Читать книгу "Змеиная верность"

Ивануткин отвел глаза.

– Не хотел, чтобы дошло до Петракова.

– Но почему? – не отставала Лиза.

Ивануткин хмуро смотрел на нее. Вообще он и выглядел и вел себя необычно. Не язвил, не ерничал, не выкрикивал за каждым словом: «Ивануткин так и знал!».

– Именно потому, что странно, как деталь от Ольгиного кольца оказалась неподалеку от места гибели Елены Кашеваровой. У меня есть основания полагать, что Петраков причастен к гибели Елены.

– Павел Анатольевич?! – Лиза не верила своим ушам.

– Елена могла шантажировать Петракова.

– Шантажировать? Чем?..

Лиза во все глаза смотрела на Ивануткина. Этот «сепаратный» разговор оказался настолько невероятным, что ей хотелось ущипнуть себя и проснуться.

– Видите ли… – начал Ивануткин. – В двух словах, пожалуй, не расскажешь, придется начать издалека… Ольга у Петракова третья жена. Первый раз он женился лет пятнадцать назад, на последнем году аспирантуры. Жена была молоденькая совсем, студентка, первокурсница… Вскоре она погибла, упала из окна студенческого общежития во время какой-то вечеринки. Упала или прыгнула сама – никто не знает. Перед этим она поссорилась с Петраковым, ушла из комнаты, где все они пировали… Ушла одна, Петраков остался. У следствия не было к нему претензий, у него было алиби. Несчастный случай, дело закрыли.

Второй раз он женился только через десять лет, уже работая здесь, в институте. Это я уже помню сам. Опять совсем молоденькая, почти девочка, работала в «Научке», простая библиотекарша… Верочка такая… Маленькая, тихая, как только рука поднялась на такую. Тем летом праздновали юбилей института. Откупили прогулочный теплоход, поехали по Оби. Корпоративный пикник, как говорится. Ну, выпивали, конечно, купались. Я не поехал, жаль… Поэтому рассказываю с чужих слов. Тоже, говорят, была ссора, и Верочка пропала. Как пропала, в какой момент, никто не помнил. Искали, конечно, но без результата. Потом оказалось – утонула. Тело через несколько дней вынесло к берегу, следов насилия не обнаружили. Сам Петраков весь день был у всех на глазах, алиби, никаких претензий у следствия. Опять несчастный случай… Ну, а Ольга – это уже у вас на глазах. Тут вообще никто ничего не знает. Была жена и нету… А у Петракова опять алиби – командировка.

Лиза сидела ошеломленная. То, на что намекал Ивануткин, было совершенно невероятно.

– Вы думаете, что Ольга тоже… – с ужасом начала она, – что она тоже… тоже… неживая?

– Весьма вероятно, – сухо и зло подтвердил Ивануткин. – Применяя, так сказать, метод экстраполяции, можно предполагать, что ее тоже нет в живых. И то, что эта штука от ее кольца оказалась на месте гибели Елены, мне очень не нравится. Ольга не расставалась с этим кольцом.

– Но Ольга же оставила письмо. Ну, про развод.

– Про письмо и про развод все знают только со слов Петракова. Никто этого письма в глаза не видел.

Нет, этот Ивануткин не просто странный, он сумасшедший. Вот зачем она сидит тут и слушает его бред? Мало ей было сумасшедшей Ады Лещовой, так теперь еще и психа Ивануткина на нее вынесло! Может быть, она чем-то притягательна для психов?

– Иван Иваныч, – она решительно взглянула на Ивануткина, – вы хотите сказать, что Павел Анатольевич убивает всех своих жен? А зачем вы все это говорите мне? Почему не обратитесь в полицию? И я не поняла, при чем здесь Кашеварова? Он и ее убил? За что? И… простите, вы все это серьезно?

Ивануткин несколько мгновений молча смотрел на Лизу, словно решая, стоит ли продолжать разговор или встать и уйти. Затем вздохнул и заговорил:

– Отвечаю по пунктам. Первое: нет, я не говорил, что Петраков убил своих жен, я лишь изложил обстоятельства гибели первых двух жен и исчезновения Ольги. А уж выводы вы, заметьте, сделали сами. Второе: для полиции у меня нет доказательств. Третье: я отношусь ко всему этому исключительно серьезно. Четвертое: я рассказал это вам потому, что у нас, похоже, назревает новый эпизод. Ваша подруга, Людочка Пчелкина… вы не боитесь, что она станет четвертой?..

Вот уж этого Лиза ни капельки не боялась. Даже если принять бред Ивануткина всерьез, опасаться скорее приходится за Зою Евгеньевну.

– Вы хотите, чтобы я рассказала Людмиле, что Павел Анатольевич… э-э-э… как бы маньяк… «Синяя борода»?

Во взгляде Ивануткина мелькнула досада.

– Ивануткин так и знал! Вы что, принимаете меня за сумасшедшего? Нет! Я не жду от вас такой глупости! Я хочу, чтобы вы меня выслушали и подумали над тем, что я вам скажу.

Лиза слегка обиделась. Все-таки ее, хоть и в косвенной форме, обозвали дурой. Но решила дослушать.

– Хорошо, извините, – пробормотала она.

Ивануткин кивнул.

– Теперь о Елене Кашеваровой, – продолжил он. – Елена что-то знала о Петракове, что-то, касающееся гибели его жен. Она мне говорила об этом.

– Она сама вам говорила? – поразилась Лиза.

– Да, сама. Чтобы вам было понятно, вы должны знать: у нас с Еленой были близкие отношения. Говорю об этом так прямо потому, что Елене уже ничто повредить не может. Никакие сплетни…

Лиза смутилась. Ничего себе откровения!

Ивануткин вздохнул, глядя куда-то мимо Лизы. Лиза вдруг рассмотрела, что у него большие красивые глаза, прямой нос, четкие губы. Пожалуй, если бы не маленький рост, Ивануткин бы считался красивым мужчиной.

– Елена любила быть в курсе событий, – продолжал Ивануткин, – все про всех знать. И умела добывать информацию…

Он опять прямо посмотрел на Лизу и, после паузы, добавил:

– И, насколько я знаю Елену, она могла решиться на шантаж. Деньги она тоже любила. Очень… Думаю, за это она и поплатилась.

– Но что именно она вам говорила? – спросила Лиза, замирая от ужаса и любопытства.

– К сожалению, ничего конкретного. Намеки, хи-хи, ха-ха… Фразочки типа «опасно быть Петраковской женой», «некоторым убить, что в сортир сходить»… Извините, грубовато, но это Еленина лексика. Честно говоря, я не относился к этому серьезно, не верил, пропускал мимо ушей. Думал, что это такое дамское развлечение. Пока Елена не погибла… Теперь жалею, да поздно…

– Выходит, Павел Анатольевич виновен в смерти своих жен, а Лена знала это и шантажировала его? И он ее тоже… убил?

– Лиза, – Ивануткин побарабанил пальцами по подлокотнику дивана, – не ждите от меня прямых ответов. Их у меня нет. Я изложил вам известные мне факты.

Он невесело усмехнулся и добавил:

– Я, к сожалению, не сыщик, не полицейский, я мыслю, как дилетант. «Кто шляпку спер, тот и тетку пришил!» Помните?

– И что же теперь делать? – растерянно спросила Лиза.

– Не знаю. Я счел своим долгом вас предупредить. Присмотрите за Людочкой. Вы взрослее ее, она вас слушается. Отговорите ее, отвлеките… Хотя в таких случаях это трудно, а порой невозможно. Я в свое время не смог.

Разговор был окончен, но они все еще сидели в холле. Ивануткин задумался, глядя куда-то в пространство, Лиза тоже ушла в себя, стараясь разобраться в каше, образовавшейся у нее в голове.

Между тем Лизино уединение с Ивануткиным не осталось незамеченным. Зоя Евгеньевна, поднимаясь снизу, увидела их и сделала большие удивленные глаза. Федька Макин, с грохотом, через две ступеньки мчавшийся вниз, резко притормозил, приоткрыл рот и уставился на них в упор. Он даже пошел было к ним, но потом передумал и шумно поскакал дальше. К Грачеву, догадалась Лиза. И точно – через пять минут Макин и Саша Грачев уже поднимались по лестнице, с деланой озабоченностью разговаривая между собой, но во все глаза пялясь на Лизу и Ивануткина. Лиза сделала непроницаемо надменное лицо, и парочка стушевалась, молча прошла мимо.

Ивануткин тоже заметил повышенное внимание окружающих, усмехнулся и встал.

– Ну вот так, Лиза. Поживем – увидим, – сказал он и ушел. Лиза смотрела ему вслед. Теперь Ивануткин не казался ей напыщенным индюком.

6

В приоткрытую дверь балкона задувал прохладный ветер. По экрану телевизора метался очередной герой очередного боевика, бегал, стрелял, раздавал направо и налево зуботычины – боролся за справедливость и за сердце очередной красавицы. Павел Анатольевич Петраков сидел в кресле, курил и с тоской поглядывал на разобранную постель. Начиналась ночь, начинались его мучения.

Он уже забыл, когда спал нормально в последний раз. Пожалуй, в номере московской гостиницы, в последний день командировки. А потом произошло это… Ольга… предательство…

Приближение ночи теперь сулило не отдых и покой, а маяту и страх. Неизвестно, что было хуже – заснуть или не заснуть. Потому что, если удавалось заснуть после того, как изворочаешься на смятых простынях, много раз встанешь и опять ляжешь, начнешь листать книгу и бросишь, если после всего этого удавалось провалиться в сон, начинались кошмары.

Они приходили к нему все втроем – Татьянка, Верочка, Ольга… Только во сне он понял, как они похожи – маленькие, хрупкие, большеглазые блондинки. Видимо, после Татьянки он неосознанно искал тот же тип.

Три большеглазых лица плавали перед ним, он слышал шепот, они что-то пытались ему сказать. Он мучительно вслушивался, но никак не мог понять – что. Их руки касались его, пугали прикосновениями, холодными, скользящими. Руки… Голоса… Невнятный шепот…

Три лица сливались в одно, голос, слившийся из трех, становился громче и наконец произносил это слово. Слово звучало, его смысл был ясен и страшен, но он не успевал его запомнить. Слово ускользало, истаивало, как снежинка в огне, и как он ни старался, потом он не мог его вспомнить. Оставалось только ощущение ужаса.

Эти сны изводили его, изматывали, он просыпался разбитый и обессиленный. Зоя достала ему снотворное, дорогое и очень эффективное. После него он спал, но по утрам очень долго приходилось раскачивать оцепеневший мозг.

На работе ему становилось легче. Там было привычно, бодро, деловито и суматошно. И, конечно, там была Зоя. Входя в лабораторию, он первым делом сталкивался с ней глазами. Она всегда приходила раньше и к его приходу уже сидела за своим столом. На этом столе всегда был безупречный порядок: папки и книги ровными рядами, подставка для ручек и карандашей и только одно украшение – маленькое хрустальное яблочко с двумя позолоченными листиками наверху. Яблочко было не гладкое, а состояло из множества граней, оно причудливо отражало свет, искрилось, притягивало взгляд, завораживало. Райский плод, запретный, смеясь говорила Зоя.

Она поднимала на него глаза, приветливо кивала – «здравствуйте, Павел Анатольевич», – никакой фамильярности на людях, такт, воспитание… Только в карих глазах теплый, чуть смешливый блеск. Свежая молодая кожа, короткие рыжеватые волосы, прохладный запах духов – красивая и стильная женщина выросла из студентки, которая когда-то сдавала Павлу лабораторные работы.

Они познакомились много лет назад, когда Павел на втором году аспирантуры вел лабораторный практикум в Зоиной группе. Он сразу выделил эту девочку – умница. И хорошенькая, и одеваться умеет. Он даже заигрывал с ней слегка, и она отвечала, умно и тактично. Он даже подумывал, что их отношения перерастут во что-то большее. Может быть, так и случилось бы, но тут он встретил Татьянку.

Встретились они случайно, на студенческой конференции. Первокурсница биофака Татьяна пришла на секцию фармакологов послушать чей-то доклад, и там ее увидел Павел, опекавший своих студентов.

Хрупкая тростинка, затянутая в светлый строгий костюмчик, полудетское большеглазое лицо в дымке тонких вьющихся волос. Не девочка – эльф! Так и хотелось заглянуть ей за плечо – где там у нее стрекозиные крылышки?

С ним произошло то, что называется любовью с первого взгляда. Что-то стронулось в груди, там, где, наверное, помещается душа. Как будто треснула льдина под напором весенней воды, время обрело другой ход, а пространство – другие измерения. Он как будто прозрел, мир предстал совсем другим – ярким, звонким, душистым. И сразу понял, в чем смысл жизни – вот в этом, в том, что расцветало в его душе прекрасным цветком.

До сих пор он благодарен Татьянке за тот миг постижения…

Они поженились сразу же, как только Татьянка сдала летнюю сессию, и уехали на каникулы «дикарями» на юг, а вернувшись, стали жить в крохотной комнате аспирантского общежития. Никакие бытовые трудности, безденежье не пугали их, ведь впереди была большая, прекрасная жизнь…

А потом началось то, о чем Павел вспоминал с тоской и болью.

Поползли мерзкие, липкие слухи о Татьянке и Германе Ляхове, студенте из Зоиной группы. Павел не верил, пока не заметил, как изменилась Татьянка. Из ее больших детских глаз ушли радость и обожание, она смотрела на него теперь холодно и отчужденно, как будто разглядывая что-то отталкивающее.

В ноябре Зоя пригласила их на свой день рождения в студгородок. Не нужно было идти, но они пошли, не хотелось обижать Зою.

Когда все они были уже в подпитии, Герман пригласил Татьянку танцевать. Как он ее обнимал, как пошло прижимался! А она не отстранялась. Павел зубами скрипел от ревности и злости! Если бы взглядом можно было испепелять, от Ляхова и золы бы не осталось…

Павел жалел, что не набил тогда морду этому смазливцу и не увел Татьянку. Может быть, тогда все кончилось бы по-другому. Но он был молод и глуп, ему было страшно важно выглядеть в глазах студентов взрослым и значительным. Ну не мог он, преподаватель, опуститься до мордобоя, выставить напоказ свою ревность и боль.

Герман Ляхов остался цел и невредим. А Татьянка… Татьянка умерла. Все-таки она была девочкой, а не эльфом, и не было у нее стрекозиных крылышек. Не подняли они ее над землей, когда она падала с девятого этажа студенческого общежития.

Через десять лет то же самое, почти один в один, повторилось с Верой. Любовь, предательство, смерть…

Как он надеялся, что с Ольгой все будет по-другому! Ведь не может же снаряд трижды угодить в одну воронку. Но нет. Все опять кончилось плохо.

Почему, почему, почему? Почему у него стойкое ощущение, что кто-то играет с ним как с глупым котенком – вертит перед носом ярким фантиком на нитке, а когда он хватает добычу, выдергивает ее у него из лап? Почему ни разу не сбылось то, о чем он мечтал? Разве он хотел чего-то несбыточного? Разве шел по головам, добиваясь денег и власти? Нет ведь… Он хотел того, что так легко и непринужденно получалось у других – семьи, детей, уютного дома, того, что есть у большинства нормальных людей. Почему ему-то отказано в этом?

Молодость его прошла, а он, как та старуха, оказался у разбитого корыта. И что дальше? У него не осталось сил начинать все заново. И что у него есть в итоге? Работа, диссертация… Зоя?..

Что останавливает его в отношениях с Зоей? Ведь она ждет, он не слепой, он видит…

Почему два хороших человека не могут пойти по жизни вместе, рука об руку, помогая друг другу, поддерживая, подставляя плечо? Почему недостаточно простой хорошей дружбы, общих интересов, понимания? Ведь все это есть…

Ну да, между ним и Зоей не возникает, не вспыхивает тот таинственный свет, который по-другому освещает жизнь. Реакции не происходит, что-то не срабатывает, не створаживается, не кристаллизуется, не меняет цвета, вкуса и запаха. Они как два инертных газа, их можно смешать, но их молекулы так и будут существовать друг возле друга, не сливаясь, не образуя новое вещество.

Может быть, так и нужно жить, в состоянии инертного газа, лишь бы было спокойно и комфортно? Может быть, стоит попробовать? Или опять искать очередные грабли, наступать на них, получать рукояткой по лбу и недоумевать – ах, за что мне опять прилетело… Нет, хватит! С Зоей ему будет хорошо. Она всегда будет ему верна, в этом он уверен. Она красива и умна, у нее твердый характер. Да и из этой истории с Кашеваровой ему трудно будет выбраться без нее… Да, с Зоей ему будет хорошо.

7

Лиза забросила работу. Нет, руками-то она работала. Руки послушно и привычно держали пробирки, отмеряли реактивы, нажимали клавиши приборов и ловили за хвостики мышей. Голова во всем этом не участвовала. Голова мучительно искала ответа на вопрос: кто убил Ленку Кашеварову?

Подозреваемых было слишком много…

Во-первых, Валера Николашин, который странно себя вел, странно выглядел, чего-то боялся и в ночь Ленкиной гибели надолго покидал супружескую постель. Он же разлил хлороформ. Это тоже казалось Лизе подозрительным. Может, у Валеры руки затряслись от страха, когда он увидел, что забыл бутыль на столе? Вот он ее и выронил, из трясущихся-то рук… Но как он справился со змеей? Да с Валериной потрясающей невезучестью змея бы сто раз покусала его самого, а тут…… Спроворить дело так, чтобы не оставить никаких следов и чтобы подозрение сразу же пало на другого? Ох, не похоже это на Валеру Николашина.

Во-вторых, Ада Лещова. В своих странных речах, там, в подвале, она явно намекала на свою причастность к «наказанию зла». Может быть, фантазерка Людмила не так уж и неправа. Ведь способы зомбирования людей существуют, сейчас масса публикаций на эту тему. Но куда тут пристегнуть хлороформ? При гипнозе хлороформ не нужен. Тогда кто и что делал с хлороформом в лаборантской?

Честно говоря, версию с гипнозом Лиза считала маловероятной и не отбрасывала ее только по двум причинам. Во-первых, из-за добросовестности, а во-вторых, потому, что в террариум Ленка могла пойти только под гипнозом.

Третьим подозреваемым был Бахрам Магомедов. Здесь тоже были нестыковки. Если у Ленки и Бахрама было любовное свидание, то где второй пузырек со спиртом? Уж Михалыч бы не упустил случая получить «паек» с парочки, ищущей пристанища, а у него нашли только Сашин спирт.

Потом, если Бахрам действительно повел Ленку в террариум, и там произошел несчастный случай, почему Бахрам не помог Ленке? В институте есть запас сыворотки против яда гюрзы, и она находится в ведении Бахрама. Если же Бахрам намеренно убил Ленку, то почему таким способом, прямо указывающим на него самого? Это глупо, а Бахрам вовсе не глуп.

Ну и наконец, Павел Анатольевич. То, на что намекал Ивануткин, было дико и невозможно, но не мог же Ивануткин все выдумать от начала до конца. Что-то же должно за всем этим стоять…

После разговора с Ивануткиным Лиза попробовала поговорить с Людмилой.

– Люда, ты знаешь, что у Петракова было три жены?

– Знаю, – неохотно призналась Людмила. – Ленка говорила.

– Ленка Кашеварова? – насторожилась Лиза. – А что именно она тебе говорила? Поподробней с этого места!

– Ну, мол, не «ведутся» у Павла жены. Как ни женится, что-нибудь с бабой случается. Неспроста, мол… Но, Лизочек, это же такая ерунда!

– А вдруг не ерунда? – попробовала нажать Лиза. – А ты не думаешь, что он может иметь к этому какое-то отношение? Все-таки подозрительно: одна разбилась, другая утопилась, третья вообще исчезла неизвестно куда…

Людмила посмотрела на Лизу как на сумасшедшую и даже покрутила пальцем у виска. Лиза попыталась развить тему, но Людмила и слышать ничего не хотела, а потом надулась и перестала разговаривать. И Лиза малодушно отступила. Не хватало еще им с Людмилой поссориться.

Стало понятно: в этом деле Людмила ей не помощница. Надо было справляться одной. Она крутила в голове части этой головоломки, пристраивая их одну к другой и так и этак, но ничего не получалось. Факты не состыковывались, ни один вопрос не имел однозначного ответа. И как только люди вообще распутывают преступления?

Между тем жизнь в лаборатории входила в привычное русло. Провели семинар. Обсудили и одобрили Лизину статью. Обсудили план докторской диссертации Ивануткина. Решили, кто поедет на научную конференцию в Новосибирск. Утвердили график ночных дежурств мужской части лаборатории.

Приходила новая девица устраиваться в лаборантки на место Ленки Кашеваровой. Не приняли, слишком молода и неопытна, не потянет матответственность. Павел Анатольевич предложил придержать вакансию ненадолго – у дочери его друзей заканчивался декретный отпуск. Она устраивала малыша в детсад и собиралась искать работу. Должность старшего лаборанта как раз для нее, она аккуратная и ответственная. Все согласились.

Тело Михалыча забрали из морга родственники и увезли хоронить в деревню. А тело Ленки Кашеваровой так и не выдавали для погребения, полиция все в чем-то сомневалась.

Время от времени в институте появлялись полицейские дознаватели, беседовали с сотрудниками. Вопросы в основном касались взаимоотношений Ленки и Бахрама Магомедова. Сам Бахрам так и сидел в следственном изоляторе, и через подружку Макина Соню Прощанову дошли сведения, что завяз он крепко, следствие не сомневалось в его виновности.

Неведомыми путями просочились и слухи об Аде Лещовой. Оказывается, мутные речи о наказании порока посланцами «тонкого мира» Ада вела и дома. Родители, опасаясь, как бы сумасшедшую доченьку не зацепило следствие, от греха подальше уложили ее в психушку, но в привилегированное «нервное» отделение, которое считалось санаторным и где не гнушались подлечиваться от стрессов и неврастений многие уважаемые люди.

Все это обсуждалось за утренним кофе. Зоя Евгеньевна заставила Лизу подробно рассказать о ее встрече в подвале с Адой Лещовой и, смеясь, изложила Людмилину «гипнозную» версию.

Пока Людмила отбивалась от всеобщих шуток и насмешек, Лиза поймала внимательный взгляд Петракова и поежилась. После разговора с Ивануткиным она постоянно думала, мог ли Петраков быть убийцей, или все это цепь жутких совпадений? Ответить на этот вопрос она не могла. Теперь ей стала понятна причина враждебности Ивануткина. Понимала она и то, как опрометчиво с ее стороны было соваться к Петракову с расспросами. Но, увы, вернуть сделанного нельзя.

Вообще же, трагизм происшествия как-то незаметно пропал. Те же люди, которые, бледные и напряженные, простояли весь день у института в день гибели Ленки и Михалыча, теперь обсуждали произошедшее, попивая кофеек и посмеиваясь. То ли такова была защитная реакция, то ли эти две смерти были для всех абстракцией, ведь ни Михалыча, ни Ленку никто мертвыми так и не видел, а черные пластиковые мешки и меловые контуры на полу были не в счет.

Наступил июнь, летние денечки покатились, как горошины с горы, а Лиза была по-прежнему погружена в свои думы. К этому времени она окончательно зашла в тупик. Поскольку чем дольше размышляла, тем отчетливее понимала, что, как это ни парадоксально, в картину Ленкиной гибели никак не вписывается главный, ключевой персонаж – змея.

Лиза так устала от всех этих дум и так хотела отвлечься, что поддалась на уговоры Людмилы сходить в субботу в студенческий клуб «Меридиан» на ночную дискотеку.

Повеселились они на полную катушку. В «Меридиане» было полно знакомых парней и девчонок, в их теплой компании Лиза и Людмила всю ночь скакали под оглушительную ритмическую музыку. Ненадолго прерывались, чтобы выпить коктейль, кофе или сок, и снова выходили на танцпол. Под утро они всей компанией выпали из «Меридиана» еле живые от усталости, потные, на подгибающихся ногах, но довольные и по утреннему холодку пустыми тихими улицами побрели по домам.

Вяло переговариваясь, Лиза и Людмила добрели до общежития, постанывая, вскарабкались на свой этаж, добрались до комнаты, рухнули на кровати и продрыхли половину воскресного дня. Проснулась Лиза с болью во всех мышцах, но с совершенно пустой и свежей головой.

Может быть, как раз потому, что Лизина голова была пустой и свежей, в нее забрела мысль, которая сначала показалась абсурдной. Лиза попыталась ее прогнать, но мысль упорно возвращалась. Постепенно мысль обживалась в голове и уже не казалась такой абсурдной, потом она стала казаться возможной, потом – очень возможной, а потом и единственно возможной.

Чтобы проверить возникшую версию, Лиза в понедельник, после работы потащила Людмилу в университет, к профессору Обуховичу.

Андрей Степанович Обухович, доктор биологических наук и профессор, читал в университете курс зоологии позвоночных и был создателем и бессменным директором университетского зоомузея.

Профессор в университете был личностью очень популярной. Вдобавок к своей колоритной горильей внешности он, как говорили студенты, обладал «бешеной харизмой». Он всегда ходил окруженный толпой студентов, весело сверкал горильими глазками, громко говорил, громко смеялся и, здороваясь с кем-то, вскидывал по-обезьяньи над головой обе руки.

На первом курсе Лиза и Людмила видели профессора только издалека, зоологию позвоночных им еще не читали. Потом они слушали его лекции, сдавали ему экзамены. Но по-настоящему они познакомились с профессором, когда поехали после четвертого курса на университетскую базу отдыха «Крутоярье».

База отдыха располагалась на высоком берегу Оби, неподалеку от большого села Крутоярье, поэтому и носила то же название. Прежде здесь была университетская биостанция, куда приезжали на полевые практики студенты, а научные сотрудники университета и НИИ биологических проблем собирали здесь материал для научной работы. Здесь можно было и собирать гербарии, и считать птичьи гнезда, и ловить насекомых и рыб. А километрах в пяти от Крутоярья начинались знаменитые Ящуновы болота – рай для болотоведов.

Позднее биостанция превратилась в базу отдыха, но больших изменений здесь не произошло. Остались те же щитовые домики, столовая и летняя кухня под навесом да деревянное строение, которое называли лабораторией. Говорят, прежде здесь было кое-какое оборудование – препаровальные инструменты, бинокулярные лупы, но теперь, кроме длинных деревянных столов, ничего не осталось. Теперь в Крутоярье приезжали отдыхать в основном студенты и молодые сотрудники, у которых не было денег на Египет и Турцию. Встречались и люди постарше, бродяги-экспедиционники, которым романтика неустроенного быта и родные просторы были милее, чем «берег турецкий». Одним из таких романтиков и был профессор Обухович.

Первая неделя в Крутоярском лагере показалась Лизе и Людмиле сплошным кошмаром. Шли непрерывные дожди. С Оби нахлестами бил холодный ветер, насквозь пронизывавший щелястые домики. Донимали комары. Все ходили простуженные, сопливые, в кровь расчесанные, раздражались и ссорились по пустякам. Дорогу на Крутоярье так развезло, что невозможно было привезти ни молока, ни картошки, ни хлеба. Питались консервами и макаронами, да и те были полусваренными – поварихи не могли сладить с сырыми дровами. Вдобавок где-то «перемкнуло» кабель, по которому из Крутоярья в лагерь поступало электричество, и по вечерам приходилось сидеть без света.

Лиза и Людмила уже хотели было позорно сбежать в город, но тут в лагерь приехал профессор Обухович, и все сразу волшебно изменилось.

Первым делом профессор «заказал погоду». Так он сам объявил, и, по-видимому, у него были крепкие связи с небесной канцелярией, потому что на следующий же день дождь утих и выглянуло солнце.

Во-вторых, профессор научил поварих разжигать печь сырыми дровами и показал места, где росли съедобные растения. На столах появились пучки чисто вымытой черемши, чай стали заваривать с душицей, мятой и смородиновым листом, а супчик из сныти, щавеля и молодой крапивы оказался вообще пищей богов. И чего они так долго давились этими макаронами?!

А там и кабель починили, и подсохли дороги, и стали возить молоко и свежий хлеб из Крутоярской пекарни. Комары поутихли, носы задышали, народ согрелся и ожил. Жизнь на базе отдыха стала почти райской, а о трудных временах вспоминали со смехом.

Профессор Обухович каждый год проводил на базе отдыха часть своего отпуска. У него было страстное увлечение – лекарственные травы. Профессор придумал смешной лозунг, который не уставал повторять: «Травиться, травиться и еще раз травиться!» «Травиться» значило лечиться травами.

В окрестностях Крутоярья для травника было раздолье. Здесь был и лес, и луга, и пойменные участки, и болота. И везде в изобилии и разнообразии росли травы. К тому же в Крутоярье жила знаменитая на всю область травница Александра Алексеевна Евдокимова, которую все называли бабой Сашей. К бабе Саше профессор ходил консультироваться по разным травяным вопросам.

Каждый день, с раннего утра, профессор уходил в поход за травами. Все желающие могли идти с ним. От желающих обычно не было отбою. Все знали – будет интересно, профессор был великолепным рассказчиком. Рассказывал он не только о травах, обо всем. Никогда прежде Лиза не слышала столько интересного и увлекательного.

Особенно все любили «тунгусские истории». В молодости профессор ходил в экспедиции на поиски Тунгусского метеорита. В те годы такие экспедиции уходили из Тайгинска каждое лето и состояли из добровольцев-энтузиастов всех научных специальностей. Там были и «физики», и «лирики», и даже паранормальщики и уфологи, которые тогда только появлялись. Чего только не случалось в этих экспедициях опасного, смешного и загадочного. Профессорская «свита» слушала, разинув рты и развесив уши.

Лиза навсегда запомнила те счастливые дни. Солнце в безоблачном небе, лесные и луговые тропинки, голубые поля цветущего льна, привалы с костерком на опушках, в тени старых берез, ледяную воду из родников, профессорскую собаку Чару, настоящую сибирскую лайку, рысившую впереди, задрав хвост, самого профессора Обуховича в кирзачах, застиранной «энцефалитке» и матерчатой каскетке с клювастым козырьком.

Иногда профессор водил их к травнице бабе Саше. В ее просторном доме они пили чай из самовара и слушали бесконечные разговоры Андрея Степановича и бабы Саши о целебных растениях – как собирать, как сушить, как делать отвары да настои. Лиза и Людмила старались все запоминать, они к тому времени уже крепко заразились профессорским увлечением.

Старуха часто жаловалась профессору, что ей некому передать свои знания: дочерей у нее не было, сыновей ее дело не интересовало, внучки тоже не годились.

– Неудельные девки, – горевала баба Саша. – Глаза нарастопырку, мозги нараскоряку… Все в город метят сбежать. А здеся-то кто жить будет? А Сашка, правнучка, мала ишо, не дождуся ее, помру…

Профессор сочувственно хмыкал.

– Я бы вон ту девчонку взяла в обучение, – баба Саша вдруг ткнула длинным корявым пальцем в Лизу. – Непростая девка, глазищи, как у луня, впотьмах видит… Да токо не пойдет она, книжками испорчена. Книжки ей свет застят, через них слепая… Не пойдет…

Лиза смутилась. Баба Саша вроде как отметила ее, но сама она никаких особых качеств в себе не чувствовала. И в темноте не видела, и считала, что книги учат жизни, а не застят свет. Но профессор именно после этого разговора посоветовал ей всерьез подумать о фитофармакологии и пообещал свести с сотрудниками лаборатории, где разрабатывались лекарственные препараты из растений. У самого профессора с ними были давние дружеские отношения. Так что своей нынешней работой Лиза и Людмила были обязаны ему.