– Живут, – согласился Хронссузов. – Здесь все изменилось. Но молодежь по-прежнему собирается, и ее никто не гоняет.

– Замечательно должно быть, просто чудесно жить в таком мистическом музее, – с чувством заметила пышная дама, одетая в розовое и черное. Она покосилась на железную дверь с домофоном и уточнила: – Я про город вообще.

Иван Мартынович криво улыбнулся.

– Наверное, да. Не могу судить. Я живу в спальном районе. Сами понимаете – никаких легенд. Нулевая индивидуальность.

Пожилая путешественница, стоявшая ближе к нему и все зачем-то записывавшая, несмотря на мороз, подышала на ручку и строго спросила:

– А как же воздушно-капельные?

– Что, простите? – Скалясь, Иван Мартынович пригнулся к ней, развернул ухо.

– Воздушно-капельные, – она поджала губы. – Пишут, что пошаливают у вас.

Детина в полушубке хохотнул:

– Грипп, что ли?

– Не знаю, кто это пишет, – Иван Мартынович выпрямился. Умозрительная позолота местами стерлась с него, но достоинства было не занимать. – Я не читаю современную прессу. Но буду рад, если новейшая история Петербурга обогатится преданиями… как вы сказали? Воздушно-капельные?

– Холодно, пойдемте! – пискнул кто-то. – А то и в самом деле!

– Да, прошу в экипаж, – согласился Иван Мартынович, имея в виду экскурсионный автобус.

Осмотр города завершился через полчаса. Хронссузов раскланялся, стараясь быть подчеркнуто старомодным. Он имел успех. Гости пожимали ему руку, фотографировались с ним, приглашали кто куда. Иван Мартынович сердечно обещал посетить Нижний Новгород, Самару и Саранск. Насчет Москвы он закатил глаза, что означало непременность и первоочередность. Простившись с приезжими, он распрощался и с водителем. Тот привычно предложил подвезти Ивана Мартыновича, куда тот хочет; Хронссузов столь же привычно отказался. Он и вправду жил на окраине, где от метро минут двадцать катил в маршрутке, а дальше брел пешком через пустырь. Поэтому спустился Иван Мартынович под землю, где в поезде задремал, и на конечной станции его разбудили. Выйдя наружу, он окунулся в сумерки. Вокруг на все лады хрипел и квакал дурной базар, бренчала слепая гитара. Хронссузов сосредоточенно погрузился в простывший фургончик и вскоре уже ехал; в пути он вспомнил, что не оплатил квитанцию.

Иван Мартынович раздосадованно закряхтел. Сберкасса была недалеко от дома, но он хотел сразу заплатить и за свет, а это другая история, в сберкассе за свет не берут, надо ехать к метро, где можно рассчитаться сразу за все. Выходить и возвращаться он, конечно, не стал. Вместо этого от нечего делать извлек квитанции из-за пазухи и начал их изучать в неверном свете мелькавших фонарей. Телефонную отложил, увлекся квартирной. Глаза у Ивана Мартыновича выпучились: что такое? Новая статья: какой-то «водопроводно-отопительный взнос второго порядка». И не маленький, черт побери. Хронссузов перевернул бумагу, желая взглянуть на итог. Против прошлого месяца сумма удвоилась.

«Ну, нет, – злобно сказал себе он. – Этот номер у них не пройдет». Отчаяние, поначалу вызванное цифрой, сменилось мятежным возбуждением. В соседях у Хронссузова числился известный скандалист, кверулянт, сутяга; он бунтовал по каждому поводу, цеплялся к любой ерунде. Эта история никак не останется без внимания. Иван Мартынович мстительно улыбнулся. Тут пришло время выходить; он выкатился на воздух и сразу хапнул его ртом. Тротуар местами курился паром, пахло баней. Пожав плечами, Иван Мартынович затрусил в обход многоэтажного дома-корабля.

Вечер набирал силу, и освещенные окна представлялись звездами в синем космосе. В Петербурге не абсолютна даже самая черная тьма. Хронссузов завидовал окнам, уверенный, что кому-то славно в этих огнях. Ему рисовались любовные приключения – миллион их, вроде зовущих к участию; свет его не смущал, и темные окна, где всякие томные чувства более вероятны, Ивана Мартыновича не влекли. Он воображал себя маленьким одиноким самолетом, поднявшимся в стратосферу. Иван Мартынович вздохнул и свернул на пустырь. Он решил, как обычно, срезать угол и двинуться прямиком через поле, украшенное высоковольтными вышками. Но случилась незадача: за спиной послышался то ли треск, то ли хлопок. Хронссузов обернулся, застыл: часть улицы провалилась, и в яму немедленно въехал легковой автомобиль. Машина зарылась носом, задние колеса глупо вращались. В следующий миг из проема ударил фонтан, который высадил, как успел заметить Иван Мартынович, пару стекол во втором этаже ближнего здания. Больше он ничего не успел рассмотреть

Горячий туман стал везде и сразу. Беспомощно завыла чья-то сигнализация, прочие звуки вдруг пропали. Хронссузов сдвинул на затылок недофуражку и растерянно огляделся. Непонятно было, куда идти. Пар сливался со снегом, так что Иван Мартынович ощущал себя в гнилостном молоке. Вокруг него неумолимо растекались специфические водопроводные запахи. Сделалось жарко и душно; Хронссузов не мог восстановить направление, так как по недомыслию несколько раз провернулся на месте и потерял курс. Справа было светлее благодаря фонарям, но там же зияла впадина, теперь сокрытая, и бил кипяток. Вода, казалось, ревела повсюду. Иван Мартынович рассудил, что ближе к свету все-таки будет надежнее. Если двигаться осторожно и смотреть под ноги, удастся пройти по краю пустоши и выйти к дому. Он побрел, инстинктивно выставляя вперед себя руки, однако провал обозначился внезапно, и Хронссузов отпрянул. Видимость оставалась дрянной. И кто-то монотонно приговаривал: «Щас-щас-щас. Щас». Бормотание приближалось и удалялось, обволакивало. Тон его был деловит, в нем также звучала некая обыденная увлеченность. Иван Мартынович сделал два шага и различил сиреневый огонь, вращавшийся. Не иначе, то была аварийка. Очень, слишком быстро, подумал Хронссузов. Он шагнул еще, и ботинок погрузился в воду: Иван Мартынович сошел с тротуара на проезжую часть. Сразу же он отпрыгнул, боясь обвариться. Поскрипывая снегом, мимо него кто-то прошел, и вот под ногами захлюпало: неизвестный двинулся по воде. Вдруг зажегся прожектор, так что Хронссузов начал видеть провал, близ которого действительно угадывалась желтая аварийная машина. Странно, что он не слышал, как та подъехала. Наверное, из-за воды. И тень в спецовке брела к зарывшемуся в яму автомобилю. Можно было удовлетворенно вздохнуть, вот только явилась она с пустыря, чего Иван Мартынович не понимал.

Фонтан лупил со всей дури. Луч прожектора дрогнул, сместился правее, потом левее. Пар попеременно сгущался тьмой и разрежался светом. Тень постояла у края, махнула рукой, повернулась и устремилась назад. Иван Мартынович не успел оглянуться, как ремонтник уже стоял рядом.

– Щас, – пропел специалист. – Не дрожи, батя.

Какой я тебе батя, мысленно возмутился Хронссузов.

– Стой тихо, батя.

Откуда у них прожектор? Дальше Иван Мартынович не думал, только смотрел. Обитатели аварийной машины приблизились к яме. Их было двое, он и она. Оба кубические, в оранжевых жилетах поверх ватников и болотных сапогах. Женщина была одета в юбку и тем отличалась. В обоих угадывалось неестественное. Иван Мартынович внимательнее взглянул на их товарища, стоявшего рядом. Ну да, очки – не то старинные летные, не то мотоциклетные. Странно, что они не запотевают. Но дело не в них. Он силился разобраться, хотя разумнее было удалиться – не накрыло же паром целый район, куда-нибудь да выйдет. Однако Хронссузов прирос к месту и дышал мелко. Он обнаружил, что у ремонтника обе руки – левые. Тот же стал поглаживать Ивана Мартыновича по плечу, нашептывая: секи, секи.

Коммунальная женщина ударила слоновьей ногой в стекло легковушки. Водитель слабо шевелился: очевидно, застрял и сильно стукнулся, ибо молчал. Напарник всунулся в салон, и тот озарился сиреневым светом. Женщина воздела руки, тоже обе левые. До слуха Ивана Мартыновича сквозь шум воды донесся мощный сосущий звук. Далее вновь раздался хлопок, чавкающий. Салон окрасился красным: водителя разорвало. Ремонтник отпрянул, в руках мужчины оказался трос. Танцуя, женщина взялась за него и приступила к спуску. Аварийщик, стоявший рядом с Хронссузовым, взялся прерывисто хрипеть, охваченный возбуждением.

– Тебе не видно, батя, – просипел он. – Иди сюда.

И принял Хронссузова на руки.

Иван Мартынович не противился. Он превратился в плюшевую куклу. Ремонтник дошел с ним до ямы, и тот увидел, что женщина лезет непосредственно в фонтан. Очутившись в самом столбе кипятка, она с немыслимым проворством перевернулась сапогами вверх и дернулась вниз. Там она стала ввинчиваться в невидимое пока отверстие. Водный столб разложился на сотню тонких струй. Ремонтница ловко сгруппировалась и вскоре закупорила собой прореху. Вода улеглась. Из дефектной трубы выступал колоссальный зад; в прочем смысле женщина пребывала внутри целиком. По трубе пошла рябь; металл и войлок стали сливаться с органическим утолщением. Не прошло и минуты, как зад ремонтницы полностью слился с материалом. Ее напарник выдернул трос и пал на колени.

– На сегодня все, батя. Ступай домой.

Хронссузов успел заметить, как линзы очков потянулись в череп. Ремонтник развернулся и далеко бросил Ивана Мартыновича. Тот улетел в молочную ночь и приземлился в снег. Прожектор вмиг погас; не стало ничего, кроме тумана. Хронссузов вскочил и побежал. Впереди качались смутные глыбы. Когда он выбрался из пара, вокруг царила тьма. Окна, фонари, светофоры, звезды – погасло все. Иван Мартынович заковылял к дому. На ходу он привычно и без всякого смысла посмотрел на часы: они стояли. Оглянулся: воздушно-капельные не показывались.

Огни зажглись вновь, когда он добрался до парадной двери. Мешая слова молитвы с животными междометиями, Хронссузов ввалился в квартиру. Включил свет, заглянул в зеркало. Там содрогался старик лет восьмидесяти. Иван Мартынович привалился к стене, сполз на пол, горестно взялся за голову. Теперь ему не хватит пенсии оплатить счета.

© ноябрь 2012

Сапоги Скороходы

1

Душного замочили в его личном загородном особняке с видом на море.

Стояла поздняя осень, и пляж был пуст. Как и в любое прочее время года, потому что он состоял в частной собственности как предмет первой необходимости. Залив шуршал и выплевывал мусор, орали чайки, сырой песок наводил меланхолию, но для Душного больше не было поводов к светлой печали. Он превратился в решето и лежал на крыльце – раскинувшись пухлыми членами, распахнувшись халатом. Левый тапок свалился, и на него падали редкие тяжелые капли дождя.

Душный был адвокатом Печеного.

Печеный стоял, заложа руки за спину и широко расставив ноги. Угрюмый детина держал над ним зонтик. Печеный морщился: в непогоду его беспокоил след, оставленный на левой щеке утюгом. За это его и прозвали Печеным. Ему было не поймешь сколько лет, и он давно спятил от кокаина и спирта.

– Найдите, кто это сделал, – распорядился Печеный.

Тень, вертевшаяся рядом, метнулась прочь.

– Стой, – передумал тот.

Печеный взошел на крыльцо, стараясь не наступать в кровь. Сосчитал пулевые отверстия, наподдал квадратный стакан, который вывалился из горсти Душного. Нагнулся и поднял визитную карточку, подмоченную кровью. Прочел: «Бога забыли, суки».

Больше на карточке ничего не было. Она не принадлежала Душному. Тот, работая на Печеного, представлялся иначе, хотя бывало, что смысл его выступлений в суде сводился именно к этому упреку.

Печеный прочел еще раз, усмехнулся:

– Запятая.

Детина нахмурился, шагнул к нему.

– Забудь это слово, – Печеный не стал входить в дом. Он прищурился, окинул взором окрестности, глубоко втянул воздух сквозь зубы. – Бога, значит, – процедил он. – Ну, недолго и вспомнить!

С моря налетел ветер, и зонт, удерживаемый детиной, в ужасе заломил руки.

Лендровер-Дефендер стоял в отдалении с распахнутыми дверцами. Свита Печеного спустила изнутри по ноге, выказывая готовность ко всему. Печеный пошел к машине, не беспокоясь о следах, которые оставлял на песке. Помимо Душного у него были еще адвокаты, а главное – прокуроры. Но гибель Душного разозлила его всерьез.

Детина, выставив зонт, поспешал следом. Терзаемый ветром, зонт окончательно задрался и сложился в бутон. Он был похож на деревенскую бабу, которой похабники завязали над головой сарафан. Детина спешил, подавшись вперед. Издали могло показаться, что одна черная фигурка убегает, а вторая, вооруженная палицей, догоняет и вот-вот ударит первую по голове. Печальный безлюдный пляж был подходящей сценой для такого события.

…Растекшись по салону, Печеный отвел руку, потянувшуюся к нему со стаканом – в точности таким, какой остался на крыльце.

Он дал волю чувствам.

– Ну, падлы! – шипел Печеный. – Я этого так не оставлю. Это работа для Сапогов Скороходов.

Детина, успевший к тому моменту наказать зонт, вопросительно пробасил:

– Пригласить?

– Не суйся. Это очень важное дело.

2

Сапоги Скороходы выполняли самые серьезные поручения. К ним не обращались по пустякам. Они были профессиональными киллерами с элементами сыска. Элементы были такие, что могли сделать честь любому силовому министерству.

Кроме того, они были братьями-близнецами. Оба настаивали, что Сапоги Скороходы – никакая не кличка. Они требовали считать эти слова именем и фамилией. Спорить с братьями никто не смел. К сорокалетнему юбилею им изготовили сувенир – единый паспорт на имя Сапогов Скороходов. Фотография там стояла одна.

Сапоги Скороходы были человеком среднего роста, плотного сложения и невзрачной наружности. Они без труда растворялись в пельменных и рюмочных, на вокзалах, вообще в толпе, а также на природе. Их единственной особенностью выделялась избыточная, похожая на бочку, грудная клетка. В убийствах склонные к выдумке, Сапоги Скороходы приспособили к делу и ее. Они любили дуть жертве в уши, нагнетая давление в барабанные полости до полного сплющивания мозга. Любили и прямо противоположное: откачивали воздух, пока давление не падало, перепонка лопалась, а содержимое головы перетекало в уста ассасинов.

Братья были не слишком развиты, но схватывали на лету. Разговор предпочитали лаконичный, развернутых оборотов не жаловали, хотя при надобности могли завернуть лестницу. О Сапогах Скороходах гуляли жуткие слухи. Говорили, что братья – заколдованные, что будто их не берет ни пуля, ни нож. Огнемет и граната их тоже не брали. Сообщали, что рушились многоэтажные здания, но братья, когда их уже никто не ждал, выходили из пыльного облака без единой царапины. Между ними, как между всякими близнецами, существовала душевная связь, граничившая с телепатией. Когда один расправлялся с жертвой в Сиаме, второй, сидевший под Саратовом, получал не меньшее удовольствие. Правда, братья предпочитали не разлучаться. Они жили в частном доме, который именовали Ларцом; пренебрегали обществом, в том числе женским, и это давало пищу довольно гнусным слухам.

Правый Сапог был левшой, Левый – правшой.

Печеный вышел на связь, когда братья смотрели футбол. Правый Сапог болел за Барселону, а Левый – за Манчестер. Игра была равна, и никто не чувствовал себя ущемленным. Печеный был одним из немногих, кому Сапоги Скороходы позволяли звонить сразу, напрямую, с телефона разового использования, который по завершении беседы расплющивался в блин. Основная часть заказов поступала через социальную сеть, где близнецы завели страницу с уведомлением, что они ищут работу и рассмотрят любые предложения. Многочисленные телефоны появлялись на сцене позднее и обходились заказчикам в солидные суммы.

– Алло, – сказали Сапоги. Они произнесли это слово измененным голосом – женским.

Вратарь упал, из Правого Сапога вылетел победный кулак. Из Левого тоже вылетел – правый, потому что в рабочем левом находился телефон.

3

До квартиры Печеного Сапоги Скороходы добрались быстро. Их доставили в бронированном лимузине. Квартира занимала весь двухэтажный особняк снизу доверху, а также ее расперло с боков. Дом был старый, на восемь семей. Печеный, когда завелся в его сердцевине, затеял капитальную реконструкцию с уплотнением окружения; наконец, он полностью выдавил соседей в различные пределы – кого подале, а кого и совсем далеко. Дом прирос внутренним двориком, откушенным от городских земель; оброс высоковольтным забором. Чердак разворотили, установили там небольшой телескоп: у Печеного имелась слабость по части звезд. Появилась надстройка в виде купола с претензией на обсерваторию. Во дворе возвели постамент, положили сверху первый искусственный спутник Земли, причем Печеный пребывал в убеждении, что это не макет, и никто не пытался его разубедить.

Когда Сапоги Скороходы почтительно, но с достоинством утвердились на пороге, Печеный полулежал на тахте и досматривал тот самый матч. Хозяин развалился непринужденно, одетый в белое исподнее; лежал сплошняком в мастях – то есть татуированный с головы до ног столь устрашающим образом, что братья дрогнули общим сердцем. Это случалось не часто, обычно – на пике профессионального воодушевления.

Возле Печеного лежал огромный портсигар, наполовину наполненный сигарами ручной сборки.

Это были необычные сигары, с обогащенным табаком. К последнему были добавлены крупицы человеческого праха. Весь бизнес Печеного, собственно, и заключался в изготовлении этого отчаянно дорогого товара. Сигары сворачивали на заказ и рассылали контрабандой по всему миру, выдавая за обыкновенные, однако снабжая их голографическими метками, понятными лишь узкому кругу посвященных. Печеный наладил связи со всеми мировыми кладбищами и крематориями. Сигары делились на крепкие, легкие и сверхлегкие сорта, а также элитные; классификация зависела от способа захоронения и личности покойного. Печеный, ценивший воровскую скромность, предпочитал курить кинозвезд, тогда как его состоятельные заказчики затягивались политиками.

Сейчас Печеный курил юриста, отдавая тому последние почести.

Правый Сапог выставил палец:

– Кисет опустел?

– Ерунда, – Печеный отмахнулся. – Я вчера заказал троих, уважаемые люди очень просили. Но это дело не вашего уровня. Петушня из шоу-бизнеса.

Иногда, если фигура виделась соблазнительной для выкуривания, но умереть еще не успевала, Печеный шел заказчикам навстречу и пришпоривал события.

– Присаживайтесь, в ногах правды нет.

Сапоги Скороходы разошлись по креслам.

Печеный обратил к ним сморщенное лицо. Конический отпечаток налился кровью.

– Кто-то исполнил Душного, – проскрежетал Печеный. Звук был такой, будто на поле, где заканчивался футбол, ворвался сумасшедший с бензопилой. – Это большая потеря. Это не по понятиям. Это вызов лично мне. Душный был мне за сына, они замахнулись на святое. Глумились внаглую, оставили вот это, – Печеный помахал визитной карточкой.

Левый Сапог потянулся, взял ее и прочел зловещие слова: «Бога забыли, суки».

– Найти и исполнить, – приказал Печеный. – Прохор все объяснит.

Прохор был адъютантом, денщиком, половым партнером и научным консультантом Печеного.

Сапоги Скороходы бесстрастно спросили:

– Кого исполнять?

Печеный недоуменно скривился:

– Там же написано. Бога.