Читать книгу "Деревянные лошадки Апокалипсиса (сборник)"

© август 2013

Деревянные лошадки Апокалипсиса

Ускакали деревянные лошадки,

Пароходики бумажные уплыли.

Мы, из детства убегая без оглядки,

Все, что надо и не надо, позабыли.

(…) Мы не знаем, что при первой неудаче,

Только стоит, только стоит оглянуться,

К нам лошадки деревянные прискачут,

Пароходики бумажные вернутся..

Э. Шим

Этой ночью комета, как позже передавали, начала, подобравшись к Бате на предельно близкое расстояние, удаляться; бабка упокоилась с миром на второй терапии, а Бате приснился короткий старый мультик про пони, который бегает по кругу; накануне Батя показывал этот фильм пятилетней Светке. Во сне малютка-пони рос, меняя масть за мастью, преображаясь в похрапывающего коня, и опять уменьшался, а Батя изменялся вместе с пони, но только не мог разобрать, в чем именно: ему казалось, будто он просто становится то больше, то меньше ростом, а все вокруг замирало и оставалось прежним. Светка смотрела мультфильм, потому что мультфильм, зато Батя смотрел его, зная, что все это дело с циклическим бегом, скорее, для взрослых, которые печально взирают на бессмертного пони, катавшего их детьми. Светке история с пони не очень понравилась, и Батя печально сказал, что не доросла, но Светка отнеслась к этому равнодушно: ну, не доросла, так не доросла – посмотрю, когда дорасту.

Батя был дома один. Светку свели в садик, а Бате велели прибраться и съездить на бабкину квартиру за важными документами.

Он стоял с опущенными руками и безнадежно взирал на созидательный хаос, который отнял у Светки не одну неделю труда. Наконец материнское терпение лопнуло. Бате приказали навести в доме порядок, когда никто не посмеет ему помешать, отобрать, положить, где лежало, запихать в кучу и закатить скандал.

Батя благоговейно трепетал перед хаосом. Он знал, что каждая тряпочка, каждый фантик играет важную, пускай и давно позабытую роль в хитроумной системе, которую Светка ежедневно порождала из ничего.

Если носовой платок расстелен и прижат по углам игральными фишками, то это должно что-то значить.

Если нарезанную бумагу разложили на три одинаковые кучки, то в этом таится глубокий смысл, ибо что-то имелось в виду. Обилие тряпочек и лоскуточков поражало: подобно бумаге, настриженные, миниатюрные выкройки причудливых форм имели секретное предназначение и были разбросаны повсюду; кое-где значение угадывалось: одеяло, подушка, простынка для куклы, а кое-где – нет. Крохотные клочки материи соседствовали со здоровенными тряпками и даже недозволенными платками и шарфами; его собственным, батиным, шарфом было перевязано горло жирафа, который в отрыве от жаркого континента захворал ангиной.

Плюс откровенный мусор, неизбежные отходы производства, какие бывают в игрушечных ателье, столовых и больницах. Все было по-настоящему, всерьез. Демиурги не шутят.

Батя охнул, приметив среди палочек и щепочек свой паспорт, а потом – проездной. Паспорт был домику полом, а проездной – половинкой крыши. На паспорте стоял маленький конь с занесенным копытом. Двуглавый орел, предчувствуя травму, беззвучно вопил в оба клюва – а может быть, кашлял. Бате страшно не хотелось ломать этот победоносный домик. Он осторожно потянул паспорт, и конь завалился; бумажные стены сложились, увлекая за собой крышу с маленькой пластилиновой трубой и пластилиновым дымом. Видя, что ничего не поправить, Батя махнул рукой, сходил за пакетом и начал сгребать в него все, что попадалось под руку. Он твердо решил ничего не выбрасывать. Вселенная, созданная Светкой, вернулась в исходную точку, готовая снова взорваться миллионом миров. Сметая вселенную, Батя старался не задумываться и очень спешил. Покончив с первичной зачисткой, он взялся за пылесос и сунул его хобот под диван, где сразу что-то защелкало: наверняка это были мелкие, но очень важные вещи, осколки творения, о которых Создатель, впрочем, давно позабыл и больше не вспомнит. Скармливая пылесосу неведомо что, Батя гнал от себя догадки об этих второстепенных солнечных системах, и вскоре наступила абсолютная пустота, застывшая в ожидании неминуемого наполнения. Он посмотрел на часы и неприятно удивился тому, что управился в полчаса. Он не хотел ехать к бабке и всячески оттягивал выход. Ему казалось неправильным переступать порог дома, где, может быть, уже снова незримо присутствует бабка. Может статься, она вернулась домой на три дня, отпущенных ее душе, которая сбросила уродливую маску маразма, помолодела и растеклась по квартире эфиром, несоединимым с грубыми молекулами воздуха.

Батя подумал о тамошних зеркалах, что так и стояли неприкрытыми. А одно, овальное, в резной старинной раме и увенчанное совой, висело в прихожей.

Он рассеянно выключил пылесос и огляделся в поисках черного. Потом решил, что в комоде у бабки наверняка найдутся какие-нибудь скатерти или богомольные платки – пускай не черные, хотя бы темные. Еще он пообещал себе уворачиваться от бабкиных зеркал, чтобы не присоединиться к онемевшей и бестелесной созерцательнице. И даже машинально отвел глаза, когда выходил из комнаты, но тут же выругался. «Я же дома, – сказал себе Батя. – А это трюмо. Здесь никого нет, кроме меня».

Переборов себя, он строго взглянул на унылую физиономию, в которой не было никакой строгости, и покачался с пятки на носок, нарочно задерживаясь подольше. Батя знал, что если не сделает этого, то внезапная нелюбовь к зеркалам приложится к десятку других скверных привычек. Он будет поминутно отворачиваться, борясь с желанием посмотреть.

Почему он назвал «богомольными» платки, которых и не видел, и не ведал, есть ли они вообще? Бабка, если и веровала, то втайне. Зато он, пожалуй, поторопился, когда рассудил, что рядом никого нет, ибо эфир вездесущ и дышит, где хочет.

Уже стоя в пальто, Батя еще раз внимательно изучил отражение. Удовлетворенный и успокоенный, он вышел, запер дверь и какое-то время топтался на лестнице, дергая ручку. Все было в порядке.

Бездарный и бедный на выдумку март преподнес ему осточертевшее блюдо: мороз и солнце. Но бабка жила далеко, и Батя приободрился на свежем воздухе. Он не любил бабку, да и никто ее не жаловал, благо была она даже не бабкой, а какой-то немыслимой теткой, купавшейся в водах на киселе под номером семь – короче говоря, никем. Виделись редко; лицемерные вежливые визиты заканчивались для него лицевыми болями от напряженных и неестественных улыбок. Бабка не замечала фальши; крайне довольная, она подносила рюмочку, выставляла селедку и несла нестерпимую бытовую чушь.

Когда она окончательно спятила, вывернула конфорки, надела древний салоп и отправилась путешествовать, не потрудившись захлопнуть дверь, Господь послал ей соседку, которая и вызвала, кого надо. Те, кто надо, отказывались ехать на маразм; потом они отказывались везти маразм в больницу, но сдались перед несгибаемой волей заявительницы. Соседка позвонила Бате, но Бати, как и жены, не было дома, и тем, кому надо, пришлось уступить.

«Полный распад личности», – сказал психиатр, которого пригласили на вторую терапию через четыре дня. И записал свое мнение научными словами.

Перед Батиным семейством замаячил призрак попечительства. Но бабка прогнала это унылое привидение, сама переселившись в потустороннюю коммуналку – она заставила себя уважать, даже не вычерпав лимит отпущенных ей министерством здравоохранения койко-дней.

Теперь Батя пытался представить, во что превратилась бабка. Ему не хотелось об этом думать, но мысль, народившись, понеслась по замкнутому контуру – совсем как пони, который бегал по кругу, и Батя, мрачный и озабоченный, плюхнулся за руль, отгородившись машинным корпусом от солнца, наводившего чих. Наверное, нынешний облик бабки соответствует паспортному возрасту. «Никакое не наверное», – одернул себя Батя, выворачивая на проспект. Может быть, бабка была задумана как вечно юное существо. Задумана – кем? «Черт его знает», – отмахнулся Батя, не замечая, что выбрал худшего знатока из двух возможных.

Машина вырвалась на простор и Батя, обычно крайне осторожный в пути, сделал ей послабление.

«Папа купил автомобиль», – запел он сквозь зубы.

Потом он задумался над фразой «бабка жила далеко». Это нехитрое предложение таило в себе двойной смысл. Но теперь два времени, на которые оно намекало, слились в одно, прошедшее.

Оттягивая посещение зазеркалья, которым Батя уже успел поименовать осиротевшую квартиру, он сделал крюк и заправился, хотя бак был залит на две трети. Потом глубоко вздохнул и гнал до самых новостроек, ни разу не снизив скорость. Светофоры, казалось ему, составили заговор и охотно таращили навстречу зеленые, кошачьи глаза – может быть, первые по счету, а может быть – третьи. Смотря откуда считать. Батя негромко и рассеянно посвистывал; ему мерещился мотив, а еще мерещилось, будто этот мотив у него получается, тогда как на деле из Бати рвались приглушенные, отрывистые свистки.

Он влетел во двор и ударил по тормозам. Медлительность сменилась напором и желанием поскорее покончить с обыском. Машинная энергия передалась владельцу, и Батя не стал дожидаться лифта. Он быстро поднялся на пятый этаж по черной лестнице, проворно перепрыгивая через биологические лужи.

«Не позвать ли соседку?» – пронеслось в голове у Бати.

Ему почему-то стало неловко. Он не знал за собой никакой вины, но решил обратиться к соседке лишь в крайнем случае. Что считать крайним случаем, он и сам не знал.

Батя перевел дыхание, зачем-то пригладил волосы и нарочито неспешной походкой проследовал в коридор пятого этажа. Света не было, и бабкина квартира, самая дальняя, едва виднелась в застоявшемся мраке. Батя навел на нее ключ, держа его, как пистолет. Батино лицо перекосилось, когда он подумал о следах слабоумия, которые неизбежно обнаружатся внутри. Его двоюродный братец, задохнувшийся в лапах белой горячки, оставил после себя голые стены и разрисованный дерьмом потолок.

Конечно, Батя не собирался отступать.

Он быстро справился с замком и шагнул в полутемную, теплую, насторожившуюся прихожую. Поискал выключатель, не помня, где тот находится.

«Бумаги-документы», – деловито пробормотал Батя, чтобы настроиться на дело и не отвлекаться на глупости. Под ноги подвернулся какой-то хлам, и Батя, не вникая, отшвырнул его под журнальный столик.

Глядя прямо, он миновал овальное зеркало. Боковым зрением стало видно, как в зеркале кто-то прошел, но это был собственно Батя.

Он точно знал, что бабка предпочитала сберкассам и банкам надежное и проверенное постельное белье. Деньги его не слишком интересовали, хотя он и не собирался от них отказываться, если найдет. Документы были важнее, и они, скорее всего, лежали там же, в уродливом шкафу среднего возраста, который занимал половину спальни.

Батя вторично наступил на мелкий предмет. На сей раз он присел на корточки, подобрал зубную щетку и брезгливо повертел ее в пальцах. Щетка треснула, в щетине остались следы засохшей пасты. Батя положил щетку на столик и вошел в комнату.

Там царил разгром.

Шкаф был распахнут, два ящика торчали, наполовину выдвинутые; третий, перевернутый, лежал на полу.

Пол был усеян бисером из порванных бус.

В комнате висел удушливый смрад, готовый переродиться в туман. Повсюду пестрели клочки материи, целые тряпочки, полотенца, бледно-розовое пенсионное белье – где-то сложенные в кучки, где-то разбросанные как попало. Еще было много баночек, ложек, ступок, а под кроватью вместо ночного горшка – нет, вместо судна – стояла кастрюля, из которой торчала погнутая ложка.

Местами прослеживалась система, местами – нет.

Бумаги тоже хватало: скомканные газетные листы; затоптанные белые для черчения-рисования; пожелтевшие письма, оплаченные счета за квартиру и телефон. Из-под разоренной кровати выглядывали увесистые столетние ножницы. Очки были погружены в кружку с водой, стоявшую в изголовье; там же покоились перламутровые челюсти, похожие на морские раковины. Приложенные к уху, они наполнялись шумом далекого обезьянника.

Документы, нужные Бате, тоже переселились на пол. Они образовывали нечто вроде случайного домика, где крышей служило наградное удостоверение. Оно стояло вверх тормашками, разведя створки. Под крышей хранилось что-то настриженное, тоже бумажное. Батя дернул за уголок и вытащил клочок с фрагментом фиолетовой печати.

Карусельные лошадки тронулись с места. Они помчались по кругу, поднимаясь все выше и образуя над Батиными волосами, вставшими дыбом, невидимую корону.

Батя сел на пол.

Через двадцать минут он поднялся, разыскал пылесос, раскрутил ему хобот. Тишина взвыла; хобот проник под кровать, где сразу что-то защелкало.

Батя механически водил хоботом и старался не думать о щелкающих планетах и астероидах.

© март 2005

Звезда

– Нормальную только ёлку, – Глава Администрации наморщил лоб и жалостно взглянул поверх очков. – Ты русский язык понимаешь? Нормальную.

Рогуля кивал:

– Солидная будет.

Глава, продолжая хмуриться, уставился в окно. Заметало. Площадь, всегда малолюдная, нынче вымерла полностью. Метель оглаживала нагретое здание, примериваясь к рамам.

– Как в Москве, – строил планы Рогуля, постепенно увлекаясь.

– Как же надоело, – подхватил Глава. – В прошлом году обещал то же самое. До сих пор везешь. Не надо, как в Москве. Сделай, как в областном центре. Мы – областной центр, ты в курсе? Вот и сделай. Метров пять.

– Да что такое пять? – пренебрежительно отмахнулся Рогуля. – Сделаем, Игнат Никитич, все десять. Только дайте мне «Урал».

Глава Администрации бесстрастно смотрел в пустоту.

– Какой тебе «Урал»? – Тон был такой, будто Рогуля жег спички на бензоколонке.

– Да лесовоз.

– Бери, – безнадежно отозвался Игнат Никитич. – Авось, хоть трупов не будет.

– Он поморозился, – развел руками Рогуля и стал похож на медведя, двумя ударами вытесанного из колоды. – Он же узбек был. И не было бы трупа. Скорой нет, больница без света. Не заботьтесь, Игнат Никитич. Я только наших возьму. Кунцева возьму, Савву моего. Клейнмихеля возьму.

Глава сдвинул брови.

– Это который Клейнмихель?

– С железной дороги.

– Делай, что хочешь, – Игнат Никитич утратил интерес. – Бери кого хочешь, «Урал» забирай, только привези нормальную. Раз в жизни. Прошлый год упала.

– Ее ветром повалило. Отличная была ель.

Глава Администрации взглянул с мукой.

– Сельсовет он и есть сельсовет, – пробормотал он.

– Что, Игнат Никитич?

– Зря я тебя со скотного двора взял, вот что. Шевелись – вон как сыплет.

– Вечер скоро, да, – серьезно кивнул Рогуля и вышел.

Через час он уже ехал. За рулем сидел лесник Кунцев, злой и дерганый мужичонка; из носа у него безудержно текло, и он поминутно, с проклятьями, утирался рукавом. Лесовоз ревел. Рогуля прикладывался из фляжки, безучастный к голодным взглядам юного Саввы – племянника своего, нескладного верзилы с лапами столь огромными и красными, что все косились. Низенький, плотный Клейнмихель стрелял булавочными глазками поверх толстого шарфа: у него была такая короткая шея, что тот неизбежно захватывал плохо выбритые, скрипучие щеки и широкий рот. Клейнмихель придерживал рукавицами карабин.

– Как для дела, так не допросишься «Урала», – цедил Кунцев.

Метель кружила, но не вовсю. Лесовоз сотрясался; его желтые фары горели двумя полярными солнцами.

– Один же «Урал» на всю область, – пробухтело под шарфом.

– Руки оторвать, – продолжал Кунцев. – Манипулятор сломали.

– И хер с ним, – чмокнул Рогуля, пряча флягу за пазуху. – На что он нам? Это же елка, а не бревно. Ветки поломаем.

– Далеко еще?

– Езжай давай. Уже близко.

– Вон же елок сколько, – Савва неопределенно мотнул балкой. – Бери любую.

– Я хорошую присмотрел, – проурчал Рогуля. Ему было тепло и уютно.

– С ружьем ходил? – осведомился Клейнмихель.

– Да, – Рогуля махнул рукой. – Лося брал.

Лесовоз подбросило. Савва ударился теменем в потолок.

– Когда в армию, Савва? – Клейнмихель поморщился и опустил шарф, сколько мог.

– Весной.

– Ты доживи до весны, – пробормотал Кунцев, отчаянно шмыгая носом. – Вон, занесло все. Провошкаемся тут! Как мы ее руками?

– Завалим, положим, – Рогуля был невозмутим. – Там метров шесть.

– Трал нужен, – лесник не смотрел на него, когда говорил. Слова вылетали с ожесточением, рваными клочьями, подобно облачкам сердитого пара. – Кран тоже хорошо. Чтоб вылет стрелы был большой, стропы мягкие.

– Где я тебе возьму трал? И кран? Тросы есть, не гавкай. Что такой нервный?

– Прицеп, – подсказал Савва. – Дядь Сережа, дай глотнуть-то.

– Обойдешься. И так дебил.

– До темноты не успеем, – каркал Кунцев.

– Дядь Сережа! Вон же елки. Чем твоя лучше?

Рогуля кашлянул и уставился в лобовое стекло с видом умного зверя из детской сказки.

– Увидишь.

Кунцев яростно чертыхнулся и помотал головой.

– Ручей переедем – и метров двести, – Рогуля подмигнул Клейнмихелю. – Вот Петр Андреич меня знает. Он в курсе, что я зря не скажу.

– Сюрприз приготовил, – усмехнулся тот.

– А то как же. Обычная елка – она да, ее выходи на двор и вали. Нам надо площадь украсить.

– Говна-то, – сказал Кунцев.

Они ехали еще с четверть часа, пока Рогуля, уже какое-то время всматривавшийся через Клейнмихеля и Савву в боковое стекло, не приказал тормозить.

– Мотор заглушим – не заведемся потом, – предупредил Кунцев. – Холодина такая.

– Это же «Урал». Глуши давай. Нечего жечь.

– Хозяйственный, блядь. Эконом.

Лесовоз затих. Сразу стало тихо, очень тихо. Клейнмихель распахнул дверцу и спрыгнул в снег. Согнувшись пополам, за ним последовал Савва, потом Рогуля. Кунцев вылез отдельно. Грунтовку занесло по самое некуда. Лес чернел страшно, в нем была невозможна жизнь. Мороз уверенно поцеловал всех четверых и полез под тулупы в намерении пристудить и выломать все горячее.

– Пилу берите, – велел Рогуля, засовывая за пояс топор. – Аккуратно! Пила новенькая. Под расписку взял.

– Ты смотри, как раздухарились, – хмыкнул Кунцев.

Рогуля тяжело перескочил через канаву и провалился по бедра в снег. Обернувшись, он нетерпеливо махнул.

– Что, еще куда-то? – недоверчиво спросил Клейнмихель. – Сергей Васильевич! Ты что-то не то затеял.

– Полста шагов, – возразил тот.

– Да там по горло!

– Савка, давай сюда! Пойдешь первым, каланча. Ногами работай, разбрасывай и топчи.

Савка перепрыгнул легко и обошел Рогулю.

– Вперед, – указал дядя.

Клейнмихель и Кунцев кое-как переправились, стараясь попадать в след. Они были обременены бензопилой и карабином. У Саввы же за спиной был рюкзак с едой, питьем и аптекой. Высоко поднимая ноги, Савва начал шагать. Позади него оставались ямы-колодцы. Рогуля пер вторым, повертываясь на ходу и помогая руками. Толку было не очень много, и Кунцеву с Клейнмихелем все равно приходилось трудно.

– Васильич! Чума собачья, куда тебя волокет?

– Вон она, – Рогуля простер руку.

Савва остановился, и вскоре подтянулись остальные.

– Что в ней такого? – недоуменно спросил Клейнмихель.

– А ты присмотрись, – отозвался Рогуля не без некоторой спеси. – Сейчас, конечно, снежок. Но все равно видно. На маковку смотри.

Елка была не такая высокая, как он воображал – во всяком случае, говорил. В ней не было шести метров. Не набиралось и пяти; самое большее – четыре с довеском. Но Рогуля сказал правду, на верхушке что-то виднелось. Клейнмихель наморщил лоб, Кунцев прищурился. Савва сбил шапку на затылок.

– Шишка, – неуверенно пробормотал Клейнмихель. – Гроздь.

– Нет, – снисходительно молвил Рогуля. – Это звезда.

Факт, подкрепленный человеческим словом, стал неоспоримым.

– И что? – спросил Кунцев после паузы. – Шишка такая, уродливая. Мало ли что бывает на свете.

– Мутация, – предположил Клейнмихель.

– Мы не на Брянщине, – усмехнулся Рогуля. – Откуда мутация-то?

– Ну и что же тогда?

– А сейчас положим и увидим.

Кунцев заклокотал горлом, харкнул.

– И ради нее мы поехали? За этой херней?

– Херня не херня, а второй такой нет. Даже в Москве. Вообще, открытие, придурок! Находка. Новый Год кончится – мы ученых пригласим.

– И давно ты ее приметил?

– Недели две. Говорю же – на лося пошел. Давай запускай, время не ждет.

Клейнмихель присел над бензопилой. Карабин съехал с плеча.

– Подержи, – попросил он Рогулю, и тот взял.

– Аккуратнее, – буркнул Кунцев. – Регулятор воздушной заслонки вытащи, холодно. И дергай почаще.

Савва прыгал, хлопая по себе рукавицами.

– Савва, утаптывай площадку. Петр Сергеич, неси к нему.

Лес раскололо машинное карканье, подхваченное вороньим. Взвился дымок. Не прекращая пляса, уминавшего снег, Савва приблизился к дереву и с силой трижды толкнул, потом добавил валенком. Снег осыпался, однако звезда осталась запорошенной.

Рогуля достал флягу.

– На, заслужил.

Тот просиял.

– Отскочи! – велел Кунцев.

Савва посторонился. Лесник ступал тяжело и на ходу примеривался. Пила заворчала, впившись в дерево. Пахнуло смолой. Рогуля с карабином в руке зашел сбоку и стал смотреть, как летят опилки.

– Цепь подтяни, – сказал Клейнмихель.

– Под руку не говори.

Вскоре Кунцев скомандовал:

– Отходим!

Он прикинул и подозвал Савву.

– Вот оттуда толкай. Помочь?

– Да не надо, – осклабился тот.

Савва налег плечом.

– Сука, куда! Ослеп?

Рогуля уронил карабин и метнулся прочь.

Он едва успел. Ель дрогнула, и Савва, уже никого не слыша, поднажал всерьез, так что она упала мягко, а подруги ее словно на миг расступились. Савва удовлетворенно вытер сопли, не видя за собой большого греха. Дядя остался цел.

Клейнмихель кое-как поковылял вдоль ствола. Нагнувшись, он вытянул карабин. Рогуля бросил его неудачно: под снегом скрывалось бревно, и ель повалилась крест-накрест, так что карабин угодил между молотом и наковальней. Что-то в нем сбилось. На глаз это было почти не заметно, однако Клейнмихель безошибочно поставил диагноз.

– Вот же ты стерва, – сказал он с некоторым удивлением.

Могло показаться, что речь о карабине, но Савва хорошо разбирался в интонациях.

– Что я-то? – проскулил он. – Толкнул, куда велели!

– Стерва, – повторил Клейнмихель и пошел к Рогуле.

Тот выставил руки и попятился.

– Но!

Клейнмихель остановился, сверля его слепым взором. Потом повернулся и зашагал обратно, на ходу вынимая охотничий нож. Возле верхушки он сел на корточки, сбил снег с коротких колючих ветвей. Звезда была перед ним. Зеленые лапки как будто ей поклонялись, воздетые в тупом благоговении. Клейнмихель снял рукавицы и погладил звезду.

– Что ты там делаешь? Не балуй!

Клейнмихель махнул ножом и отсек звезду. Из ствола потекла темно-красная кровь. Она лилась аккуратной струйкой, оставляя в снегу не пятно – ход, глубокий и узкий.

– Вот такая тебе Москва, – пробормотал Клейнмихель.

Лицо Рогули, и без того напоминавшее кирпич, уподобилось ему совершенно. Он пригнул голову, намереваясь броситься на Клейнмихеля, но Кунцев заступил ему путь.

– Остынь, Васильич. Беда будет.

Рогуля какое-то время стоял и не предпринимал ничего. Потом махнул рукой.

– Думаешь, ты меня наказал? – спросил он с горечью. – Нет, Петр Андреич. Ты всю область наказал. За свой карабин сраный.

– Да брось, – возразил Кунцев. – Елка знатная.

Савва все утрамбовывал снег – больше от холода, охлопывая себя по бокам и груди.

– Племянник твой вон замерз, – кивнул Кунцев. – Давай костерок построим, закусим. Еще тащить эту блядь, – он вдруг ожесточенно пнул поваленный ствол.

Рогуля глянул в небо. Начинало смеркаться. Клейнмихель рассматривал свой карабин. Он был отходчив, уже раскаялся и в оправдание старательно подчеркивал скорбь, намекая на новые и новые потери, якобы ему открывавшиеся.

– Где звезда? – осведомился Рогуля.

Клейнмихель дернул головой. Ушанка мотнулась. Рогуля двинулся мимо него, и Клейнмихель не выдержал. Оставив карабин, безусловно пришедший в негодность, он устремился следом в тайной надежде, что ущерб, возможно, не столь велик.

Звезда тонула в снегу. Кровь перестала течь. Рогуля взял звезду и начал вертеть в озябших пальцах. Она была холодная, кожистая, вся в мелких морщинах.

– Ну, точно не шишка, – изрек наконец Рогуля. – Какое-то мясо. Или гриб какой. Шут его разберешь.

– Откуда кровь-то? – Клейнмихель осмелился подать голос.

Рогуля пожал плечами.

– Бои здесь шли, – пробормотал он неуверенно.

Подошли Кунцев и Савва. Лесник присмотрелся, плюнул.

– И вправду выросла. Я-то думал, пионеры какие навесили.

– Разве теперь пионеры? – Клейнмихель пренебрежительно скривился. – Политика, цирк. Галстук наденут и накачиваются всяким говном. Или колются.

– Кривая она какая-то, – заметил Савва.

– А ты что хотел? В природе по линейке не бывает.

Кунцев, потерявший к звезде интерес, складывал костер: сучья снизу, лапник сверху. Савва снял рюкзак, развязал. Кунцев чиркнул спичкой.

– Вот, зажигалку возьми, – сунулся Клейнмихель.

– Мне не нужно, – ответил тот с ровной житейской надменностью. И действительно: каким-то чудом спичку не задуло, и занялось сразу. Рогуля выставил руки. Со стороны казалось, что он не то заклинает огонь и дым, не то извлекает их из земных недр. Савва шатался вокруг.

– Дядь Сережа, холодно.

Рогуля негромко выругался, налил ему. Савва выпил единым глотком. Угостились и остальные.

– Закуси, молодой, – буркнул Кунцев.

Рогуля посмотрел на звезду.

– Вот ее пожарь, – посоветовал он. – Прутик выломай и наколи.

– Да там отрава наверняка, – нахмурился Клейнмихель.

– Ничего! Не помрет! Кто тебе карабин-то спортил? Пусть искупит.

Савва глупо ухмыльнулся и поискал глазами. Прут нашелся быстро.

– А как же открытие, дядь Сережа?

Тот со вкусом понюхал хлеб.

– Какое тебе открытие? Никитич голову снимет за эту звезду. Что срезали. Незачем ему показывать. Вообще помалкивай.

– Это верно, – кивнул Кунцев.

Савва проткнул звезду прутом. Пискнуло, но звук был мертвый, резиновый. Савва присел у костра и сунул ее в пламя.

– Выше держи, дурак! Угли будешь жрать.

– Это, дядь Сережа, закуска. А закусить-то и нечего.

– Сопьешься через год, – Рогуля нацедил полстакана. – Или через два. Потом не плачь.

Кунцев угрюмо смотрел, как жарится звезда. Местами она лопнула, и выступили желтые капли. Потянуло печеной рыбой.

– Коммуняки, – брякнул лесник ни с того, ни с сего. – Давай, Савва, жри вражье сердце.

– Не сердце, а печень надо, – назидательно поправил Клейнмихель.

– Так поищи, – предложил Кунцев. – Вон пила.

– Что тебе коммуняки-то сделали? – спросил Рогуля. – Плохо тебе с ними жилось?

– У меня дед был казак.

– И что с ним?

– У них спроси, – Кунцев выпил отдельно, ни с кем не чокаясь. Шмыгнул носом: с тепла тот снова потек.

Савва отвел звезду от огня, поднял и прищурился. Звезда дымилась. Она совсем съежилась и стала губчатой. Савва думал, что образуется корочка, но звезда пропеклась равномерно.

– Если и была отрава, вся вышла в пар, – авторитетно изрек Рогуля.

Савва вылил стакан в глотку и сунул звезду в рот. Широкая пасть куснула лишь раз и отхватила добрую половину. Морща лоб, Савва начал жевать. Это длилось недолго, так как в его лошадиных зубах звезда очень быстро рассыпалась. Савва порозовел, а Кунцев хмыкнул. Ему не понравился этот румянец. Он был не морозный, а словно угарный. Глаза у Саввы заблестели, и губы тоже – залоснились, подумал Клейнмихель.

Савва выпрямился во весь рост. Слишком плавно, как показалось всем – не шевельнув руками, с бесстрастным лицом. Он замер, глядя в лес и почти не мигая.

– Ты чего, Савва? – насторожился Рогуля.

Тот не ответил. Кунцев и Клейнмихель смотрели выжидающе. Рогуля подступил ближе, легонько пихнул Савву. Вокруг вдруг завыло: коротко, почти квакнуло.

– Увидел чего? – Рогуля огляделся, но Савва молчал. Теперь он слегка улыбался, самыми краешками вывернутых губ.

Вой повторился, уже протяжнее. И повалил снег – все сразу. Кунцев, сидевший на корточках у костра, вскочил.

– Волки, – сказал он.

– Здесь огонь, не посмеют, – хрипло успокоил Клейнмихель.

– Савва, что ты молчишь? – Рогуля толкнул от души, но Савва только качнулся.

– Костер прогорит сейчас, – Кунцев заозирался, встревоженный синью, которая с каждой секундой делалась гуще. – Бежать надо. Ну-ка, Петр Андреич, заведи пилу.

Пила не завелась. Клейнмихель дернул раз шесть.

– Карабин, – пробормотал он чуть слышно.

– Савва, да очнись же! – Теперь Рогуля тряс его, и Савва не подавал признаков жизни. Он улыбался и смотрел.

Кунцев выдернул из костра тлеющий сук. Вой умножился: их окружали. В чаще мелькнули желтые точки. Клейнмихель вскинул карабин и тут же опустил.

– Разорвет, – сказал он. – Как пить дать.

Лесник прикидывал в уме.

– Не добежим, нет.

– У меня нож, – напомнил Клейнмихель.

– Удачи, – отозвался Кунцев.

– Бегите, – негромко молвил Савва, медленно снял рукавицы и начал расстегивать тулуп.

– Слава Богу, – Рогуля облегченно вздохнул. – Теперь и вправду можно идти.

Но Савва покачал головой. Он всматривался в прежнюю точку. Рогуля проследил за его взглядом и моментально увидел волка. Тот стоял, погруженный в снег. Рогуля откуда-то знал, что лапы его чуть расставлены.

– Бегите, я задержу, – Савва стал стягивать свитер. Тулуп уже валялся в ногах.

– Васильич, быстрее! – позвал Кунцев. – Они повсюду!

В чаще зажигались огни – слева, справа. Волк, подобравшийся ближе прочих, коротко проблажил, не размыкая зубов. Кунцев ни разу такого не слышал, но мало ли, что бывает. Клейнмихель, уморительно короткий и толстый, выставил нож.

Савва сбросил рубашку и стоял голый по пояс. Рогуля попятился. Разведя локти, Савва взялся за грудь и рванул в стороны. Дохнуло жаром.

– Идите! – гаркнул он.

Забыв о волках, Клейнмихель и Кунцев смотрели, как Савва заводит правую руку внутрь и вынимает сердце. Оно горело ярче прожектора, ярче солнца. Савва поднял его над головой, и пятачок перенесся из ночи в день. Волк, уже устремившийся к Кунцеву, отшатнулся, присел, поднял лапу и зарычал, поднимая фиолетовую губу. Но от Саввы так сильно разило кровью, что он поневоле смолк и начал жадно принюхиваться. Савва повернулся вкруг оси. Сердечный луч осветил дорогу с еле видными следами. Кунцев опомнился первым и бросился бежать, не говоря ничего. Рогуля выдернул из-за ремня топор и стоял бестолково. Клейнмихель стал отступать вслед за Кунцевым – только задом, проваливаясь и держа перед собою нож. Кунцев двигался тяжелыми скачками. Тропа, расстилавшаяся перед ним, отсвечивала алым. На Рогулю прыгнул волк; тот вскрикнул, запустил в него топором, и Савва мгновенно поворотился. Волк, ослепленный, метнулся прочь; Рогуля же с глухим монотонным ревом поспешил за остальными.

Кунцев не соображал ничего. Над его головой гулял луч, туда и сюда; потом до него донесся яростный рык. Столб света дернулся в небо, и снежное просо заискрилось.

Клейнмихель и Рогуля вскоре настигли лесника. Показалась белая грунтовка и лесовоз на ней. Вновь резко стемнело, и Рогуля оглянулся. Луч стоял вертикально и шарил по небу. Из леса летели визги, мешавшиеся с урчанием. Луч повалился и через секунду погас.