Текст книги "Собрание сочинений в десяти томах. Том 9"
![](/books_files/covers/thumbs_240/sobranie-sochineniy-v-desyati-tomah-tom-9-29549.jpg)
Автор книги: Алексей Толстой
Жанр: Классическая проза, Классика
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 26 (всего у книги 37 страниц)
Воротынский. А тебе, матушка Ефросинья Ивановна, надо бы сначала поклон вести по-ученому да вперед меня слова не молвить.
Ефросинья. Ох, князь Воротынский, ты, чай, не в поле на коне, а я не татарин. Как напужал.
Юрьев. Государыня, выдь в сени, послушай: Москва гудит, как бы чего не вышло. Люди царя Ивана любят.
Ефросинья. И ты с ними заодно?
Воротынский. Мы с Никитой Романовичем Юрьевым пришли крест целовать сыну царя Ивана. Служили царю Василию и царю Ивану и сыну его будем служить своими головами. А ты, Владимир, не хоронись за материнский подол, служить тебе не хочу… А придется – и драться с тобой готов.
Ефросинья. Холоп! Смерд смердящий! Вор! Шпынь ненадобный! Как у матери твоей утробу не разорвало!
Воротынский (отталкивая ее). Пошел молоть бабий язык!..
Ефросинья. Видели? Убил, убил меня… Что же вы… Бояре!..
Сидящие в палате зашумели, поднялись с лавок.
Оболенский (наседая). Воротынской, Воротынской… За чьи деньги крест целуешь?
Репнин. Захарьиных да Юрьевых денежки. Христопродавец!
Оболенский. Мятежники!
Ефросинья. Ободрать обоих да выбить прочь!
Репнин. Их ко святому кресту нельзя допускать. Юрьев, крошки мясные с бороды смахни, пост ведь.
Ефросинья. Псарям их отдать! Псарей зовите! Псарей!
В правой двери появляется царь Иван. На нем длинная белая холщозая, будто смертная, рубаха. Он высок ростом, плечи его подняты. Лицо его с горбатым, большим носом, с остекленевшими глазами пылает и все дрожит.
Курбский (громким голосом). Царь! Царь Иван!
Иван. Кого псарям кинуть? Терзать чье тело? Меня кинуть псарям? Сына моего, младенца, из колыбели взять, – псарям, псам на терзание? Настасью, жену, волшбой извели… Меня с сыном, сирот горьких, заживо хороните? Не вижу никого… Свечей зажгите. (Идет к светцу, берет несколько свечей, зажигает, вставляет в светец. Голова его кружится, ноги подкашиваются, он садится на лежанку.) Сильвестр, светец души моей.[144]144
Сильвестр, светец души моей. – Сильвестр, по признанию современников, был подлинным учителем жизни. Высокообразованный человек, он многое передал Ивану IV. «Припоминая свои взаимоотношения с Сильвестром, царь писал много лет спустя, что, следуя библейской заповеди, покорился благому наставнику без всяких рассуждений. Сильвестр воспользовался покорностью питомца и через Домострой старался всесторонне регламентировать его жизнь: учил, как следует посещать церкви, ездить на богомолье, вершить всемозможные житейские дела (…) Первоначально Сильвестр ограничивался поучениями морального и житейского толка. Осложнение политической ситуации после Казанской войны позволило ему взять на себя роль политического советника Грозного» (Скрынников, с. 42–43).
[Закрыть] Ты здесь? Не откликается. Придешь, когда третьи петухи закричат.[145]145
Придешь, когда третьи петухи закричат. – Перефразировка евангельской легенды об апостоле Петре, ученике Иисуса Христа, который из страха трижды отрекся от него за одну ночь, вспомнив, после крика третьих петухов, что Христос предсказывал это его отречение.
[Закрыть] Воротынский, князь Михаиле Подойди ко мне, стань о правую руку… Никита Юрьев, пришел крест целовать? Я тебя любил. Стань о левую руку. (Нагнув голову, покачиваясь, разглядывает лица, и они, видимо, плывут в глазах его.) Уста жаждут, губы высохли, язык почернел… Пустыня человеческая суха… Душа моя еще здесь, с вами, а уж горит на адском огне злобы вашей. (Опять вскинув голову, глядит.) Курбский, ты здесь? Подойди ко мне, друг. Дай испить последний вздох любовной дружбы.
Глаза всех устремляются на Курбского. Он кивает кудрявой головой и подходит к Ивану.
Курбский. Дай на руки тебя возьму, отнесу в постелю.
Иван. Вынь меч. Сей час нужен меч! (Увидев протискивающегося к нему Сильвестра). Гряди ко мне, гряди, поп…
Сильвестр. Молился я, государь, и господь тебя воздвиг. Велико милосердие…
Иван (исказившись, встает во весь рост, бешеным движением срывает крест с груди Сильвестра. Протягивает крест перед собой). Целуйте крест по моей близкой смерти – сыну моему… На верность государству нашему… Володимир, подходи первым… Ефросинья, подводи сына.
Картина втораяБояре в смятении. Все молча придвигаются к Ивану.
Там же. У дубового стола, с одного края, сидит Сильвестр и пишет, положив бумагу на колено. Около лежат свитки грамот и книги. Другой конец стола покрыт полотенцем, там стоят солонка, чашка с квасом, ковшик и на деревянной тарелке хлебец. Входит Филипп, смиренно кланяется. Сильвестр встает и низко кланяется.
Сильвестр. Садись, Филипп. Что поздно пришел?
Филипп. Живу далеко, на подворье. Шел пеший. Зачем ко мне послали? Зачем понадобился царю?
Сильвестр. Не знаю.
Филипп. Царь, говорят, смирён?
Сильвестр. Смирён… Ужаснулся смерти. Она, проклятая, бездну разверзла перед его очами, в тьме смрадной все грехи свои прочел… Как встал от одра болезни, наложил на себя сорокадневный пост.
Филипп. Дешево свои грехи ценит.
Сильвестр. Строг ты, Филипп… А здесь язык надо бы прикусить.
Филипп. Чего государь держит меня в Москве? Проелся я на подворье. Впору милостыню просить. Домой хочу, на Соловки…
Сильвестр. Чай, на Москве каждый боярский двор тебе родня. Только постучись в ворота.
Филипп. Невместно это мне.
Сильвестр. Гордыня колычевская – вот где у тебя щель, Филипп.
Филипп. Ты, поп, знай свое место! Чин на мне ангельский.
Сильвестр. Прости.
Филипп. Царь, говорят, войну новую затевает?
Сильвестр продолжает писать.
Мало ему вдов горемычных, мало ему сирот… Нужна ему потеха кровавая… С Ливонией война,[146]146
С Ливонией война… – Ливония представляла собой конфедерацию пяти феодальных государств: Ливонский орден, Рижское архиепископство, Курляндское, Дерптское и Эзель-Викское епископства (занимавших территорию нынешних Латвии и Эстонии). В 1558 г., борясь за выход к Балтийскому морю, Иван IV начал войну против Ливонского ордена, представлявшего католическое государство и военную организацию немецких рыцарей-крестоносцев; война продолжалась с переменным успехом около двадцати пяти лет.
[Закрыть] что ли?
Сильвестр. Не быть этой войне… И казны у нас нет, и лето было дождливое, весь хлеб сгнил, людишки и без того мрут… Бояре стеной супротив войны стали.
Филипп. Это хорошо. Жить надо тихо. Пчела ли зазвенит, или птица пропела – вот и весь шум. Да бей себя в перси, не переставая, – кайся… Вот как жить надо.
Сильвестр. Войны не допустим.
Слышен заунывный звон колокола. Сильвестр встает.
Поди, Филипп, посиди в сенях. Царь спросит – я тебя скличу.
Филипп уходит налево. Из двери в глубине выходят Иван и блаженный Василий. У Ивана темная бородка и усы выделяются на бледном лице. Он в смирном платье. Блаженный Василий – согнутый старичок в рубище.
Иван. Входи, входи, блаженный, не бойся… (Сильвестру.) На паперти, – вышел я, народ раздался, пропустили ко мне блаженного… Он мне: «Царь, царь, на денежку…» И подает мне милостыню. (Показывает.) И люди все закричали: «Василий блаженный царю денежку подал».
Василий (оглядывая палату). Высоко живешь, родимый… Солнце красное, месяц ясный, звезды частые – все твое… Красно, пестро… Могучий наш-то… Ай, ай, ай… Наш-то-о, хо-хо.
Иван. Пожалуй меня, блаженный, откушай со мной хлеба.
Василий. Ох, как бы твой кусок на моем горбу не отозвался, ты ведь хитрой.
Иван. Грешен, грешен, хитрый, двоесмысленный.
Василий. Ну, врешь, ты умной. (Садится.) Ты гордой.
Иван. Грешен. (Ломает хлеб.) Прими для бога. Посоли покрепче. Я ем хлеб несоленый.
Василий. Я соль люблю. Дорого соль продаешь, родимый. Слезами куски-то солим.
Иван. Соль ныне будет дешева.
Василий. Дешева? О, хо-хо… Соль дешева! Ой, врешь.
Иван. Я сказал.
Василий. Ты меня не обманывай… Я ведь все расскажу людям.
Иван. Блаженный, ты на что мне денежку подал?
Василий. А я – дурак, я не знаю.
Иван. Ты меня давно на паперти поджидаешь. Мне все ведомо. Скажи.
Василий. Боюсь вон энтого.
Иван. Это – поп. Духовник мой.
Василий. Духовник! А под рясой хвост у него…
Сильвестр. Государь, прикажи меня не срамить всякому юроду…
Иван ударил руками о стол и засмеялся.
Этот Васька – вор на Москве известный, черный народ дурачит, бегает по площадям, по торговым рядам, нашептывает на добрых людей… Каждую ночь с кабацкой теребенью пьян валяется по кабакам.
Василий. Обидели.
Иван. Не ругай его, Вася – мудрый. (Гладит его по голове.) Не пужайся, я в обиду не дам… Скажи, зачем денежку дал?
Василий. Мне люди велели… Подай, сказали, царю денежку – мимо бояр.
Иван. Мимо бояр? Так сказали?
Василий. О, хо-хо…
Иван. А на что мне денежка?
Василий. Царь воевать собрался, ему денежка пригодится.
Иван. Сильвестр, слушаешь?
Сильвестр. Слушаю, государь.
Иван (блаженному). С кем я воевать собрался?
Василий. О, хо-хо…
Иван. Что люди говорят? (Взял его за плечи, притянул.) Скажешь?
Василий. Какой ты грозной… Я уйду лучше… Пусти.
Иван. Что на Москве шепчут?
Василий. Сам догадайся, родимый, сам… сам… Иван оставляет его, стремительно встает и уходит в правую дверь.
Сильвестр. Вор, сучий сын, рвань подворотная… Язык тебе отрежу!..
Василий. Ой, ой! А я ничего не вымолвил… Не режь мне язык, поп, – без языка я страшнее буду.
Иван возвращается с шапкой, полной денег, подает ее Василию.
Иван. Шапку прими в дар, милостыню раздай людям – кои ко мне с любовью.
Василий. Денежек полный колпак!.. О, хо-хо…
Иван. Иди с миром.
Василий. Преклони ухо. (Шепчет ему на ухо.)
Иван криво усмехается.
Вот как на Москве говорят: наш-то Иван – большая гора.
Василий блаженный уходит. Иван, нахмуренный, садится у стола.
Сильвестр. Государь, бояре ближней думы тебя ждут, съехались давно… Ты велел приготовить грамоту к великому магистру ордена Ливонского.[147]147
…грамоту к великому магистру ордена Ливонского. – До начала Ливонской войны великим магистром ордена был Вильгельм фон Фюрстенберг (ок. 1500–1568). После начала войны великим магистром стал Готард Кетлер (1517–1587).
[Закрыть] Грамоту я набело переписал. Сам будешь читать в думе или прикажешь мне?
Иван. Пусть бояре ждут. А скучно станет – пусть едут по дворам.
Сильвестр (страстно). Зачем отсекаешь ветви древа своего? Зачем кручину возвел на ближних своих? Чем тебя прогневили? Чем не угодили? Между князей, бояр, верных слуг, – стоишь ты, как сосуд пресветлый в облацех фимиама славословия…
Иван (с усмешкой). В облацех фимиама суесловия и празднословия…
Сильвестр. Ум твой стал как щелок и уксус. Где смирение твое, где кротость? Каким еще несытством горит твое сердце? К совету мудрых ухо твое стало непреклонно, гневно лицо твое даже и во смирении… Ты – победитель, как Иисус Навин, рукой остановил солнце над Казанью и месяц над Астраханью… Все мало тебе… Жить тебе в кротости да в тихости, как бог велел… Ты ж замыслил новую потеху кровавую… И уже ты страшишься совета мудрых.
Иван. Молчи, поп, не вводи меня в грех… Не подобает священникам царское творити… Филипп пришел?
Сильвестр. В сенях ждет.
Иван. Поди позови.
Сильвестр уходит. Иван берет одну из грамот, читая, качает головой. Присев к столу, пододвигает медную чернильницу, выбирает перо, вытирает кончик о кафтан и начинает черкать грамоту и надписывать. Из левой двери входит Федор Басманов – красивый ленивый юноша с женскими глазами.
Чего тебе?
Басманов. Посланный твой Малюта Скуратов прибыл из Пскова. Ждет. Я ему сказал, чтоб шел в баню, уж больно черен с дороги-то.
Иван. Зови, зови…
Басманов. Воля твоя.
Иван (вслед ему). Федька… Скажи, чтоб дали фряжского вина[148]148
Фряжское вино – заграничное, ввозимое из Италии.
[Закрыть] да еды скоромной.
Басманов. Скажу. (Уходит.)
Иван (продолжая писать). Ах, поп, поп… Все перекроил, елеем смазал.
Входит Малюта Скуратов – широкий, красный, со всклокоченной бородой, в валенках, в дорожном сермяжном кафтане. Кланяется в пояс. Иван встает и обнимает его.
Иван. Малюта… Друг, здравствуй на много лет.
Малюта. Тебе на много лет здравствовать, Иван Васильевич.
Иван. Ты вовремя приехал. Я здесь – один, равно как в заточении, меж лютых врагов моих… Видишь, в смирном платье: смирение на себя наложил, чтобы псы-то притихли до времени… Тогда, в смертный час, все понял, все увидел, – у человеков сердца стали явны в груди их, алчность злобную источая…
Малюта. Что ж Сильвестр твой?
Иван. Сильвестр мне более не помощник… Он – с ними… Позавчерась в думе говорю: несносно нам более терпеть обиды от магистра ордена Ливонского, от немецких рыцарей, от польского короля да литовского гетмана…[149]149
…несносно… терпеть обиды… от польского короля да литовского гетмана… – В 1558 году магистр Кетлер подписал договор с литовцами, и Ливонский орден перешел под протекторат Литвы и Польши.
[Закрыть] Куда там! Думные бояре уперлись брадами в пупы, засопели сердито… Собацкое собранье! Князь Ухтомский отвечает: «Нет-де между нами единения, чтоб начинать войну с Ливонией, то дело несбыточное…» Князь Оболенский-Овчина предерзостно говорит мне: «Сидели-де мы века смирно, бог нас за то возлюбил, все у нас есть – сыты, а ты, царь, по младости лет жить торопишься…» Я и те слова стерпел… Ибо яда и кинжала боюсь…
Малюта. Что напраслину говоришь на себя, тебе ли бояться, государь… Ты – орел…
Иван. Верные люди нужны для замыслов моих… Тогда обид мне не терпеть…
Малюта. А я тебе, Иван Васильевич, обиду новую привез, горше прежних…
Иван (удивленно, настороженно). Это хорошо. Это – радость. Кто еще нас обидел?
Входит Федор Басманов и слуги с едой, питьем, миской для мытья и полотенцем.
Басманов (слугам, держащим миску, кувшин и полотенце). Приступите к нему, кланяйтесь.
Малюта (Ивану). Ты послал Ганса Шлитена в германские города[150]150
…послал Ганса Шлитена в германские города… – В 1547 г. саксонец Шлитте, находившийся на службе у Ивана IV, по его поручению отправился в Германию «набрать там как можно больше ученых и ремесленников. Шлитте выпросил на это позволение у императора Карла V, набрал 123 человека и привез уже их в Любек, как ливонское правительство представило императору опасность, какая может произойти от этого для Ливонии и других соседних стран (…) Вследствие этого Шлитте был задержан в Любеке и посажен в тюрьму, а набранные им люди рассеялись» (С. М. Соловьев. История России с древнейших времен. Кн. III. Т. 5–6. М., Изд. соц.-эконом, лит., 1960, с. 499).
[Закрыть] сведать и промыслить добрых людей, искусных в ремеслах, в пушечном и литейном деле, в зодчестве… (Обернувшись к слугам, сурово.) Отстаньте. Идя к царю, я руки мыл.
Басманов (слугам). Приступайте ближе, кланяйтесь ниже.
Малюта (покачав головой, засучивается, моет руки). Ганс Шлитен двести семьдесят добрых искусников нашел и отправил их через Ревель в Москву. (Махнув на слуг.) Идите прочь.
Басманов. Государь, стол накрыт, – фряжское вино и еда скоромная, перец, уксус, мушкатный орех… Иван. Садись, ешь, пей, Малюта. Басманов. Мне быть кравчим аль уйти? Иван. Налей вина ему и мне.
Басманов. Тебе – грех пить, государь, Сильвестр заругает.
Иван. Федька, ударю. Басманов. Воля твоя.
Малюта (садится за стол). Нанятых по твоему приказу искусников и ремесленников – двести семьдесят добрых людей – в Ревеле на морском берегу били и платье на них драли и велели им опять сесть на корабль и плыть обратно, в Любек.
Иван. По чьему приказу была обида моим людям? Малюта. По приказу великого магистра Ливонского ордена рыцаря Фюрстенберга. Иван. Ну, что ж, это – радость. Малюта. По его же письму в городе Любеке твоего верного слугу Ганса Шлитена заковали в железо и посадили в яму.
Иван. Радость мне привез… Ну, что ж… Будем и мы в решении тверды! (Взял нож и вдруг с диким криком всадил его в стол.)
Басманов (обернулся к нему, блуждая улыбкой). Давно бы так. А то все – квас да хлеб без соли…
Малюта. Государь, уж не хотел тебя кручинить. Слушай: из Ливонии перебежчики мне сказывали, – в Ревеле великий магистр после обедни говорил рыцарям гордые слова: московскому-де войску только на татар ходить, а против нас, рыцарей, оно слабо, пусть к нам сунутся московиты – мы их копейными древками до Пскова и до Новгорода погоним.
Иван. Дурак!.. Чего меня гневишь? (Закрывает лицо рукой, встает и уже спокойный подходит к аналою,[151]151
Аналой – высокий покатый столик, на который во время службы в церкви кладут иконы и служебные книги.
[Закрыть] где прикреплена свеча и лежит книга. Страстно втиснув пальцы в пальцы, взглядывает на образ. Глаза его снова возгораются, он оборачивается к столу.) А вам, собакам, то и потеха, то и радость, что огонь из глаз моих и речи с языка несвязные. (Возвращается к столу.) Гнев ум туманит, то-то вам веселье, бесам. (Наливает себе вина.) А нож всадить надо бы в тебя было, Малюта. Впредь остерегайся разжигать мой гнев, я – костер большой, опалю. (Жадно пьет.)
Басманов. Откушай, государь, на голодное брюхо захмелеешь…
Иван. Поди скажи думному дьяку, что с боярами говорить буду завтра… Пусть съедутся до заутрени.
Басманов уходит. Иван разрывает грамоту, которую только что писал, подсаживается к Малюте.
Тебе откроюсь… Тому пятьсот лет, как прародитель наш, князь Святослав киевский, объехал на коне великие границы русской земли. Нерадивы были правнуки его, измельчили землю, забыли правду. Один род Ивана Калиты ревновал о былом величии. Ныне на меня легла вся тяга русской земли… Ее собрать и вместо скудости богатство размыслить. Мы не беднее царя индийского, бог нас талантами не обидел. О нашей славе золотые трубы вострубят на четыре стороны света… А я, убогий и сирый, мечусь в этой келье… Душно мне, душно, Малюта…
Малюта. Бог тебе дал ум, и талант, и ревность великую. А уж мы – слуги твои – не поленимся, подсобим…
Иван. Мало, мало… Мне мудрость змия, лисы лукавство, свирепство пардуса[152]152
Пардус – барс.
[Закрыть] и – члены его… Магистр Фюрстенберг гордо сказал: русских одними копейными древками погоним в дремы лесные да степи песчаные, вранам на съедение… Так они хотят, чтоб с нами было, хотят и на Неметчине, и в Польше, и в Литве. Так не будет… Казань и Астрахань – начало… Коней наших будем поить в Варяжском море,[153]153
Варяжское море – старое название Балтийского моря.
[Закрыть] где я захочу! Малюта, не мешкая, надо везти пушечное зелье, свинец, солонину и сухари в Новгород и Псков, ставить ратные запасы близ украин литовской и польской… Новгородским кузнецам – ковать ядра для великих стенобитных пушек… Пошлешь в Казань за войлоком – шить ратникам тегилеи,[154]154
…тегилеи… – войлочные стеганые колпаки и кафтаны, защищавшие при штурме от горящей смолы. Предназначались для защиты от стрел и сабель.
[Закрыть] в Астрахань пошлешь за добрыми татарскими луками…
Малюта. Так и впрямь – война, государь?
Иван. Язык свой прибей к нёбу гвоздем… А я покуда боярскую неохоту буду ломать. В Ливонию поведет войско Андрей Курбский. Я сам пойду на Полоцк,[155]155
Я сам пойду на Полоцк… – Поскольку в 1559 году Ливонский орден перешел под протекторат Литвы, Иван IV, готовясь к войне с Литвой, решил сокрушить Полоцк – пограничную мощную крепость, закрывавшую путь в Литву, на Вильну – столицу Литвы. В начале 1563 года русские войска из Великих Лук выступили к Полоцку; после недолгой осады город сдался.
[Закрыть] добывать нашу древнюю вотчину.[156]156
…добывать нашу древнюю вотчину. – В летописях территория Ливонии называлась русской землей.
[Закрыть]
Входят Сильвестр и Филипп. Сильвестр с недоумением глядит на скоромные яства и вино.
Сильвестр. Государь, ты ел сие и пил?
Иван. Бес попутал… Уж как-нибудь отстучу лбом грехи-то… Будь здоров, Филипп, садись.
Филипп. С тобой не сяду.
Иван. Ну, сядь на лежанку, оттуда скоромного не слышно. Ах, ах, постническое пребывание! Как птица – не сей, не жни и в житницу не собирай… Ушел бы я к тебе в монастырь, Филипп, скуфеечку[157]157
Скуфеечка – мягкая шапочка, носимая священниками и монахами вне церкви.
[Закрыть] бы смирную надел, – так-то мило, в унижении просветлел бы.
Филипп (грозит пальцем). Гордыня!
Иван. Куда податься-то, Филипп? Душу свою надо положить за други своя, не так ли? А другое у меня от Уральских гор до Варяжского моря, все мои чады. Вот и рассуди меня с самим собой. Душонку свою скаредную спасу, а общее житие земли нашей разорится. Хорошо или нет мимо власти царствовать? На суде спросят: дана была тебе власть и сила – устроил ты царство? Нет, отвечу, в послушании и кротости все дни в скуфеечку проплакал. Хорошо али нет?
Филипп. Плачь, плачь, Иван. В грехе рождаемся, в грехе живем, в грехе умираем. Дьявол возводит нас высоко и мир пестрый, как женку румяную, грешную, ряженую, показывает нам. Хочешь? Нет, отыди, не хочу! Глаза свои выну, тело свое раздеру.
Иван. Спасибо, Филипп. Суровый такой ты мне и нужен… Хочу, чтоб ты сел в Москве на митрополичий престол…
Филипп (с ужасом замахал на него руками). Отступи, отступи!
Иван. Не плюй на меня, я не дьявол, митрополичий престол – не ряженая девка.
Малюта засмеялся. Все обернулись к нему.
Малюта. Филипп, не берись с государем спорить. Мы из Неметчины привозили спорщиков преславных, лютеранских попов, и тем он рот запечатал.
Филипп (страстно). Отпусти меня с миром, Иван Васильевич, дай умереть в тишине.
Иван. Власть тебе даю над душами человеческими. Терзай их, казни казнями, какими хочешь. В Москве, знаешь, как живут бояре? Ни бога, ни царя не боятся. В мыслях – вероломство, измена, клятвопреступление… Угодие плоти и содомский грех, обжорство да пьянство… В храме стоят, пальцами четки перебирают, ан по четкам-то они срамными словами бранятся. Ей-ей, сам слышал. Бери стадо, будь пастырем грозным.
Филипп заплакал. Сильвестр кашлянул в руку.
Сильвестр. Слаб он, государь, власть не под силу ему.
Иван. А меня, помазанника божия, яко младенца неразумного, держать посильно вам было? А ныне – зову доброе и нужное творити – у вас уж и сил нет? Отведи его в митрополичьи покои, пусть поспит, а наутро подумает. Уходите оба с глаз моих.
Сильвестр. Идем, Филипп.
Филипп. О, печаль моя…
Иван. Веди его бережно.
Филипп и Сильвестр уходят.
Малюта. Спасибо за хлеб-соль, Иван Васильевич. Пожалуй, отпусти меня домой. В баню сходить с дороги да жену, вишь, не видал полгода…
Иван (внезапно оборачиваясь). Кого не видел?
Малюта. Жена у меня молодая… Ждет, чай, соскучилась, коли дружка не завела…
Иван (глаза его становятся пустыми, темными, напряженными). Меня не ждет жена… На жесткой лавке сплю. Не ладно одному, не хорошо… Вечер долог, сверчки в щелях тоску наводят. Возьмешься читать, – кровь шумит и слов не разбираю в книге. Виденья приступают бесовские, бесплотные, но будто из плоти…
Малюта. После смерти царицы Анастасьи срок положенный прошел. Ожениться надо тебе, государь.
Иван (резко). Иди… Отнеси поклон твоей государыне. Иди!
Малюта. Спасибо, государь. (Уходит.)
Иван (один). Жена моя, Настасья, рано, рано оставила меня. Лебедушка, голубица… Лежишь в сырой земле, черви точат ясные глаза, грудь белую, чрево твое жаркое… Холодно оно, черно, прах, тлен… Смрад… Что осталось от тебя? Высоко ты. Я низко. Жалей, жалей, если ты есть. Руки мои пусты, видишь. Лишь хватают видения ночные. Губы мои запеклись. Освободи меня, ты – жалостливая… Отпусти… (Идет к столу, наливает вина, оглядывается на дверь.) Кто там? Входит Басманов.
Басманов. Прости, побоялся войти, слышу – говоришь сам с собой. Дьяк Висковатый прибежал с посольского двора, сказывает – великие послы приехали.
Иван. Откуда?
Басманов. Из Черкесской земли.
Иван. Сваты?
Басманов. Сваты. Два князя Темрюковичи. Пришли по твоей грамоте. Полсотни аргамаков[158]158
Аргамак – лошадь кабардинской породы, высокая и худощавая.
[Закрыть] привели под персидскими седлами, гривы заплетены, хвостами землю метут. Наши хотели отбить хоть одного, украсть. Драка была с черкесами. И княжна Темрюковна – с ними же. Висковатый сказывал: чудная юница. В штанах широких девка, глаза больше, чем у коровы, наряжена пестро – чистая жар-птица.
Иван. Беги на посольский двор. Скажешь князьям: государь-де велел спросить о здравии, да с дороги ехали б ко мне ужинать, просто, в простом платье. Тайно. Бояр-де не будет, один я. С сестрой бы ехали, с княжной. Мимо обычая.
Басманов. Воля твоя.
Картина третьяТам же. Много зажженных свечей. За дверью, что налево, играют на деревянных дудках. Из двери, что в глубине, входят скоморохи. Они в заплатанных кафтанах, в вывороченных шубах, некоторые в овечьих, в медвежьих личинах, с гуслями, с бубнами. Войдя, они заробели, застыдились; озираясь, крестятся на углы. Расталкивая их, проходят слуги с блюдами, с ендовами.[159]159
Ендова – широкий сосуд с отливом или носиком для разлива напитков.
[Закрыть] Скоморох – кудрявый, чернобородым, хитрый мужик.
Скоморох. Посторонитесь, посторонитесь, ребятушки, дай слугам пройти… Ну, что, все ли тут, все ли живы?.. Ой, страшно! Как его будем тешить, чем его потешать? (Услышал дудки). Слушайте, слушайте… Вон его тешат-то чем… Ай, ай, ай, – худо, плохо… Ребятушки! А ведь это – Сеньки-кривого, скомороха, дудошники… Ей-богу – его… Дурак, бродяга! Гляди ты, во дворец пробрался! Обида, ребятушки!
Из левой двери быстро выходит Басманов.
Басманов. Чашник! Меду больше не надо, не велено. Давай еще романеи,[160]160
Романея – сладкая настойка.
[Закрыть] скажи ключнику, чтоб старой выдал. (Увидел скоморохов.) Здравствуйте, скоморохи, разбойнички, воровская дружина!
Скоморох. Не занимаемся такими делами, боярин. Мы сказки говорим, старины поем, пляшем да промеж себя смешно бьемся. Мы – дружина добрая, спроси хоть всю Арбатскую слободу.
Басманов. А что невеселы?
Скоморох. Ели мало. С пустого брюха легли спать на подворье, да, вишь, нас разбудили, в сани покидали, мы испугались.
Басманов. Испугаешь вас, дьяволов, – калачи тертые.
Скоморох. Да уж, терли, терли, боярин, больше некуда.
Басманов (указывая на левую дверь). Идите туда смело.
Скоморох. Какое уж там смело, вот страх-то… (Громким, веселым голосом.) А вот они, вот они, дорожные старички, добрые мужички, в пути три недели, гораздо поспели, прямо с дороги князю с княгинюшкой в ноги… И-эх!
Все скоморохи ударили в бубны, заиграли на дудках, на домрах, на гуслях.
Скоморохи.
И-эх! На улице – дождь, дождь,
А в горнице – гость, гость.
На улице – тын, тын,
А в горнице – блин, блин.
Приплясывая, скоморохи уходят в левую дверь, в палату, где пирует царь.
Басманов. И-эх! «А в горнице – блин, блин!..»
Грязной. Федор!
Басманов. Грязной, вот диво-то, – черкесы здоровы пить, их нашим медом не увалишь. Турьи рога потребовали. Государь мне только подмигивает: подливай. А сам – из чаши да под стол. По правую его руку – черкешенка, ни кусочка, ни глоточка, только ресницами махает. Царь ее глазами так и гложет.
Грязной берет у бегущего слуги ендову.
Слуга. Сотник, оставь, нельзя!
Грязной. Стукну – умрешь. (Наливает из ендовы в щит и пьет.)
Слуга убегает.
Басманов. Это – романея, не захмелей. Ты чего пришел?
Грязной (выпив все). Кислятина заморская. Тьфу… Бояре в сенях шумят, так-то бранятся, в латы мне жезлами бьют. Да на крыльце их более полета, – крик-та! Да челяди боярской с ножами, рогатинами бежит за ихними санями во все ворота. Не знаю – что и делать. Драться с ними? Как царь-то велит?
Басманов. Никого не пускать строжайше. Пусть думные бояре идут в палату, там ждут.
Грязной. Ладно. У меня юношей добрых десятка полтора, – справимся как-нибудь.
Басманов. А чего бояре всполохнулись?
Грязной. Черт их знает, – проведали, что царь пирует один с черкешенкой.
Из левой двери входит Иван. На нем светлое платье, золотая тюбетейка и вышитые сапоги. Хватает подсвечник со свечой, подает Басманову.
Иван. Свети. (Уходит вместе с Басмановым направо.)
За дверью налево слышна песня скоморохов. В двери – прямо – появляется князь Репнин.
Репнин. Не пожар ли? Что за притча? Ночь вызвездила ко вторым петухам, во Кремле все спят, а у государя в окнах свет. Здоров ли государь? Чего так поздно бодрствует?
Грязной. Иди, иди, князь Михайло, тебя не звали.
Репнин. Грязной, сотник! Отвечай вежливо, я ближний человек.
Грязной. Ближний, хоть дальний – пускать не велено.
Репнин. Как ты меня не пустишь, холоп? (Поднимает жезл.)
Грязной (начинает засучиваться). Стукну – умрешь. Ушел ай нет?
Репнин. Конюх! С тебя голову снимут, а я еще и в глаза плюну. (Скрывается за дверью.)
Входит Иван, за которым Басманов несет свечу. В руках Ивана – медвежье одеяло и несколько парчовых, шитых жемчугом подушек. Все это он сам стелет на лежанке. В двери, в глубине, появляется Сильвестр. Иван увидел его, содрогнулся и – сквозь зубы.
Иван. Не вовремя пришел.
Сильвестр (в мрачном исступлении). Согрубил еси богу… Кайся, кайся, трехглавый змий – еще даю тебе срок покаяния. В отчий храм среди нощи ввел блудницу и упоил ее, и она хохочет и свищет, и сам упился, аки жук навозный. Кайся! Кому уподобился ты?
Иван. Сильвестр, в моей душе свет. Не хочу тебе злого. Уйди с миром…
Сильвестр. Не уйду… Иван Васильевич, твою совесть мне бог велел стеречь.
Иван. Моей совести ты не сторож. Ее некому стеречь, ниже тебе,[162]162
…ниже тебе… – ни даже; отнюдь не; и не.
[Закрыть] собака, дура.
Сильвестр. Не уйду… Пострадать за твою душу хочу…
Иван. Грязной… Вели отнести его в сани. Пускай везут подальше от Москвы, прочь с глаз моих…
Сильвестр. Опомнись, государь…
Иван. Я опомнился, поп… И видеть тебя более не хочу… Ты, ты от юности моей держал на узде мою волю. По твоему скаредному разуму мне было и есть, и пить, и с женою жить… Ты, аки бес неистовый, благочестие поколебал и тщился похитить богом данную мне власть… Прочь от меня, – навеки… (Усмехаясь.) Бумаги, чернил тебе пришлю, пиши себе в уединении книгу «Домострой»,[163]163
…пиши себе в уединении книгу «Домострой»… – Сильвестр был составителем, редактором и автором одной из глав (наставлений своему сыну Анфиму) книги «Домострой» – свода житейских правил поведения.
[Закрыть] аки человеку жити благопристойно.
Грязной. Идем, поп.
Сильвестр. Государь, не вели!
Грязной. Не выбивайся, – стукну, поздно будет. (Уводит Сильвестра.)
Иван идет в палату.
Басманов. Государь, народу полон дворец, во все щели лезут.
Иван. Пусть Грязной умрет на пороге, – никого не пускать. (Быстро уходит.)
Басманов спешит к двери в глубину, затворяет ее за собой, и там сейчас же начинается возня и злые голоса. Из палаты выходит черкесская княжна, она в широких шароварах и в пестром тюрбане, из-под которого выпущены косы, поверх платья на ней узкий черный казакин.[164]164
Казакин – короткий кафтан, сшитый в талию.
[Закрыть] За ней идет Иван.
Присядь или приляг. Здесь тихо, поговори со мной.
Княжна Марья оглядывается, садится на подушки. Иван стоит перед ней.
Чего боишься? Я не варвар, не обижу.
Марья. Тебя – бояться! Будешь ножом резать, руки ломать, косы рвать – не заплачу.
Иван. Ну, что уж так-то закручинилась, касатка?
Марья. Отец, братья меня продали, увезли за тысячи верст, – мне же не кручиниться? Чего стоишь, как холоп? Прилично тебе сесть.
Иван. На змею похожа, что ни слово – вот-вот ужалишь.
Марья. То – касатка, то – змея. Хотела бы я орлицей быть. Выклевала бы тебе глаза, расправила бы крылья, полетела бы на мои горы.
Иван. А я бы кречетом обернулся и настиг тебя, прикрыл. Вот беда с девками норовистыми! А царицей хочешь быть? Пойдем в чулан – покажу тебе сундуки, коробья, – откроешь один – полный жемчуга, откроешь другой – бархаты из Мадрида. Откроешь еще – соболя, бобры, лисы. Чье это? – спросишь. Твое, скажу, царица, для твоего белого тела, для твоих черных кос, для твоих легких ног. А ты: уйди, постылый. Так, что ли? Чем же я тебе уж так-то не мил?
Марья. Уж не из-за твоих ли сундуков с жемчугами да соболями будешь мил?
Иван. Станом я не тонок и не ловок, и нос у меня покляп,[165]165
…нос у меня покляп… – крючком, орлиный.
[Закрыть] и разговор тяжел. А на коня сяду, охотского сокола на красную рукавицу посажу, да колпак сдвину, да завизжу! Румянцем зальешься, глядя на меня. Мой-то, скажешь, суженый – чисто вяземский пряник. Марья. Поскачешь, да упадешь, как мешок. Иван (засмеялся). А хочешь – покажу, как со зверем бьются один на один? Велю привести медведя. Ты на печку залезь, а я пойду на него с одним ножом. Марья. Врешь.
Иван (засмеялся). Нет, не вру.
Марья. Не знаю, зачем ведешь простые речи, смешишь меня. Напрасно меня в такую даль завезли, чтобы дурака слушать.
Иван вспыхнул, глядит на нее, сна не спускает глаз.
Иван. Ты – умна… Смела… А думал – дикая черкешенка!
Марья (с гордой усмешкой). Я в Мцхете в монастыре училась книжному искусству и многим рукоделиям. В Тбилиси при дворе грузинского царя мне подол платья целовали. А тебя мне слушать скучно.
Иван. Это хорошо. Это – удача. (Встает и ходит кошачьей походкой. Берет подсвечник и переставляет его, освещая лицо черкешенки.) Добро, добро, что не хочешь со мной шутить. Послушай другие речи. К твоему отцу, Темрюку, послал я сватов не за твоей красотой.
Марья. За черкесскими саблями послал. Свои-то, видно, тупые.
Иван. Московские сабли остры, Марья Темрюковна. Добро, добро, дразни меня, я мужик задорный. На Москве – в обычае на кулачках биться, а в большом споре и на саблях. А с такой красивой девкой – выйти на поле – уж не знаю, чем и биться. Слушай, Марья. Я еще младенцем был – мою мать, царицу Елену, отравили бояре.[166]166
…мою мать, царицу Елену, отравили бояре. – Елена Глинская (ум. 1538) в последний год жизни много болела и умерла, как предполагают, естественной смертью.
[Закрыть] В этих палатах, тогда еще они голые были, меня, царенка, держали пленником. По ночам не сплю, голову поднимешь с подушек и ждешь: вот придут, задушат. Бедного, бывало, за сутки один раз покормят, а то просвирочку съем, тем и сыт. Что передумал я в эти годы! Не по годам я возрос, и сердце мое ожесточилось. А был я горяч и к людям добр. Великое добро искал в книгах, – едва слова-то складывать научился. Ночью свечечку зажгу, книгу раскрою, и будто я и участник и судья всем царствам, кои были, прошумели и рушились. Вот и вся моя забава, вся моя отрада. Гляжу на огонек, босые ноги стынут, голова горит, и вопрошаю: нет более Рима,[167]167
…нет более Рима… – В 476 году Западная Римская империя пала под ударами германских войск.
[Закрыть] отшумела слава Византии под турецкими саблями?[168]168
…отшумела слава Византии под турецкими саблями? – В 1453 году турки взяли штурмом Константинополь, включив Византию в Османскую империю.
[Закрыть] В камни бездушные, в прах и пепел обратились две великие правды. Остались книжные листы, кои точит червь. Да суета сует народов многих. Попы-то римские отпущением грехов торгуют на площадях. А что Мартын Лютер![169]169
Мартын (Мартин) Лютер (1483–1546) – основатель лютеранства – одного из направлений в протестантизме, для которого характерны, например: отказ от сложной церковной иерархии, отсутствие культа богородицы, святых, икон, понимание веры как непосредственной связи человека с богом, осуждение монашества в связи с представлением, что спасение не в бегстве «от мира», а в «мирской» деятельности, сочетающейся со служением богу. Протестанты упразднили драгоценные приношения в церковь, сняли с икон золотые оклады, требовали обратить украшающее храмы золото на практические нужды.
[Закрыть] Церкви ободрал, с амвона[170]170
Амвон – возвышение в церкви перед иконостасом (иногда посреди церкви), откуда читаются проповеди.
[Закрыть] ведет мирские речи, како людям в миру жити прилично. Ни дать ни взять мой поп Сильвестр. Спорил я с лютеранами[171]171
Спорил я с лютеранами… – В 1552 году из Дании по просьбе Ивана IV, желавшего завести в России книгопечатание, прибыл мастер Ганс Миссенгейм, он привез типографию и Библию в немецком переводе Лютера. Идеями Лютера были захвачены некоторые московские дворяне, в том числе Матвей и Федор Башкины. Матвей Башкин читал и толковал Ивану IV Апостол. По решению священного собора 1553 г. Матвей был сослан в Иосифо-Волоколамский монастырь, а Федор Башкин публично сожжен.
[Закрыть] – тощие духом. У заволжских старцев, да хоть у того же еретика Матвея Башкина, в мизинце более разума, чем у Лютера. Любой заморский король или королишка всю ночь играет в зернь и в кости[172]172
…всю ночь играет в зернь и в кости… – При игре в зернь различают черные и белые грани кубика, а в кости – число точек на грани.
[Закрыть] да ногами вертит и с немытой рожей идет к обедне. Где ж третья правда? Ибо мир не для лиси и суеты создан. Быть Третьему Риму в Москве. Русская земля непомерна.
Марья (с изумлением). Царь, зачем говоришь мне тайные мысли? Разве я тебе друг?
Правообладателям!
Это произведение, предположительно, находится в статусе 'public domain'. Если это не так и размещение материала нарушает чьи-либо права, то сообщите нам об этом.