Читать книгу "Деревянные лошадки Апокалипсиса (сборник)"

Пепельный сон

…в пароходы, в строчки и в другие долгие дела.

В. Маяковский

Я в жизни никого не убил, я оживлял.

Еще – исправлял и преображал.

Я оставляю эти записи для моралистов, которые, когда набегут, не упустят случая отпрепарировать мое злонравие в назидание и поучение. Мы договорились с Парамагоном, что он их не тронет, ему наплевать – я имею в виду мои записи, не моралистов. Что он сделает с последними – на то наплевать уже мне.

Парамагон – сверхъестественно хитрый маньяк из моего сновидения, извращенный старик с преступным прошлым. Когда он мне снился, я выслеживал его в Париже, на карнавале, в гуще костюмированной пантомимы, но Парамагон превратил все номера из моего телефона в мелко настриженную бумагу, а после подкрался, наряженный инвалидом без рук и ног, и похитил меня. За нами следили видеокамеры, попеременно превращавшиеся в мышей, оленей и крыс. Очевидно, я перебрал абсента в местном кафе.

Нынче Парамагон задумал казнить меня моим же способом: приготовить чернила. Он дал мне час, чтобы высказаться – чем я и занимаюсь. Я пишу кровью. Потом напишет он.

Итак, меня рискуют обвинить в убийствах. Они рискуют, не я, мне рисковать нечем. Они же находятся в шаге от пропасти, которая есть ловушка, ибо любое искреннее и глубокое заблуждение есть хищный капкан, из которого мало кто выбирается, пока не пробьет его смертный час, и даже после – если я не приду на помощь.

Мне исполнилось двадцать пять, когда я понял, что окружен смертью. Это знает любой идиот, но знание знанию рознь. Можно просто принимать к сведению нечто общеизвестное, а можно молниеносно вдруг пропитаться им до печенок. То, что никакой смерти нет, я окончательно осознал, когда ко мне заявился итальянский линкор «Конте ди Кавур», потопленный в Таранто в сороковом году, но до этого события оставалось еще далеко. А поначалу я впал в нешуточную депрессию. Нет, мне не хотелось повеситься, и я не попал в число соискателей принудительной госпитализации в сумасшедший дом. Назовем это иначе – глубоко и надолго подавленным настроением.

Вокруг меня начали умирать – родственники, друзья, знакомые. В этом не было ничего выдающегося: во-первых, я перешел в зрелый возраст, когда окружающим уже понемногу наступала пора; во-вторых, я попросту начал обращать на это пристальное внимание. Вероятно, я избыточно впечатлителен. И я не замедлил сказать себе, что человек не может исчезнуть вообще – так не бывает, не исчезает ничто, все где-то сохраняется, и прах переходит в четыре стихии, где из него формируется нечто новое. Но то, что это новое творится неизвестно для кого из существа, близкого мне, я воспринял как оскорбительное несовершенство. Если ваша родственница скончалась, нет ничего замечательного в том, что атомы, ее составлявшие, соединились в аминокислоты для какой-нибудь земноводной гадины или в материал для постройки башенного крана. Что их вдыхает неизвестная сволочь на другом краю света. И, отказавшись поделиться родными молекулами с этими посторонними сущностями, вы не совершите ничего противного ни природе, ни разуму. Напротив, это выйдет глубоко человечный поступок.

У некоторых народов существует обычай хоронить своих близких поближе к дому, во дворе. Это шаг в правильном направлении, но лишь полумера, его недостаточно. Впрочем, я тоже не до всего дошел сразу. Начинал я с обычного хранения пепла. В этом нет ничего противоестественного – напротив, понятное и похвальное желание удерживать поблизости частицы дорогого человека. Многим, однако, такое не по душе. Я не дурак, я мигом сообразил, что натолкнусь на яростное противодействие, стоит мне заявить о моем намерении. Поэтому я не препятствовал похоронам, а после тайно изымал сосуды и прятал в доме. Жизнь продолжалась заведенным порядком, и через десять лет вокруг меня не осталось никого. Последней сгинула бабушка: единственный случай, когда я ощутил за собой некоторую вину, потому что она скончалась на месте от сердечного приступа, когда ненароком наткнулась в глубинах дивана на урну с пеплом дедушки, ушедшего от нас двумя годами раньше. Да, я оказался не вполне осторожен и допустил промах. Бабушка придерживалась традиционных взглядов на похоронные правила – увы, традиция редко тождественна истине. С другой стороны, все получилось к лучшему, нам с ней повезло. Именно неприятный осадок, оставшийся во мне после ее кончины, вывел меня на новый уровень, потому что я сильно переживал и мечтал исправить содеянное. Но бабушки не было, исправить нечего – так мне казалось. Между тем воображение уже подспудно работало.

В какой-то миг я решил, что праху незачем просто стоять без дела. С моей стороны было эгоистичной ошибкой вообще изымать его из мирового круговращения. Это становилось противным природе. Сперва я придумал добавлять его в пищу, брал по щепотке, смешивал с приправами, мукой. Выпекал сырники, блины, присыпал супы, и в этом был очевидный смысл. Мы все состоим из того, что съедаем; нас образуют котлеты и яблоки, это строительный материал. Я подумал, что намного благороднее быть образованным собственными предками, выстраиваться из их личных молекул. При этом я был далек от каннибализма, до которого мог бы додуматься человек извращенный и вороватый: ведь забирать живой строительный материал – банальная кража, а точнее – вооруженный грабеж. Ограничиваясь прахом, я никого не обкрадывал. Некрофилии в моих действиях не было тоже: я никогда не занимался оплодотворением мертвого, мне хотелось подарить новую жизнь ему самому, хотя бы в составе лично меня – тоже, к сожалению, не вечного. Представление о собственной смертности являлось еще одним моим заблуждением – к счастью, временным. Пока я не вспомнил, что в начале было Слово.

Мне не хочется лишней выспренности, нет никакого желания распространяться о слове, о плоти и о том, как одно превращается в другое. Скажу только, что – по моему глубокому убеждению – возможно и обратное событие, то есть плоть может превращаться в слово. Очевидно, это вообще циклический и бесконечный процесс вечного взаимного перехода. Короче говоря, я приготовил мои первые чернила. Основа была проще некуда – склянка, приобретенная в ближайшем писчебумажном магазине. Туда я добавил чайную ложку двоюродного брата. Затем заправил ручку, каких давно нет, она завалялась у меня еще со школьных времен; заправил ее и написал первое слово: брат. Крупными буквами, на чистом белом листе. Не знаю, как долго я просидел над этим словом – полагаю, пролетели часы. Я читал его, перечитывал и пытался понять, что же это такое – только ли запись, слово, или отчасти самый мой родственник? Ведь он присутствовал в этом слове буквально, частицами пепла. Пепел лишен души, он не может быть моим братом, но я вложил в него душу, когда написал слово, причем не свою, а его, поскольку думал о нем, вспоминал его в мельчайших подробностях, во всех обстоятельствах жизни – на санках, в библиотеке, на рыбалке, на битом кирпиче в углу, под розгами, в постели, в петле, да мало ли где еще, где угодно. И все это через мое личное электричество сообщилось пальцам, неуловимо отразилось в почерке, в длине перекладин и высоте палочек. Но получился ли брат? Китайцы пишут один иероглиф десятками способов. Мои представления о брате, несомненно, сделались идеализированными, потому что мы склонны забывать дурное; мои воспоминания о нем не могли быть полными – даже если приплюсовать глубоко похороненные и неосознанные, ибо я не был им. И все-таки передо мной начертался мой брат, только лучше – моими стараниями.

Придя к такому выводу, я написал ему им же его новую биографию. Истина – собственно брат – одушевила слова, как и Господь называл себя истиной, распространяясь Словами. Бывают стихи о любви, написанные экскрементами; встречается и дерьмо, выписанное парфюмом.

После этого мне открылось предназначение, широкое поле деятельности раскинулось предо мною. Я переписал жизни всех, кто был мне дорог; затем взялся за посторонних. Я не грабил могилы, как мне приписывают в газетах; я воскрешал мертвых. О близких я написал на стенах убористым почерком, испещрив записями стены в доме от пола до потолка. Все они вернулись ко мне в преображенных версиях, во плоти. Об остальных я составлял рукописи; когда закончились почившие в бозе друзья и знакомые, я обратился к вовсе неизвестным – этих я попросту сочинял, как мне нравилось; надеюсь, что моими стараниями в мир явились привлекательные субъекты. Мне нравилось мое занятие, однако не покидало чувство, что я половинчат и ограничен в действиях. Полагалось идти дальше, хотя я не понимал, куда. В пищу я больше не добавлял никого, понимая, что этап самостроительства явился подготовительным и не может считаться идеальным решением. Я оставался смертным.

Новая стадия началась со знакомства с человеком, который слыл городским сумасшедшим. Летом и зимой, в любую погоду, он одевался одинаково – в трусы и майку; передвигался исключительно трусцой, был оснащен небольшим рюкзаком. Короче говоря, он постоянно бегал, никогда не ходил; бежал вразвалочку и неспешно, с неизменной трубкой во рту, и я удивлялся, как ему удается не сбить дыхание. Вид у него сохранялся устойчиво целеустремленным; казалось, будто он вечно торопится куда-то по делу, хотя никто никогда не замечал его в состоянии покоя – при покупке чего-нибудь, например, или просто на отдыхе. И вот однажды мне удалось заговорить с ним, благо я тоже бежал, догонял безнадежно удалившийся автобус. Какое-то время мы ковыляли бок о бок, и я ни с того, ни с сего представился, а он любезно ответил сквозь трубку, что является тем самым погибшим линкором «Конте ди Кавур». Он обречен оставаться в вечном движении, ибо линкору назначено плыть и плыть, и эта вынужденная беготня за многие годы сделалась ему в тягость. Конечно, ночами он обитал в доке или на рейде, однако в режиме бодрствования был обязан бежать. Плавать он, к сожалению, не умел. Эта история настолько меня поразила, что я пригласил его в док, то есть в гости. Линкор охотно согласился, и вскорости мы уже степенно беседовали у меня; Конте ди Кавур временами присаживался на край дивана, но не мог усидеть и минуты – вскакивал и принимался бегать либо по комнате, либо просто на месте. Его весьма заинтересовали мои записи на стенах; я объяснил ему, в чем дело. Он счел мою деятельность полезной и благородной; в свою очередь, линкор открыл мне глаза на удивительные вещи. Выяснилось, что к перевоплощению способны не только живые предметы, но и неодушевленные, причем животные, растения, люди могут переселяться в объекты, традиционно слывущие мертвыми. И наоборот. Это знание подспудно существует в человечестве, побуждая его нарекать человеческими именами средства передвижения – чаще всего водные, корабли и суда, но иногда – самолеты, мотоциклы, поезда. И в этом скрывается глубокий смысл, так как все эти механизмы наверняка кем-то были. Лично ему, моему собеседнику, крупно повезло – форма былого существования обозначилась в молниеносном милосердном откровении. Он узнал, что некогда был линкором. Это знание возвышало, но в то же время утомляло и обременяло, он очень устал быть кораблем и смутно подозревал, что судьба не случайно свела нас в моем дому. Он попросил меня подумать, нельзя ли что сделать.

Я долго не думал, решение отыскалось мгновенно. Вешаться он отказался по малодушию, поэтому я ударил его кухонным ножом. Линкор скончался через пару минут, и я смешал его кровь с чернилами. Тело спалил в печи – вообразите, она у меня есть; еще сохранились квартиры, где встроены не то чтобы полноценные печи, а кухонные плиты с настоящими дымоходами. Ими никто не пользуется, предпочитая современные заменители, однако и демонтировать такие сооружения влетает в копеечку. Обычно в них сжигают мелкий мусор. Я кстати подумал, что мелкого мусора, вообще говоря, не существует. Ничего мусорного на свете нет. Любое бытие является бесспорной ценностью; никто не знает, кем или чем был прежде так называемый мусор. Все материальное, до чего можно было дотронуться, сделалось для меня важным, даже воздух, и только вакуум оставался предметом ненависти. Я не терпел пустоты небытия. Мне пришлось разрезать линкор «Конте ди Кавур» на мелкие части, в ванне; я радовался, что напоследок этот славный корабль переместился в среду, напрямую связанную с водой, пусть и не сильно похожую на порт. Потом я сжег останки. Пепел мне не понадобился, у меня была его кровь, субстанция намного мощнее. Я долго думал, что написать об этом линкоре – записался в библиотеку, перерыл Интернет, собрал материалы, объединил их с тем, что мне было известно о жизни этой сущности в человеческой оболочке, то есть переодел в нижнее белье и вывел на улицу. На жизнеописание ушла добрая пачка бумаги.

Затем я какое-то время отдыхал от трудов и видел, что все это хорошо. Я любовно гладил посуду, мебель и постельное белье, пытаясь вообразить, кем они были раньше. Сидел у окна и пробовал угадать в прохожих былые бутылки, сапоги, таблетированные лекарства, презервативы, комплексные обеды, боевые ракеты и прошлогодний снег. Очень часто мне чудилось, что я попадаю в самую точку. Очевидно, мне что-то подсказывало выражение их лиц. Все эти люди, на мой взгляд, бродили глубоко несчастными. Моя задача заключалась в исправлении несовершенства – я был готов заниматься этим, насколько меня хватит и отдавая отчет, что мне не под силу преобразить целый мир. Ничего не поделать, я с этим смирился; быть светлым лучом – тоже большая удача, мало кому выпадающая.

В моей округе стали множиться события, именуемые исчезновениями. За каждым таким сообщением по умолчанию значилось: убийство. В надежде вскрыть это недоразумение, я даже наклеил для себя лично новые обои; пришлось положить их поверх дяди и прапрабабушки. Дядю я, честно сказать, недолюбливал, а прапрабабушку не знал совершенно и написал о ней чистый вымысел: прекрасный, безусловно, и ставший правдой, но все же я мучился ощущением, что это совсем, совсем не она. Одна стена сделалась чистой, готовой к автобиографии – время, впрочем, еще не пришло. Я трудился, не покладая рук. Грубо выражаясь, хватал первого встречного, кто имел счастье зазеваться; тащил к себе, сливал кровь – ну, и дальше все шло заведенным порядком. Я превращал похищенных в согласии с моими собственными прозрениями на их счет. Иногда получались высшие существа, иногда – примитивные гончарные изделия. Выпадали дни, когда я оставлял в покое живых и брался за вещи: что-нибудь разбивал, ломал, сокрушал; чаще – из личного имущества, но иногда выходил во двор, по ночам. Я расколотил лобовое стекло соседского автомобиля, сломал молодую березу, поджег помойку, бросил камень в витрину цветочного магазина. Забирал крохи, приносил домой, растворял, размалывал или сжигал, писал истории. Береза, например, у меня превратилась в балерину, которая либо уже жила, либо где-то, как я надеюсь, подрастает – я не сумел разобраться в эпохе, мне не всегда это удавалось.

Покончив с предметами, я возвращался к людям, но нельзя объять необъятное. Между тем вокруг меня сжималось кольцо. Я это чувствовал. В обществе росло недовольство моими действиями. Было ясно, что меня ищут и рано или поздно найдут. Не скажу, что это сильно страшило – скорее, печалило, потому что я еще не уяснил всего. Да, я постиг, что смерти нет, но она оставалась загадкой и продолжала орудовать в мире; я увлеченно расписывал жизнь, превращая ее в радугу; бытие за гранью, увы, оставалось предметом сомнений. Я чувствовал, что имеется что-то еще. Очень многое разъяснилось с появлением Парамагона. Тем, кто с нетерпением ждет его торжественного выхода на сцену, я сразу скажу, что его, в общем-то, здесь нет нигде – во всяком случае, в поле человеческого зрения. Повторяю: он образовался во сне. Сон мне отлично запомнился, что показательно само по себе. Кем он был – о том я уже написал; давным-давно над ним устроили самосуд, спалили заживо и развеяли по ветру. Парамагон существовал материально в каких-то электронах, которые по сей день вращаются неведомо в ком и чем; он не расстроился и не стремился восстановиться, собрать себя по частям. Похитив меня в карнавальную ночь, он объяснил мне под пытками – это меня он пытал, не я его, такой уж был субъект, я простил ему – что к воплощениям способны явления, события, процессы и вещи, осмыслить которые я пока в принципе не могу. Он в его нынешнем состоянии относится к их сонму. Если я хочу знать, о чем идет речь, мне следует переселиться к нему поближе и не спешить обратно. Парамагон не первый год следил за моими исканиями, испытал нечто вроде сочувствия к моей пытливости и намерен помочь. Он сам напишет меня, но не здесь. Он предоставил мне время, чтобы я рассказал о себе и о нем тем, кто явится ко мне с ордером – столько, сколько эти безусловно ограниченные люди в силах вместить.

Именно этим я занят сейчас и уже заканчиваю. Во мне почти не осталось крови. Стена уже вся исписана. У меня есть просьба: по прочтении отделить обои со мной со всей возможной аккуратностью, чтобы не повредить дядю и прапрабабушку. Все-таки мне их жаль. Я советую применить нагревание паром.

Что до меня самого, то я вскорости перемещусь к Парамагону. Он уже пишет – возможно, даже и написал. Я приду к нему и сяду читать. Собственноручное творчество – это прекрасно, но иногда отчаянно хочется выяснить, каким ты выглядишь со стороны.

© январь 2012

Оскары для дельфинов

Затянутый в ярко-оранжевый надувной жилет, маленький Оскар напоминал буй – а может быть, бакен. Он терялся в жилете, преображался в дополнение к жилету, делался его функцией. Благодаря Оскару жилет приобретал свойство перемещаться в заданном направлении.

Оскар топтался при лесенке, спускавшейся в продолговатый бассейн. Инструктор, затянутый в гидрокостюм, прохаживался тут же, и кафель салатного цвета располагал к спокойствию. В стороне стояло пластиковое ведро, откуда попахивало рыбой.

Еще дальше, ближе к стене, стоял мольберт. Служители сменили лист, вымыли кисть, и теперь она лежала поверх ведра с синей краской.

Из жилета послышалось:

– Гай порисует?

– По настроению, – отозвался инструктор. – Ну, что же ты, боишься? Хочешь, вместе?

Русая голова дернулась:

– Нет, я сам. Я Гая не боюсь, просто вода холодная.

Инструктор улыбнулся:

– Не выдумывай. Вода – кипяток. Разве Гай согласится плавать в холодной воде?

Оскар повернулся к воде спиной, взялся за перила, погрузился по кромку жилета, оттолкнулся. Оранжевый цветок с головой в сердцевине, похожий теперь на пирожное, закружил по водной поверхности. Круги расходились, как по виниловой пластинке. Помещение наполнилось эхом.

Инструктор оглянулся, махнул рукой. В конце вольера поднялась решетка, и к Оскару бесшумно устремилась серая тень. Тот еще ничего не заметил и только вертел головой в поисках Гая. Гай вынырнул сюрпризом, скалясь в улыбке, и радостно застрекотал.

– Привет, Гай! – крикнул инструктор. – Молодец! Рыбы хочешь? Потерпи. Сначала поиграй с Оскаром.

– Покормите его! – заступился за Гая Оскар.

Гай танцевал на хвосте, образуя вокруг себя водоворот нетерпения. Инструктор запустил руку в ведро, вынул тушку, подступил к Гаю, подразнил его. Бросил, отступил; Гай кувырнулся в воду с тем, чтобы секундой позже вновь заплясать перед ведром. Инструктор покачал головой и вместо рыбы протянул ему мячик. Гай ничуть не расстроился. Мячик описал дугу и шлепнулся рядом с Оскаром; Гай знал, что делать, и уважал правила. Он не погнался за мячиком, как поступил бы дурной пес, а вместо этого развернулся к Оскару и, как умел на плаву, замер в ожидании.

Они поиграли в некое подобие волейбола, потом занялись плаванием. Гай, разумеется, катал Оскара. Тот уже научился держаться, хотя о том, чтобы стоять у Оскара на спине, как это делал инструктор, не могло быть и речи. Иногда случалось и соскользнуть, но жилет выручал, а Гай, потеряв седока, моментально тормозил и мчался обратно, на выручку, и радовался воссоединению не меньше, чем Оскар.

Инструктор стоял, скрестив руки. Он поглядывал на часы, мимо прошел уборщик в халате и при зеленой швабре.

– Прямо ему курорт, – усмехнулся уборщик

– Вы о ком?

– Да все равно, – уборщик пошел дальше.

Инструктор вздохнул. Он не понимал, чем недоволен этот убогий и чем ему было плохо, что кому-то курорт. Для такого весь мир – господская усадьба, которую хорошо бы спалить. Инструктор пообещал себе, что завтра этого придурка здесь не будет.

…Но выгнать уборщика не удалось. Оказалось, что он не уборщик, а пациент, явившийся с трудотерапии. И шел он в другое место, а как попал в дельфинарий – выяснить не удалось. Инструктор понял, что сам же и виноват, не должен был пропустить, и очень хвалил себя за сдержанность, так как начал издалека и не успел перейти к обвинениям. Уборщик был важной персоной, других здесь и не держали, так что инструктор мог сам стать уборщиком, и в этом ему еще повезло бы.

Все это раскрылось позднее и большого значения не имело. Хуже было то, что не заладилось с Гаем. Тот отказался рисовать. Гай так и не взялся за кисть, хотя его слезно упрашивал Оскар, и в итоге сеанс – или сессия, как выражаются специалисты – принес больше вреда, чем пользы. Оскар пришел в подавленное настроение, тогда как задачей стояло обратное.

Клара, отвечавшая за Оскара, устроила инструктору выволочку.

Инструктор отбивался:

– Дельфинотерапия – процесс двунаправленный. Клиент подпитывается, но и дельфин подпитывается. У Оскара депрессия, и Гай ее чувствует. Если на то пошло, то претензии не ко мне, а к вам. Почему мальчик, лечение которого поручено вам, испытывает дискомфорт?

Клара не соглашалась. Она выглядывала из кресла, и жемчуг, нитью круживший вокруг ее морщинистой шеи, темнел от негодования. Руки были сцеплены на животе, и Клара вращала большими пальцами.

– Дельфины ваши, – твердила она. – Прекратите переводить стрелки. Вы должны содержать их в форме.

– Это вы переводите стрелки, – не сдавался инструктор. – Ладно бы на меня – на животное.

– Когда вы требуете денег, он у вас – разумное существо с потребностями. А когда речь заходит о результатах работы, он сразу животное…

– А вы не допускаете, что у дельфина тоже депрессия?

– Это я уже слышала. Он заражается от Оскара, и виновата я как лечащий специалист. Только Оскар уже миновал острую фазу, он проходит реабилитацию. Он вполне компенсирован, колебания настроения незначительны. Еще вчера все было прекрасно, дельфин рисовал, мальчик радовался…

– Быть может, Гай не заразился. У него, возможно, свое собственное расстройство.

– Не морочьте мне голову, – поморщилась Клара. – И даже если так, то это опять же ваша задача – оградить пациента от пагубного влияния. Если Оскар заразится депрессией от Гая, то это намного хуже. Да о чем мы говорим? Какая, к черту, у дельфина депрессия? – Она повысила голос.

– Точно такая же. Того же происхождения…

– Ну, тогда я приглашаю вас на ученый совет. С докладом о клинической депрессии у морского млекопитающего.

Инструктор усмехнулся:

– При подобном сарказме – какая может быть терапия? И какие претензии? Вы же не верите в чувства дельфина, значит – не верите и в его благотворное влияние. В таком случае пора прикрывать лавочку и не связываться с млекопитающими. Но вы на это не пойдете, уж больно денежная затея. А Оскар не первый у Гая, – со значением напомнил инструктор. – Гай привязывается, затем расстается. Не хочу сказать – он сознает, что его используют, но он ощущает зыбкость отношений…

– Неполноценность бытия, – скептически подхватила Клара. – Может быть, он не только рисует, но и книги пишет?

Инструктор покинул Клару в сильном раздражении. Клара была из тех, кого место не то что не красит, но портит. Было время, когда их мелкие стычки освежали; с годами, однако, они начали тяготить, причем обоих. В чем тут было дело, зачем они вообще ругались из-за бессмысленной ерунды, понять не удавалось. Единожды впрягшись в отношения полушутливого соперничества, они так и тянули лямку, а шутки кончились. Ничего серьезного, просто сделалось не смешно.

Оскар взрослел и показывал себя кляузником. Он был юн, но уже насобачился качать права. Нажаловался на Гая: дескать, тот не рисует, когда положено, не соответствует занимаемой должности. Гай, как и все, тоже имел право хандрить и капризничать. К сожалению, инструктор сам поймал себя в сети: наговорив с три короба о депрессии у дельфина, теперь он должен был принимать меры, доказывать, что разбирается в теме, раз уж позволил себе заехать в дебри.

Явившись – вернувшись – в питомник, инструктор сумрачно обратился к Гаю:

– Привет, Гай, вот и я. Ну-ка, дружище, колись и рассказывай, что на тебя нашло. Куда подевалось твое вдохновение?

Дельфин не выныривал, инструктор видел лишь спину. Гай медленно описывал круги, демонстративно не обращая на патрона никакого внимания.

Инструктор погрузил руку в воду, настойчиво взболтнул. Ответа не было.

– Гай, Гай, – укоризненно произнес он. – Это, брат, последнее дело – смешивать личное и общественное. Ты думаешь, я не знаю, в чем дело? Мы с тобой на работе, мы не можем себе позволить привязываться. Оскар – клиент, понимаешь? Сегодня он есть, а завтра его нет. У него психологическая травма, и ему совершенно незачем быть свидетелем твоего скверного настроения.

Дельфин соизволил всплыть. Он высунул морду. Как обычно, он улыбался, но инструктор знал, что это ничего не значит. Кошки тоже всегда улыбаются и вводят в заблуждение своих умиленных владельцев, способных переносить собственные глупые чувства на что попало, приписывать их животным и даже неодушевленным предметам.

– Давай договоримся, – продолжил инструктор. – Я обещаю поставить вопрос на собрании. Эта дура не хочет понять, что дельфин тоже нуждается в реабилитации. Дельфинотерапия – замечательное изобретение, но кто восстановит травмированного дельфина? Я поговорю об этом. Одно непонятно – чем восстанавливать тебя? Или кем?

Поглядывая на инструктора с надеждой, Гай застрекотал. Тот, сидевший на корточках, вздохнул и выпрямился, чуть поморщившись от ломоты в пояснице.

– Ясное дело, натянулся от Оскара, – пробормотал инструктор себе под нос. – Плюс личный опыт. Сорок расставаний – это не шутка.

«Может быть, лечить его какими-нибудь земноводными или рептилиями? – размышлял инструктор. – Надо попробовать. Остается надеяться, что уж они-то не привяжутся и не расстроятся, когда пробьет час разлуки. Впрочем, им незачем разлучаться. Хотя постоянство притупляет ощущения. В терапии важен элемент новизны…»

Пока он думал, Клара вела первичный прием. Беседа имела самый общий характер, обещая вылиться в договор о намерениях. От сварливости, которой Клара в последнее время злоупотребляла, не осталось и следа. Ее собеседники были чрезвычайно серьезны, отличались дотошностью, вникали в мелочи, по несколько раз повторяли одно и то же – приличные молодые люди, немного обеспокоенные, не расположенные шутить. Оба были высокие и тощие, один стригся коротко, другой завязывал жидкие русые волосы в хвост и носил очки.

– Насколько я понимаю, ваши отношения вас устраивают, – Клара говорила весьма осторожно и обтекаемо. – Сами по себе они не являются предметом неудовлетворенности, так?

– Конечно, не являются, – согласился стриженый. – Мы помолвлены и намерены обвенчаться.

Очкарик смотрел настороженно.

– Нам порекомендовали ваш центр по той причине, что вы уважаете суть отношений, так что занимаетесь их качеством.

– Совершенно верно, – кивнула Клара. – Права на личную жизнь никто не отменял. Наша задача – добиться, чтобы она была в радость.

Очкарик одобрил ее слова:

– Это внушает оптимизм. Еще встречаются случаи, когда… – Он сделал неопределенный жест.

– Вы можете не беспокоиться, – заверила его Клара. – Расскажите о вашей проблеме. В самых общих чертах. В деталях будут разбираться специалисты.

Ответил стриженый.

– Нарушение эрекции, – он произнес это со значением. – Она оставляет желать лучшего.

– У вас обоих или только у активного партнера?

– У обоих. Мы меняемся ролями.

– Мы слышали, что у вас разработаны уникальные методики, – вставил второй.

– Вы имеете в виду лечение детьми, – полуутвердительно ответила Клара.

– Именно, – первый поправил очки, сделал паузу. – Предугадывая ваши сомнения, хочу сказать сразу, что мы…

Клара выставила ладонь:

– Мы в любом случае проведем обследование и определим степень риска. Таковы правила. Лично я ни секунды не сомневаюсь, что вы не собираетесь вредить ребенку. Но я обязана исключить недопонимание. Нарушение эрекции в большинстве случаев – расстройство психологическое, а потому вполне поддается терапии детьми. Однако терапия действует косвенно…

Влюбленная пара заскучала. Стриженый состроил нетерпеливую гримасу:

– Мы понимаем, что все происходит опосредованно. Ребенок не будет объектом нашего сексуального интереса.

– Именно, – Клара подняла палец. – Ребенок гармонизирует микроклимат. Он создает атмосферу любви и заботы. Заботясь о нем, вы постепенно проникнетесь дополнительным теплом – я не сомневаюсь в искренности и глубине ваших отношений… Наполняясь любовью к ребенку, вы одновременно ощутите прилив любви друг к другу. И есть все шансы на то, что ваша проблема разрешится.

– Это нас устраивает, – отозвался очкарик. – Если мы договорились в общем, нельзя ли перейти к деталям? Может быть, у вас есть альбом…

– Конечно, я покажу вам альбом. Но выбор, к сожалению, не так уж богат. Мы в начале пути, и база очень скромная. У нас есть один способный, очень милый мальчик, которого я буду вам настойчиво рекомендовать.

– Он понимает, чем занимается?

– Полной картины у него, конечно, нет. Он сирота, и ему говорят, что его забирают в семью на испытательный срок.

– А как он воспринимает неизбежное расставание?

– Разлука всегда травмирует. В настоящее время он заканчивает курс реабилитации после работы с одной проблемной семейной парой.

– Парой вроде нас?

Клара махнула рукой:

– Лучше не спрашивайте. Там оказалось такое… Думаю, что по сравнению с предыдущим ваше общество покажется ему… – Она пожала плечами, подбирая слово. – Курортом. Я надеюсь, – подчеркнула она. – Вам придется подписать пространное соглашение, где круг ваших обязанностей будет четко оговорен. Питание, прогулки, сказки на ночь, обучение, семейные праздники – там очень много пунктов. От вас потребуется максимальная искренность, потому что любое притворство ударит по вам рикошетом. Речь не идет о правдоподобии, никаких подобий. Это не ролевая игра.