Читать книгу "Змеиная верность"

Он ушел в вахтерскую каморку, стал звякать там посудой и лить воду в чайник.

Саша не возражал, хотя над партией можно было бы еще подумать. Играть ему не хотелось.

Его томило какое-то беспокойство. Лиза не выходила, и в душе у Саши росла неприязнь к профессору Обуховичу. Сколько можно заставлять себя ждать! Уже почти три часа. Человек сидит после работы, голодный, усталый. Что этот профессор себе позволяет? И вообще, ну какое дело может быть у профессора к Лизе? Саша пробовал допытаться у Федьки, но, кроме невразумительного «Мурашова и Пчелкина типа дружат с профессором домами», ничего не добился. Какими «домами»? У Лизы с Пчелкиной и дома-то нет, живут в общаге. И ни по возрасту, ни по статусу не годятся профессору в подружки. Темное дело…

Может быть, позвать Лизу в кафе? Она ведь, наверное, и впрямь умирает с голоду…

Саша стал прикидывать, в какое бы кафе пригласить Лизу. Денег-то у него с собой не слишком много. И, наверное, придется взять такси – вот-вот разразится гроза и хлынет дождь.

Саша посмотрел в окно, за которым метались деревья. Ну и ветрище… Да, такси придется вызывать в любом случае.

На столике перед ним зазвякал телефон. Федька, высунувшись из вахтерки с чайником в руках, жестом показал Саше, чтобы он взял трубку.

– НИИ фармакологии, – сказал в трубку Саша. – Вахта.

– Ой, Сашечка, это ты! – заколотился ему в ухо голос Людмилы Пчелкиной. Саша сморщился от досады, он решил, что Людмила сейчас опять вмешается в его планы и порушит его надежды на свидание с Лизой. Но по мере того, как Людмила говорила, он менялся в лице и привставал со стула.

– Ты уверена? – быстро переспросил он. – Ты все правильно поняла?

Людмила заверещала так отчаянно, что Саша не дослушал, бросил трубку на рычаг и выпрямился. Несколько мгновений он стоял неподвижно и решал, как поступить.

То, что рассказала Людмила, было настолько невероятно, что поверить было нельзя. Саша и не поверил бы, если бы речь не шла о Лизе. А тут он поверил, поверил скорее не Людмилиному рассказу, а своему предчувствию. Лиза была в опасности, он давно об этом догадывался.

Из вахтерки высунулась вопросительная физиономия Федьки.

– Кто звонил?

Саша, мгновение поколебавшись, быстро пересказал разговор с Людмилой.

Федька не поверил. Он занудил было, что вредная Мурашова с помощью Пчелкиной разводит Сашу, как последнего лоха, стал с пеной у рта доказывать, что Болдина давным-давно ушла и никак не могла незаметно вернуться в лабораторию, но Саша показал ему внушительный кулак и велел быстро идти за собой.

– Или оставайся здесь, – добавил он, – не мешай мне.

Как же, хмыкнул про себя любопытный Федька, останется он!

В следующее мгновение Саша уже бесшумно мчался вверх по лестнице на третий этаж. Федька, хоть и скорчил на физиономии брюзгливо-недоверчивую гримасу, не отставал.

От лестничной площадки до двери лаборатории было всего несколько шагов. Они неслышно подошли к двери, и Саша осторожно тронул ручку, потом потянул смелее. Дверь была заперта.

Саша глянул вверх, туда, где над дверью был застекленный проем. В комнате ярко горел свет.

Оттащив Федьку обратно к лестнице, Саша объяснил ему, что надо делать. Они вернулись к двери, Федька встал к стене и подставил Саше руки. Саша ловко, как обезьяна, вскарабкался к нему на плечи и заглянул в стеклянный проем.

То, что он увидел, не оставило никаких надежд на розыгрыш. В ярко освещенной комнате Лиза стояла перед Болдиной, которая держала ее под дулом пистолета. Саша, отслуживший в армии, разбирался в оружии. Это была серьезная штука, не какая-то там дамская пукалка.

По Лизиному измученному лицу Саша понял, что надо спешить. Она держится из последних сил. Она что-то говорила, но слышно было едва-едва. Саша не мог разобрать ни слова, только невнятные звуки.

И вдруг, словно по какому-то наитию, Лиза подняла глаза и встретилась с Сашей взглядом. Мгновение, и она отвела глаза, а Саша отпрянул от стекла и замер, прижавшись к стене. Он испугался, что Болдина, поймав Лизин взгляд, посмотрит в его сторону, но этого, видимо, не произошло. Лизин голос по-прежнему невнятно звучал из-за двери.

Саша, как мог бесшумно, слез с Федькиных плеч и увлек того обратно на лестницу. Пока они неслись вниз, он коротко рассказал Федьке обо всем, что увидел, и они даже успели обсудить свои дальнейшие действия.

Лиза положила трубку и взглянула прямо в глаза Болдиной. Та больше не целилась ей в лоб, стояла, опустив пистолет. То ли уверилась в Лизиной покорности, то ли устала держать тяжелое оружие в вытянутых руках.

– Что он говорил? – бросила она нервно и резко.

– Ну… сказал, что не может вас найти. Телефоны ваши не отвечают…

Тут был риск. Если мобильник у Болдиной был включен, она могла усомниться в Лизиных словах. Но Лиза рассчитывала, что, тайно пробираясь в институт с черного хода, Болдина должна была отключить телефон. Ведь он мог неожиданно зазвонить, когда она кралась по первому этажу к лестнице. Там недалеко от вахты, и звонок могли услышать.

Видимо, она была права, потому что Болдина ничего не возразила.

– Еще что? – так же резко спросила она.

– Просил вам передать, если придете, чтобы позвонили ему. Какой-то деловой вопрос.

Звонить она не будет. Ей нужно алиби. Но она занервничала, сильно занервничала, это видно по ней.

– Какой конкретно вопрос? – отрывисто спросила Болдина.

– Не знаю, он не уточнял. Так и сказал: «Один деловой вопрос».

Повисло молчание. Болдина стояла, опустив пистолет и о чем-то напряженно думала. Видимо, перебирала в уме причины, по которым Петраков мог разыскивать ее в такое неурочное время. Она даже подошла к своему столу и начала судорожно перебирать бумаги, быстро опуская глаза, что-то цепко выискивая в них и снова вскидывая взгляд на Лизу.

Лиза стояла тихо, не шевелясь. Эх, если бы вот сейчас, когда Болдина хоть немного отвлеклась от нее, можно было убежать! Если бы дверь не была заперта! Но дверь заперта, ключ лежит на полочке, пока его схватишь, пока запихнешь в скважину… Нет, ничего не выйдет…

Болдина, видимо, ухватила быстрый взгляд, который Лиза бросила на дверь и полочку с ключом. Она снова вскинула пистолет и отошла от стола, направляясь к Лизе.

– Вы все это сделали зря, – вдруг заговорила Лиза. – Он все равно никогда не будет вашим. Все было напрасно.

Она инстинктивно чувствовала, что вести пустопорожние разговоры Болдина больше ей не позволит. Телефонный звонок сильно встревожил ее. Сейчас она будет торопиться покончить с ней, Лизой. Поэтому ее нужно было чем-то сильно зацепить, задеть за живое, спровоцировать эмоциональный всплеск. И Лиза намеренно и расчетливо ударила по больному.

– Что? – переспросила Зоя Евгеньевна. – Что ты сказала?

Лиза поняла, что попала в точку. Голос Болдиной звучал угрожающе, она изменилась в лице.

– Это не я сказала, – подлила масла в огонь Лиза. – Это все говорят. Над вами подсмеиваются, вас жалеют.

Болдина молчала, неподвижно, в упор глядела на Лизу.

– Почему вы за столько лет не поняли, что все зря? Почему не остановились, продолжаете убивать? Вы сумасшедшая? Столько жизней, и ради чего? Чтобы становиться все смешнее? Знаете, как вас за глаза зовут? Вечная невеста!

Лиза вдохновенно врала, выбирая грубые, хлесткие, хамские слова.

– Все говорят, что вы больше десяти лет бегаете за Павлом Анатольевичем и все зря, все зря! Он вас не любит и не полюбит никогда. И никогда он вашим не будет.

В этот момент что-то как будто заставило ее поднять глаза, и в застекленном проеме над дверью она увидела лицо Саши Грачева.

Сердце так сильно дернулось в груди, что перехватило дыхание. Она еле справилась, еле удержалась, чтобы не вздрогнуть, не вскрикнуть, не потерять нить разговора. Она мгновенно отвела глаза от двери и продолжала говорить.

– Если бы вы слышали, каким тоном он сейчас говорил о вас! – торопливо сочиняла она. – Небрежно, пренебрежительно! Вы ему по какому-то делу понадобились, а не потому, что он соскучился. Вот сейчас уже на улице темень, скоро гроза начнется, а ему все равно где вы. У вас ни один телефон не отвечает, а ему наплевать. Он о деле беспокоится, о деле, поняли? А не о вас!

Она почти кричала. Только бы Болдина не глянула вверх, только бы не догадалась.

Болдина вверх не посмотрела. Она резко шагнула вперед, одновременно вскидывая пистолет. Лиза замерла, оборвав себя на полуслове.

Федька сгоряча предложил взломать дверь, но когда Саша сказал, что пули спокойно пробьют не только дверь, но и его дурью голову, поостыл.

– Надо ментам звонить, Санек, – пропыхтел он.

Саша и сам понимал, что без полиции не обойтись. Но им, ментам этим, то бишь полицейским, пока объяснишь, пока они приедут… А времени-то нет! Он видел Лизины глаза…

Он даже представил себе, как приедут полицейские, окружат здание и будут орать в «матюгальники» что-нибудь вроде:

«Горбатый, выходи!»

А эта «горбатая»… Саша почему-то был уверен, что она скорее убьет себя, чем сдастся. Но сначала она убьет Лизу.

Он резко остановился, и Федька налетел на него.

– Вот что, Федя, ты давай, звони ментам.

– А ты?

– Я пойду погляжу, что можно сделать, может, через окно…

Тут Федька неожиданно повел себя как малолетний недоумок.

– А че я им скажу-то? – заныл он. – Нет уж, Санек, ты давай сам.

Саша махнул рукой и кинулся к выходу. Федька рванул за ним.

Когда они выскочили из института, небо разодрало ослепительной синей молнией, и ахнул такой оглушительный, раскатистый удар грома, что оба невольно присели и закрыли головы руками.

– Во же-е-сть! – выдохнул Федька.

Не слушая его, Саша побежал вдоль здания, глядя вверх.

Вот оно, единственное ярко освещенное окно на третьем этаже. Пожарная лестница… ох ты, метрах в десяти от него. Единственный путь к окну – узкий выступ, опоясывающий здание примерно на полметра ниже края окна. И таких выступов несколько на разной высоте. Такая архитектурная деталь… Самый подходящий – вот этот.

Всматриваясь в этот выступ, Саша поежился. Еле-еле уместится нога… А навернешься оттуда – костей не соберешь…

Вот если бы можно было подстраховаться… Веревкой, например, с крыши… Но где ее искать, ту веревку, да и одному в этом случае не обойтись, а тащить на крышу слепошарого очкарика Федьку – дохлый номер.

Он повернулся к Федьке.

– Вот что, – скомандовал он, – сейчас пойдешь, позвонишь ноль два. Скажешь так: вооруженный преступник захватил заложника. Кто да что – не объясняй, не поверят. Не знаю, мол, и все, дежурю тут на вахте, не моего ума дело. Прикинься пеньком. Потом будешь ждать где-нибудь поблизости от лаборатории, пока я не открою дверь… изнутри. Только не нарывайся, поймешь, что дело плохо – уходи. Да, еще… входную дверь оставь открытой.

Заартачится – по морде дам, подумал он, взглядом гипнотизируя Федьку.

Но Федька по его тону понял, что артачиться не стоит, и молча потрусил ко входу в институт.

Саша, прыгая по газону, подобрался к пожарной лестнице, примерился, подпрыгнул, ухватился за нижнюю перекладину, подтянулся и полез наверх.

Иван Уткин и Павел Петраков сидели друг против друга за столом в квартире Петракова. Несмотря на то что балконная дверь была открыта настежь, в комнате стоял тяжкий табачный дух.

Они сидели уже давно. Сначала разговор шел туго, но все же шел, и Иван все больше убеждался, что Петраков ничего не знает об Ольге. До вчерашнего дня он старался вообще о ней не думать, не в силах простить ей измены и предательства. Но вчера он получил письмо от тещи, обращенное, как обычно, к «Оленьке и Паше». Теща по старинке писала им письма, экономя на телефонных счетах. Он понял, что с Ольгой произошло что-то неладное. Не могла же она совсем ничего не сообщить матери об их разрыве и о своем отъезде. Его охватило тягостное беспокойство, не отпускавшее ни днем, ни ночью. Оно-то и погнало его сегодня в общежитие к Галке Лившиц, в надежде узнать у нее, куда же могла подеваться Ольга.

Когда до Петракова дошло, в чем его подозревает Иван, он изумился так неподдельно, что Иван окончательно убедился – Петраков ни при чем.

После этого разговаривать стало легче, и разговор пошел совсем в другом русле. Они стали прикидывать, кто же мог стоять за всеми произошедшими событиями. Их «мозговой штурм» был менее эмоциональным, чем у Лизы и Людмилы, но гораздо более продуктивным. Оба были учеными, привыкшими сопоставлять факты, отслеживать коррелятивные связи и выявлять закономерности.

Имя Зои Болдиной всплыло, когда обсуждали возможное покушение на Лизу на Песчаном озере. Их там, кроме Лизы, было четверо. Людмила была вне подозрений, к тому же она и плавать-то не умела. Друг друга они теперь тоже не подозревали. Оставалась одна Зоя…

– Не может быть, – усомнился Иван. – Доплыть до середины озера, пытаться утопить человека, вернуться назад… И все это под водой, незаметно… Трудновато для женщины, не смогла бы она.

– Если кто и смог бы, то именно она, – мрачно возразил Павел. – Она в юности занималась как раз подводным плаванием, занималась серьезно и успешно. Была первым номером в сборной России, гордостью института.

– Постой, постой, – встрепенулся Иван. – Зоя Колычева, это она? Я фотографию видел в меде, на доске «Наши лучшие выпускники», еще подумал, что похожа…

– Да, она. Болдина – это по мужу. – Павел сжал кулаки, помотал головой. – Нет! Не могу поверить, не могу. Я столько лет ее знаю…

– Кто тогда? – спросил Иван, и вопрос повис в воздухе.

Тут-то и позвонила Людмила.

После первых же ее слов Петраков включил громкую связь, и они с Иваном, напряженно переглядываясь и боясь упустить хоть слово, слушали ее возбужденный рассказ.

Дальше они действовали как один человек, понимая друг друга с полуслова и полувзгляда.

– У тебя где машина, в гараже? – спрашивал Иван, сбегая вниз по лестнице. – Давай на моей.

– Надо следователю позвонить! – старался перекричать шум ветра и удары грома Петраков. – Тому, который ведет дело!

– Из машины позвонишь! У тебя телефон с собой?

– С собой! Давай сразу на Шевченко поворачивай, так ближе!

– Понял! Ну, вперед!

– Вперед!

Гром рокотал почти непрерывно, но Саша был этому рад. Старая ржавая лестница раскачивалась и громко скрипела под ним, и он боялся, как бы его не услышали там, наверху.

Добравшись до третьего этажа, Саша увидел, что выступ, по которому он намеревался добраться до окна лаборатории, шире, чем ему показалось снизу. Нога встанет свободно, даже еще останется пространство. Это его здорово приободрило.

Отсюда было ясно видно, что окно не закрыто, а только прикрыто. Ближняя к Саше рама слегка уходила внутрь. Это тоже было здорово, а то попробуй разбей стекло без всяких подручных средств, а главное, без надежной опоры.

Держась за лестницу, он примерился. Так, идти придется, распластавшись по стене, прижимаясь к ней всем телом. Главное – помнить правило физики: центр тяжести не должен выходить за площадь опоры. Центр тяжести у человека в районе пупка, значит, надо, чтобы пузо было как можно ближе к стене.

Эх, если бы этот выступ лежал на земле, он бы прошел его на счет «раз». Или невысоко над землей, пусть бы даже метрах в трех. А вот когда под ногами бездна…

Да ладно, бездна, одернул себя Саша. Всего-то третий этаж. Это не с самолета падать…

Держась за лестницу, Саша ступил на выступ.

– Тихо-тихо-тихо-тихо, – приговаривал он сам себе еле слышно, одним дыханием.

Шаг левой, подтянуть правую, смотреть вперед. Ну!..

Первые шаги Саша сделал, придерживаясь за лестницу, потом отпустил ее и отчаянно шагнул вперед. Все. Теперь точка невозврата была пройдена, вернуться уже нельзя. Даже посмотреть назад нельзя. Теперь только вперед. Шаг левой, подтянуть правую, смотреть вперед. Тихо-тихо-тихо-тихо…

Едва выехав на улицу Шевченко, Иван и Петраков намертво застряли. Дорогу перегородил трамвай. Рекламный щит, сорванный ветром, занесло на провода, что-то там замкнуло, и трамвайная сцепка из двух вагонов заклинила перекресток.

Сзади их тут же подперли ехавшие следом машины. Справа была плотная стена ровно подстриженного кустарника. Ни развернуться, ни сдать назад было нельзя. Оставалось сидеть и ждать, пока аварийные службы наведут порядок.

Иван злобно колотил кулаком руль и шепотом ругался нехорошими словами. Павел дозванивался следователю.

Людмила по телефону сказала им, что уже пыталась позвонить в полицию. Но ей ни на грош не поверили, приняли за хулиганящего ребенка и пригрозили крупным штрафом родителям. Павел с Иваном решили, что действовать через следователя будет вернее.

К счастью, несмотря на поздний час, следователь оказался на работе. Он долго расспрашивал Петракова, откровенно сомневался, недоверчиво хмыкал и в конце концов пообещал приехать сам и привезти опергруппу. Тут же, впрочем, оговорился, сказав, что вряд ли удастся приехать скоро – весь город из-за погодных условий стоял в пробках, было много аварий.

Спрятав телефон, Петраков взглянул на Ивануткина:

– Ну, что будем делать?

– …!…!…! – ответил Иван.

До окна оставалось метра два, когда с неба сплошной стеной рухнул дождь. Саша замер, прильнув к стене, ему показалось, что его сейчас смоет с уступа. Он сразу промок до нитки, ослеп и оглох. Вода сплошным потоком лилась по лицу, по стене, к которой он прижимался, водопадом хлестала с уступа.

Кое-как проморгавшись и выплюнув попавшую в рот воду, Саша двинулся было дальше, но тут правая нога заскользила и чуть не съехала с уступа. Каким-то чудом он удержался и с гулко забившимся сердцем влип в стену.

– Ти-хо! – беззвучно крикнул он сам себе.

Он постоял, переводя дух, и запоздало пожалел, что не скинул кроссовки там, на земле. Босиком было бы ловчее, в мокрой обуви ноги плохо чувствовали опору.

Но надо было идти, и он двинулся дальше, теперь уж совсем черепашьим шагом.

Внизу, на асфальте, задрав голову, стоял мокрый как мышь Федька Макин. Держа в руках бесполезные очки, сильно щурясь, он всматривался в ползущую по уступу фигуру. Он видел, как Саша соскользнул с уступа и чуть не упал. На несколько секунд он обмер, а потом многими недобрыми словами помянул стерву Мурашову, которая сама вляпалась невесть во что, а теперь доканывала его друга не так, так этак.

– Ты кто? – спрашивала Зоя Евгеньевна, тыча в лицо Лизе пистолетом. – Отвечай, кто ты?!

– Не поняла, – растерянно бормотала Лиза. – В каком смысле?

– В прямом!

– Ну… человек, – нерешительно ответила Лиза.

– Ответ неверный, – с веселой издевкой констатировала Зоя Евгеньевна. – Ты не человек, ты – труп. Причем не просто труп. Ты – труп дуры. Ду-ры! Не имеет значения, что ты еще дышишь и болтаешь своим поганым языком. Ты… уже… труп! И ты учишь меня жить? Ты тут стоишь и вякаешь, как я должна поступать? Кто из нас сумасшедший-то?

– Вы, – не уступила Лиза.

– Знаешь, поразительно, – весело удивилась Зоя Евгеньевна, – вы все ведете себя одинаково. Наверное, потому, что все – дуры. Та… первая Пашкина жена тоже все уверяла, что Пашка не для меня. Он, видите ли, для нее! Моль мерзкая… Я после нее руки мыла, мыла… Ощущение было, что моль раздавила. Как она удивилась, когда полетела из окна! Все смотрела на меня тупыми коровьими глазами, до самого конца смотрела, уже когда летела… Тупая мразь! И она посмела перейти мне дорогу!

– А потом вам перешла дорогу его вторая жена, – не утерпела Лиза. – И опять он выбрал не вас.

Опасно, сказала она себе, увидев, как переменилась в лице Зоя Евгеньевна. Но остановиться уже не могла.

– Вы ее утопили, – продолжала она. – Но потом появилась третья…

– Да, – перебила Болдина, – я ее утопила. Она сильно пожалела, что отняла у меня Павла. Там, под водой, я смотрела в ее лицо, я видела, как она захлебывается, подыхает… А третью мразь я застрелила вот из этого пистолета и закопала в лесу, и она тоже визжала и унижалась перед смертью! Они все сильно пожалели, что встали на моем пути, все три! А если появится четвертая, я убью и ее, не сомневайся!

Лиза не сомневалась.

– Ты говоришь, что он меня не полюбит? – продолжала Зоя Евгеньевна. – Никогда не полюбит, да? Пусть. Но и никого другого он не полюбит тоже. Я выработаю у него отрицательный условный рефлекс. Знаешь, как у крыс вырабатывают отрицательный условный рефлекс? Когда крыса делает то, что не нужно экспериментатору, ее бьют током! Раз за разом, раз за разом, пока не усвоит – этого делать нельзя! Так и я с Пашкой. Влюбился, женился – женушка подыхает. Опять влюбился-женился – опять подыхает. Влюбился – подыхает! Женился – подыхает! Подыхает! Подыхает!! Подыхает!!!

Она кричала все громче. Лиза, раскрыв рот, смотрела на Болдину. Перед ней был как будто совсем другой человек. Лицо Зои неузнаваемо исказилось, глаза побелели, рот кривился и брызгал слюной, пистолет прыгал в трясущихся руках.

Куда девалась «Зоечка Евгеньевна», классная тетка, красивая, умная, ироничная? Если бы Лиза раньше увидела ее такой, она бы сразу поняла, что перед ней сумасшедшая. Если у нее бывают такие припадки, чего ж удивляться, что она убивает направо и налево…

Вдруг Болдина смолкла. Было видно, что она огромным усилием воли старается взять себя в руки. И это ей удалось. Она задышала ровнее, лицо разгладилось, руки перестали трястись. Перед Лизой вновь стояла спокойная и холодная Зоя Евгеньевна. И она была гораздо страшнее, чем та, которую Лиза видела минуту назад.

– А теперь ты, – вдруг сказала она таким тоном, что Лиза поняла: началось, сейчас убийца примется за нее. – Ты тоже встала на моем пути. Ты понимаешь? Ну?!

– Да нигде я не вставала! – воскликнула Лиза. – Даже не заподозрила вас ни разу. Зря вы это затеяли. И топили тогда меня зря. Кстати, я так и не поняла, почему у вас купальник остался сухим?

Это была слабая попытка оттянуть неизбежное. Она не сомневалась, что Болдина сейчас оборвет ее. Но неожиданно вопрос о купальнике почему-то задел Болдину.

– Чего тут понимать? – окрысилась она. – Я плавала без купальника! Мне ведь было нужно алиби. Сухой купальник – это отличное алиби. Кто-нибудь да заметил бы, что он сухой, а если бы никто не заметил, я бы нашла способ обратить на это внимание. Но ты наблюдательная, ты купилась! Что, тебя шокирует, что я плавала голой? Конечно, это ведь так «неприли-и-и-чно» – плавать голой, ах, ах! Это же против правил, да? Запомни… на те несколько минут, что тебе остались, запомни – по правилам живут одни дураки!

– Люди веками вырабатывали правила, – упрямо возразила Лиза. – Правила – это цивилизация. Без правил живут одни изгои и преступники.

– Иш-ш-шь ты, как заговорила, – зловеще прошипела Болдина. – Ну, сейчас ты заговоришь по-другому…

Иван Уткин и Павел Петраков наконец-то выбрались из затора и ехали к институту, но совсем не так быстро, как им хотелось. Видимости не было никакой. Дворники не справлялись с потоками воды, хлещущими по стеклу. Иван то и дело жал на гудок, но это не помогало. Машины впереди тащились так же медленно, любителей экстрима в жутких погодных условиях не находилось.

Павел сидел, стиснув зубы. Он испытывал ощущения человека, отходящего от сильного удара, когда в первый момент ничего не чувствуешь, кроме тупого толчка, а потом до сознания начинает доходить боль.

События, о которых он еще вчера не подозревал, факты, которые толковал совсем по-другому, вдруг словно высветились безжалостным светом истины. Каждый факт, как кусочек мозаики, нашел свое единственное место, и из них сложилась чудовищная, дикая, уродливая картина. И в центре этого кошмара был он, Павел Петраков, тупой идиот.

Неужели это правда, спрашивал он себя. И понимал – да, правда.

Это было невыносимо, и он мычал сквозь стиснутые зубы от душевной муки. Хорошо, что из-за шума дождя и надрывного рева мотора его не было слышно.

Яркий свет окна за пеленой дождя приблизился почти вплотную, и Саша услышал крики, что-то вроде: «Эй!… Эй!…» Голос был не Лизин. Кричала та, другая.

Саша непроизвольно заспешил, последние несколько шагов он сделал, не глядя под ноги. Вцепившись левой рукой в деревянный короб окна, он подтянулся и осторожно заглянул внутрь.

Лиза и Болдина почти не сдвинулись с места, они по-прежнему стояли друг против друга, только теперь Саша видел их с другой стороны. Они стояли около стола, за которым в лаборатории обычно пили чай.

Саше теперь было видно лицо Болдиной, страшное лицо, искаженное, злобно ощеренное, с повисшими вдоль щек слипшимися волосами. Она орала что-то неразборчивое и трясла пистолетом перед Лизой.

Лица Лизы видно не было, она опустила голову и смотрела куда-то в пол. Вся она была понурая, с опущенными плечами и как будто не замечала оружия, пляшущего перед ней. Саша стал примериваться, как бы ловчее и по возможности неожиданно для Болдиной проникнуть в комнату.

Вдруг Лиза подняла голову и что-то сказала. Саша не расслышал ее слов, все заглушал шум дождя. Он только увидел, как Болдина вся перекосилась, еще больше ощерилась. По тому, как она перехватила пистолет, Саша понял – сейчас будет стрелять. Медлить было нельзя, и Саша, группируясь в прыжке, с силой оттолкнулся от уступа.

– Пей, пей! Гадина, сука, пей! – кричала Болдина.

Голос ее стал резким и визгливым. Она орала так уже довольно долго.

Лиза тупо смотрела на кружку с отравой, которая опять стояла перед ней. Кофе давно остыл и поменял цвет – из ярко-коричневого стал грязно-бурым.

Она устала настолько, что возникала пугающая мысль – выпить, и пусть все кончится!

С того момента, как Лиза увидела Сашу Грачева в стеклянном проеме двери, она исступленно ждала помощи. Она поняла, что Людмила поднимает на ноги всех, кого может, и была уверена – вместе они что-нибудь придумают, помощь придет непременно.

Но время шло, а ничего не происходило. Лизе казалось, что миновало уже много часов, а она все еще наедине с убийцей.

И правда, что они могут сделать, думала она. Любые их попытки что-либо предпринять окончатся тем, что Болдина ее застрелит. Она убьет ее и будет говорить, что это Лиза на нее напала. Она ведь не знает, что Лиза все рассказала Людмиле. А если узнает – убьет, чтобы отомстить. Даже если сюда будут ломиться омоновцы, она успеет это сделать, когда поймет, что ей нечего терять.

Надежда вдруг ушла, как вода в песок. Лиза почувствовала, что впадает в оцепенение. Все стало безразлично, даже страха она больше не испытывала. Ей хотелось только одного – чтобы все скорее кончилось.

Чем равнодушнее и отрешеннее становилась Лиза, тем агрессивнее вела себя Болдина. Она говорила все громче, распаляя себя, и наконец начала кричать, осыпая Лизу бранными словами и водя стволом пистолета, целясь то в голову, то в живот. Ее лицо вновь исказилось гримасой бешенства.

Равнодушие Лизы, видимо, бесило ее. Она ждала слез и унижений, она добивалась их. Лиза догадывалась об этом, помня то нескрываемое удовольствие, с которым Болдина рассказывала о последних минутах жизни своих жертв. Но Лиза оставалась бесстрастной. Она стояла, опустив голову, и как будто не видела пляшущего перед ее носом пистолета, не слышала угроз. В этом не было ни мужества, ни гордости – одна бесконечная, сковывающая усталость.

…Внезапно Лиза очнулась. Осознав, что уже несколько мгновений в комнате стоит тишина, она подняла голову.

Перед ней опять стояла совсем другая Болдина. Спокойная, холодная, только из глаз ее изливалась на Лизу такая ненависть, что было понятно: все… на этот раз все.

Встрепенувшийся вдруг инстинкт самосохранения заставил Лизу сжаться, собрать последние силы. Смерть смотрела на нее из глаз убийцы, из черного зрачка пистолета. И непонятно почему, наверное, просто от отчаяния или от того, что ей во что бы то ни стало нужно было сказать последнее слово, «слово перед казнью», она тихо произнесла:

– Вы все равно проиграли. Вам уже ничего не поможет. За вами уже идут.

Болдина сделала какое-то движение. На миг время замерло.

Резкий звук со стороны окна заставил их разом повернуть головы. Обе увидели, как распахнувшаяся рама ударилась об косяк, звонко треснуло стекло, в окно что-то влетело, кувыркнувшись в воздухе. Болдина резко дернулась, разворачиваясь в сторону окна и вскидывая пистолет. Ни о чем не думая, Лиза метнулась к ней и повисла на руке, держащей оружие. Федька Макин, стоявший под окном лаборатории, увидел, как Саша нырнул в окно, и опрометью кинулся к распахнутой двери института. Уже на бегу он услышал выстрелы…

Лиза понимала, что Болдина стреляет. Выстрелы грохотали у самого уха, рука, в которую она вцепилась мертвой хваткой, дергалась. Шибало какой-то гарью, дымом, падало и билось стекло. Они почему-то тоже упали и теперь ворочались на полу. Кто-то кричал, Лиза не понимала кто. То ли Болдина, то ли она сама, то ли кто-то третий, а может, все вместе.

Все силы Лизы уходили на то, чтобы не выпустить эту дергающуюся ненавистную руку с пистолетом. Пусть стреляет, пусть, должны же у нее когда-нибудь кончиться патроны.

Она услышала чей-то голос: «Лиза, отпусти, отпусти!». Откуда-то на нее упали капли воды и отрезвили ее. Она поняла, что выстрелов больше не слышно, и подняла голову.

Саша Грачев коленом прижимал Болдину к полу. Та билась, стараясь вырваться, тянулась растопыренными пальцами к пистолету, который валялся в полуметре от ее руки.

– Лиза, Лиза, открой дверь, там Федька, – настойчиво говорил Саша. Почему-то он был весь мокрый, с него текла вода. Лиза услышала глухие удары в дверь.

Вскочив, она хотела схватить пистолет, но Саша предостерегающе крикнул: «Не трожь!» и носком мокрой кроссовки отпихнул пистолет подальше. Лиза кинулась к двери, лихорадочно нащупала на полочке ключ и трясущимися руками стала всовывать его в замок. Она страшно боялась, что Саша не удержит взбесившуюся Болдину.

Наконец ей удалось попасть в замочную скважину, и она повернула ключ. Рывком распахнувшаяся дверь сильно ударила ее по лбу и отбросила на стеллаж с лабораторной посудой. В голове загудело. Схватившись за лоб, Лиза сползла по стеллажу вниз, и на нее со звоном посыпались колбы, пробирки, мерные цилиндры.

Сидя на корточках и держась за голову, вся осыпанная осколками стекла, Лиза, не отрываясь, смотрела, как ворвавшийся в лабораторию Федька рвет на полосы свой халат, как парни поднимают Болдину с пола, сажают на стул и прикручивают к нему лентами белой ткани.

Потом Саша подошел к Лизе, присел на корточки, оторвал ее руку ото лба, на котором, она чувствовала, вздувалась огромная шишка, и, обернувшись, сказал:

– Ну ты и придурок, Федя.

– Че придурок-то? – возмущенно зачастил Федька. – Я к вам на помощь спешил – и придурок? Да че б вы тут без меня делали! Да если бы не я!..

Он подскочил к ним, тоже поразглядывал Лизин лоб и уже чуть виновато добавил:

– Ладно, Лизавета, до свадьбы заживет. А пока запудришь какой-нибудь хренью. А хочешь, дядя Федор тебе бандану подарит?