Читать книгу "Деревянные лошадки Апокалипсиса (сборник)"

Мистер Оккам

Лысый, Крашеный, Завитый и еще один, Сердитый, остановились перед богатым особняком. Тот имел форму раскрытой книги с ученой совой. Стемнело, зажглись фонари. Светились и окна по паре штук на страницу. Каштаны, продуваемые осенью, шелестели и перестукивались. В палисаднике там и тут торчали садовые изваяния: кошки, собаки, фламинго, слоны и отдельный гиппопотам, служивший фонтаном. Латунная табличка на двери гласила: «Натуралисты – стихи и проза». Рядом висел тяжелый молоток.

Все четверо знали, что обратного хода не будет. В том и таилась остротá этой изысканной забавы, которая была интереснее рулетки, тоньше альпинизма, опаснее рыбы фугу. То был удел немногочисленной творческой аристократии, сюда наведывалась соль соли земли при том, что вход оставался бесплатным.

Восемь рук сложились сложным бутербродом, который провалился и разломился под дружный выдох. Так делают себе на счастье перед премьерой молодые актеры.

Все полезли за пазухи, достали рукописи. Лысый взялся за молоток и в последний раз оглянулся. Сердитый смотрел в сторону, Завитый кивнул, Крашеный облизнулся. Три ровных удара отозвались не то похоронным звоном, не то сгустившейся дробью могильной земли. Тут же полил дождь, а рыхлые небеса прорезала молния, подчеркнуто задержавшаяся. Жеманно мяукнул флюгер. Дверь распахнулась на громовом раскате.

– Ах-ха-ха-ха! – прогремел исполин в белой тунике, венке и парчовых крыльях. – Ха! – Он воздел руки. – Входите. Не часто отважные мушкетеры пера навещают сию обитель! Прошу в процедурную.

Он повернулся и пошел; крылья сидели прочно, имея в себе литой каркас. Изрядная тяжесть! и человек в тунике ступал размороженным мамонтом. На ходу он приотворил какую-то дверь и пригласил всех по очереди заглянуть. В щели виднелся стол, заставленный яствами.

– Лауреату, – подмигнул архангел. – Но обычно все достается мне и собакам. Идемте дальше. Отрадно видеть, что натуралисты еще не перевелись, но готовы перевестись. О животных нынче пишут редко. Оно и к лучшему! Смотрите, как здесь по-домашнему скромно. Мы обходимся простенькой печью. Никаких крематориев и траурного фанфаронства! Тут не фантастика, не поэзия, не дамская проза. И пусть, – он доверительно улыбнулся процессии. – У тех, кто пишет о животных, о братьях наших меньших, о всяконьких мышках, бабочках и гусеницах пышных, щетинисто-щеточных, бархатистых, шипастых и ядоносных, уготовленных кокону и обреченных… простите, я увлекся. Короче говоря, писатели о животных имеют серьезные шансы сохранить жизнь.

Натуралисты тянулись за ним. Лысый поминутно оправлял пиджак, на вид пропущенный через жевачнейших коров, да не однажды; пиджак был короток. Лысый спешил за ряженым архангелом, кругля глаза и делая бровки домиком, а губы трубочкой. Крашеный широко улыбался, измятый не одеждой, а лицом; его пшеничный полубокс пламенел в свете настенных факелов. Сердитый немного отстал и выглядел не столько разгневанным, сколько жалостно увлеченным; похоже, в нем возрастал сарказм; он шествовал пузом, его ширинка начиналась огромной пуговицей, подобной паровозному фонарю, и завершалась параллельно земле между ног, исчезая там по гиперболе. Завитый шагал размашисто, чуть враскоряку загребая ногами, готовый все порешать и наладить.

– Я мистер Оккам, – представился, обернувшись, архангел и остановился у двери неприглядной, оцинкованной. – Надеюсь, вам незачем объяснять смысл псевдонима. Он напрямую связан с ликвидацией необязательных сущностей.

Хозяин посторонился и сделал учтивый жест. Помещение немного напоминало конференц-зал. Кресел, правда, был выстроен на возвышении всего один ряд, а ниже тянулись стоки, соединявшиеся в слив. Сами кресла оказались стальными, с цепными фиксаторами.

– Располагайтесь, – пригласил Оккам.

Он подошел к столу и отбросил простынку, обнажив всевозможные орудия, инструменты и механизмы. Некоторые были созданы для убийства изначально, другие имели иное предназначение, сельскохозяйственное и хирургическое в том числе, от чего представлялись еще более страшными.

– Итак, вы отважились явиться на высший и окончательный суд.

Оккам, поглаживая бороду, которой кроме как в классической словесности и не отпустишь, притиснул Лысого – тот несколько растерялся и перестал учитывать, что Рубикон позади. Защелкнув фиксаторы, архангел выполнил неуловимое движение и поиграл увесистыми крылами. Остальные натуралисты сидели смирно, хотя и несколько напряженно. Оккам, проверив замки, удовлетворенно вздохнул, отступил и привалился к столу.

– Итак, я вкратце напоминаю условия. Победителя, то бишь призера, он же лауреат, может не оказаться. Теоретически возможно и обратное: не будет аутсайдеров, хотя на моей памяти такого не случалось. Ваши шансы заведомо высоки. Вы отважились на риск, имея достаточную уверенность в удобочитаемости написанного. Судить, конечно, мне, но шаг показательный. Оценка будет выполнена стремительно и неотвратимо. Последнему даруется вторая попытка: он сможет уйти, если не будет уверен в качестве своего труда.

Архангел отвел тунику, под которой мелькнули домашние брюки, порылся в кармане. Отвернулся, поколдовал и выставил кулак с четырьмя спичечными головками.

– Читаю короткую.

Он поднес спички Лысому, и тот перестал делать трубочку. Взамен он преувеличенно оскалился и выцепил зубами крайнюю слева. Длинная. Короткую вынул Крашеный. Мистер Оккам забрал у него рукопись и присел к столу.

– Так, – молвил он, надевая очки. – Вы написали о вечной музыке лесного бурелома. Медведь… хорошо… дятел и сойка… Легкое шебуршание папоротника… Увы! – Оккам отложил бумаги вместе с очками. – Да не умножатся сущности без нужды!

Крашеный покрылся сырыми пятнами. Несвежие щеки тронул мгновенный грибок. С тех пор, как издательское дело поделили на Доминионы с архангелами на страже, он возлагал большие надежды на эту особую, почти не востребованную секцию, где собственно выбор жанра предполагал уже если не дар, то врожденную склонность.

Мистер Оккам взял топорик для рубки мяса, широко размахнулся и всадил аккуратно по следованию пробора. Пшеничные кудри наполнились давленой земляникой. Крашеный издал лошадиный всхрап и обмяк, стремительно пропитываясь красным: сначала пиджак в шершавую крупную клетку, далее – бархатные штаны.

– Вы думали, небось, что здесь какой-нибудь шуточный Доминион, – зловеще заметил Оккам. – Опрометчивое мнение!

Лысый был следующий.

– О, да у вас поэма! Еще и детская! Ребятам о зверятах. – Мистер Оккам вернулся за стол. – Позволю себе заметить, что вы ответственный и мужественный человек. Другой пошел бы в детскую секцию, там сплошное прекраснодушие… Но видно, что вам дороже истинная литература! Итак… сиянье солнца… танец рыб… примолк под листом белый гриб… Гражданская отвага, уважаемый, и верное служение музам заслуживают гибели легкой и быстрой.

Он дважды выстрелил, и Лысый ткнулся подбородком в развороченную грудь.

– Кусаем, – приказал Оккам.

Сердитый дернулся вперед, как делает хищный, проворный зверь. Комплекция не помешала ему преуспеть и вернуться в исходное положение со спичечной головкой в зубах. Архангел принял у него верительные грамоты и расположился читать. Сердитый смотрел, не мигая. На сей раз дело затянулось. Мистер Оккам перевернул страницу, затем следующую. На третьей отодвинул листы и свел брови. Воцарилось молчание.

– А ведь неплохо! – воскликнул он наконец. – Даже и ничего! Но сами понимаете… когда доходит до искусства, возможны лишь степени превосходные. А здесь, – он постучал по рукописи согнутым пальцем, – мы наблюдаем плоды усердного труда, не лишенного искры, который в иных условиях сочли бы похвальным, но…

– Постойте, – сдавленно рыкнул Сердитый. – Нельзя же так!

– Только так и можно, – утешил его мистер Оккам и метнул кинжал.

Тот вонзился в объемное брюхо. Архангел вскочил, схватил со стола чайник с крутым кипятком. Разжал Сердитому челюсти, пока тот еще не умер, и стал заливать.

– Это особенное воздаяние, – приговаривал он. – Специально для тех, которые неплохо и ничего… Самая сволочь!

Сердитый булькал, хрипел и клокотал. Пуговица щелкнула, отскочила. Когда он затих, Оккам поставил чайник на место и потер руки.

– Ну-с! – обратился он к Завитому. – Судьба распорядилась так, что вы оказались последним. Процедура обязывает спросить, готовы ли вы пройти испытание. Пример ваших товарищей может побудить вас изменить первоначальное намерение. Что скажете?

Завитый сидел белее мела, но стоически улыбался. Он вздохнул и скосил глаза на свой манускрипт.

– Все мы служим одному делу, – изрек он хрипло. – Я готов.

Гонору у него поубавилось, и Завитый отводил взгляд от недавних спутников.

Мистер Оккам медленно улыбнулся. Он погрозил пальцем и покачал головой.

– Я раскусил вас, – молвил он. – Я вижу вас насквозь. Да, вы действительно преданы литературе. Вы пойдете ради нее на костер и на плаху. Вам очевидно, что я не могу не учитывать вашего героизма. Это богатое содержание, которое не может не отразиться в форме. Есть все основания полагать, что ваше произведение окажется вещью достойной.

Архангел забрал рукопись, уселся поудобнее, развернул и погрузился в чтение.

Через минуту он поднял голову и глянул поверх очков.

– Мда.

Мистер Оккам перебросил лист, второй. Всмотрелся, поджал губы, перешел к четвертому.

– Мда.

Он недоверчиво заглянул в конец.

– Ну и ну, – сказал наконец мистер Оккам.

Поднявшись, он рассеянно пробил завитую голову молотком и скрылся в соседней комнате. Вскоре зашумела вода, и он вернулся без крыльев, но в фартуке, вооруженный шлангом.

© октябрь 2013

Небесный транзит

Пятилетнюю Настю застукали в туалете, наедине с Пашкой. Они сами подозревали, что занимаются чем-то нехорошим, но кабинки были без задвижек. На дверцах остались следы от саморезов: эти дверцы готовили на заказ, специально для детских садов, но кто-то чего-то не учел, и задвижки первоначально приладили, не утруждаясь задуматься о травмах, возможных в запертых кабинках, когда каждая минута дорога, и прочих вещах, за которые воспитательницы отправятся под суд. Поэтому задвижки поспешили убрать.

Надо было торопиться, пока старшая группа репетировала танец снежинок.

Настя отпросилась в туалет первой, а Пашка – следом.

Они еще утром задумали свое дело.

Настя сняла трусы, и Пашка тоже. У Насти смотреть было не на что, зато у Пашки болталась забавная висюка, и Настя, когда их застали за этим занятием, присела на корточки, чтобы все хорошенько рассмотреть.

– А что это тут такое? – закричала уборщица в жестком синем халате и затопотала кривыми ногами. – А что это вы придумали?

Она кричала басом, и крик разносился по всему корпусу. Казалась, что ей мало и она сейчас дополнительно загремит ведром. Эхо летало по коридорам, как страшный воздушный шар.

Воспитательница, бросив все, прибежала на шум; за ней пришли еще две.

– А что это тут такое? – взвыла воспитательница, в точности повторив вопрос уборщицы, который повис без ответа, и вопрос воспитательницы тоже повис, растекаясь под потолком невидимой тяжелой пленкой.

Настя, белая, как мел, натягивала трусы, которые перекрутились жгутом. Пашка стоял столбом и полностью свелся к своей висюке, оставив ее в числителе при нулевом знаменателе. Делить на ноль нельзя! Ни слова больше не говоря, воспитательница схватила их за руки и потащила в приемную, к заведующей; той не было на месте, и все трое остановились на зеленом ковре.

– Натяни штаны! – голос воспитательницы выстрелил, словно плюнула кобра. – Вы что, – зашипела она, – вы разве не знаете, что от этого бывает самое страшное? – Она оттащила Пашку на диван, вернулась к Насте и загнала ее в угол. Тихо, чтобы Пашка не слышал, она уже не зашипела, а затрещала глухим и мертвым треском, с каким лопаются под ногами сухие ветки: – От этого бывают дети! Ты понимаешь, что от этого бывают дети? У тебя вырастет живот, а потом пойдет кровь, и ты разорвешься…

…Пашку потом пугали другими, не менее жуткими вещами. Ему говорили, что от таких опытов случаются смертельные болезни, и его висюку отрежут ножницами и бросят в ведро.

Вокруг детского сада постоянно ошивались бродячие, плешивые псы, и Пашка понимал, что висюка достанется им.

Настя и Пашка больше не разговаривали друг с другом, хотя какое-то время и продолжали ходить в детский сад. Они боялись поговорить – иначе, сопоставив услышанное, сумели бы вывести, что дети и есть болезнь. Которая, правда, касается Пашки неизвестно каким боком, потому что разорвет только Настю.

Настя все время думала о словах воспитательницы и последствиях ознакомительного свидания с Пашкой. Потом у Насти начал расти живот, и она пропала. Ее перевели на домашний режим, оставляли с бабушкой, а бабушка, озабоченно приговаривая что-то, знай варила ей кашу и читала разные безобидные книжки о животных.

Живот рос очень быстро; за первую же неделю он увеличился до того, что это стало вполне заметно. Бабушка залепетала что-то о возможных глистах, о запоре, но мама Насти была стреляный воробей. Сразу сообразив, что к чему, она поволокла Настю в женскую консультацию. Папа отправился с ними и ждал-курил на улице, пока докторша занималась осмотром Насти.

Самой Насте так и не объяснили, что означает ее живот. Она, впрочем, догадывалась, потому что отлично усвоила слова воспитательницы и с ужасом ждала, когда ее разорвет с кровью.

Она размышляла над этим постоянно – играя в зайца и собаку, смотря телевизор, гуляя с родителями во дворе, в тени, подальше от посторонних взглядов; она думала об этом перед сном и вспоминала сразу, едва просыпалась.

Теперь, когда они куда-нибудь ездили всей семьей, Насте сразу уступали место в автобусе и метро, и трудно было понять, чем это вызвано – ее малым возрастом или ее внушительным животом. Живот в скором времени увеличился настолько, что перетягивал Настю, и ее уже никуда не выпускали, заставляли лежать на спине. Она словно удвоилась, и одна половина была, если можно так выразиться, проработанной и продуманной, тогда как вторая представляла собой округлое образование, заготовку, болванку, из которой еще только предстоит вытесать что-то вроде былинного богатыря наподобие тех, что вырезывали из пней неизвестные благоустраиватели двора.

Когда вдруг отошли и потекли по ногам воды, Настя ударилась в слезы, думая, что это уже кровь и ничуть не смущаясь тем обстоятельством, что жидкость не красная. Вызвали машину, и Настю отвезли в родильный дом, где она и сама не так давно родилась. Это было неподалеку, через две улицы.

Все, что происходило в том доме, Настя запомнила плохо. Во-первых, она была насмерть перепугана, а во-вторых, ей постоянно совали какую-то маску и приказывали дышать одурманивающим газом. Поэтому она, лежа на клеенке, видела только докторов, которые смотрели ей между ног и держали наготове чудовищные стальные инструменты. В полубреду Насте почудилось, что это были топоры, ножи и лопаточки, какими берут куски торта.

Маму и папу переодели в белые халаты, обули в голубые бахилы, а лица закрыли масками, и еще надели на них колпаки, после чего они стали похожими на ледяных злодеев из полярных сказок. Им разрешили присутствовать, но Насте от этого не было легче, только хуже. Живот, вздымавшийся перед ее глазами горой, колыхался и ходил ходуном.

– Сама справится, – послышался участливый голос, приглушенный маской. – А ну-ка тужься! Как на горшке! Давай-давай-давай!

– Головка уже показалась, смотрите, – докторша пригласила изменившихся маму и папу посмотреть.

Настя не понимала, что это за головка. И не видела угловатой, желтой головы с жидкими, клейкими, седыми волосами, которая уже почти вылезла вся и смотрела в эмалированный таз крючковатым носом.

– Теперь плечи – и дело, считайте, готово, – приободрила родителей докторша.

Настя взвыла медвежьим басом, потому что ее резануло болью. Она понимала, что в этом и состоит разрывание пополам, но эта мысль утонула в море спасительных галлюцинаций.

Плечи – покатые, старческие – выскользнули наружу, а за ними и вся старушка, Марковна.

– Это Марковна, – убежденно сказала медсестра.

– Павловна? – озадаченно поправил ее папа.

– Нет, Марковна.

Старуха, скорчившаяся на полу – голая, желто-коричневая, скользкая – стала отплевываться и низко, монотонно гудеть. Врачи подхватили ее под мышки и положили на каталку, прикрыли свежей простыней. Старуха жевала запавшим ртом и поводила глазами из стороны в сторону. Вдруг она тонко закудахтала, будто чему-то удивляясь и в чем-то осведомляясь.

– Марковна, – с умилением проговорила медсестра, достала чистую белую косынку и повязала старухе на голову. – Будете оформлять отказ? – голос ее посуровел.

Мама и папа, оглянувшись на потерявшую сознание Настю, поспешили согласно кивнуть.

– Спускайтесь в канцелярию, – подала голос докторша, закончившая хлопотать возле Насти.

– Как она? – шепотом спросил папа.

Та взяла обоих родителей под руки и вывела в коридор.

– Завтра выпишем, – ответила она лаконично. – Идите в канцелярию и оформляйте отказ от Марковны. Вам объяснят, как написать.

В канцелярии толстая женщина в шерстяном платье выдала папе и маме стандартные бланки, где нужно было указать не только паспортные данные, но и жилищные условия, совокупный доход, обязательство не посещать отказную юродивую и не участвовать больше в ее судьбе. Потом еще пришлось заплатить за какие-то услуги по переводу, и папе с мамой выдали маленькую квитанцию, похожую на те, что имеют хождение в прачечных и химчистках.

…Марковну, переодев в длинную рубаху и вытянутую кофту, поместили в пустую и холодную палату, где она посидела до вечера, бессмысленно глядя в окно на кирпичную стену соседнего здания. Привезли пшенную кашу, булку, жиденький чай; Марковна поела, окуная булку в стакан. Сунула ноги в больничные тапочки; с кряхтением поднялась и пошла гулять по коридору, держась за стеночку. Из горла у нее рвались удивленные воркующие звуки. Марковна давно высохла, теперь ее кожа была сухой и прозрачной, в многочисленных пятнышках-крапинках. Голове было тепло и уютно под косынкой, но тапочки холодили и без того озябшие ноги, так что Марковна время от времени переставала удивляться и принималась неодобрительно качать головой.

На следующий день ее увезли в специальный дом для отказных, приют-интернат. Старики и старухи бродили там, поминутно останавливаясь и созерцая непроницаемое пространство перед собой. Марковну посадили на пружинную кровать в общую комнату, где кроме нее жили еще и другие старушки, очень похожие на нее, но немного другие.

Марковна быстро освоилась на новом месте. Возможно, что она и не заметила вовсе, как ее куда-то перевезли и пристроили. Косыночку, кофту и рубаху отобрали, потому что они были больничные, даже со штампом; ей выдали новую одежду: бесформенное фланелевое платье с воротом и длинными рукавами, платок, войлочные тапки, тряпочные чулки. Исподнего в доме для отказных не давали, чтобы не осложнять уход ежедневной стиркой. Марковна, оставленная на кровати, немного посидела, а потом встала и пошаркала в коридор, глядя себе под ноги и ошеломленно бормоча свою окрошку. Она остановилась возле зарешеченного окна, но на белый свет не смотрела – все больше по сторонам, исподлобья, по-птичьи, пригнувши уже лысеющую голову.

Она простояла четыре часа; ее отловили, завели в палату, опять накормили кашей из большого ведра и дали стакан чаю. И булки кусок, пустой, без масла; Марковна вдумчиво и очень долго жевала эту булку, а потом стала крошить на пол и подзывать кудахтаньем домашнюю птицу, видную ей одной.

Марковну беззлобно выругали.

Марковна родилась во вторник, а умерла в четверг.

С утра приходили какие-то люди посмотреть на нее. Супружеская черта, иностранцы; они фотографировали Марковну, а потом рассматривали толстый альбом с другими фотографиями. Марковна теребила подол и не знала, что означало происходящее.

Гости о чем-то договорились, но их темное дело завершилось ничем. Потому что Марковна умерла, как умирали многие в этом приюте, то есть очень быстро и беспричинно.

Она прилегла полежать, прищурилась на фонарь в окне и сложила щепотью пальцы. Закрыла глаза на минутку и больше не открывала.

Она очутилась во тьме, которая только сгущалась от колючего блеска ослепительных звезд. Марковна висела, будто стояла; под нею не было опоры. Она была такой же, какой умерла: в приютской одежде и при платке. Огромное существо, похожее на Тигрокрыса из любимого мультфильма Насти и Пашки, выросло перед ней, заполняя пустынные окрестности без берегов и начал. Существо светилось северным сиянием, в руках у него был длинный меч. Марковна кротко стояла перед ним, чуть опустив голову.

Существо взмахнуло мечом и ударило Марковну по округлому темени. Все хромосомы Марковны слились в одну двойную спираль, прародительницу и первооснову спиралей. Одна половина обвилась вокруг меча, подобно древесной стружке, и стала наматываться на лезвие, так что Марковна расплеталась сразу вся, словно косичка. Другая половина сворачивалась в кольца и складывалась в пружину.

Довершив дело, существо не остановилось и все продолжало размахивать мечом без цели и смысла. Ленты, получившиеся из Марковны, ожили; из них получились две бледные змеи, мужская и женская.

Змеи вытянулись, потом сократились, благодаря чему на каждой образовалось сразу много горбов.

Они стремительно, но в то же время плавно и бесшумно устремились в разные стороны, и вскоре совершенно затерялись среди равнодушных светил.

(с) февраль 2006