Текст книги "Сборник таинственно-лирических рассказов"

И очень важно, чтобы на протяжении всего этого пути все звенья цирковой цепочки работали как одно целое, как живой организм. И если где-то произойдет сбой, то все труды пойдут насмарку. И сейчас, глядя на Эдуарда Семеновича, директор цирка думал, что он начал этот долгий и тернистый путь в этом городе не с тем человеком и, если не остановить это воспевание «храма искусства» как самого лучшего здания на земле, быть беде и все труды действительно пойдут насмарку. Валентин Николаевич сдерживался из последних сил, чтобы не закричать на ничего не подозревающего Эдуарда Семеновича. Но когда на директора цирка посыпалась с потолка штукатурка, он все же взорвался и потребовал, чтобы ему показали верхние ярусы здания и специальные крюки, на которых, по закону жанра, должны крепиться тросы для акробатического номера.

Данное требование поставило в тупик Эдуарда Семеновича, и вместо того, чтобы его выполнить, он пригласил Валентина Николаевича в ресторанчик напротив отведать знаменитого цыпленка табака, которым славился этот город. С такой возмутительной безалаберностью Валентин Николаевич встретился впервые в своей карьере, но, так как был очень голоден, скрепя сердце принял приглашение нерадивого «завхоза».

– Хорошо, я принимаю ваше приглашение и даже готов оплатить ваш обед, но только после того, как вы покажете мне верхние этажи со всеми недостатками, – заявил со всей ответственностью директор цирка Эдуарду Семеновичу, который в тот момент снова напомнил ему Мандаринку.

И здесь произошло чудо! Кажется, что слабое место Эдуарда Семеновича было нащупано. Валентину Николаевичу были показаны не только верхние этажи со всеми трещинами и осыпающейся штукатуркой, но и даже уборная и кладовая. Эдуард Семенович, представляя поджаривающегося, румяного, сочного цыпленка на вертеле, рассказывал так подробно, что директор цирка искренне удивлялся, как это здание вообще еще не рухнуло. Теперь он знал обо всех недостатках, и весь вопрос был в том, чтобы как можно скорее устранить их. Для этого привлеклись лучшие мастера города, и, когда они закончили ремонтные работы, увлеченный к тому времени «завхоз» смотрел такими голодными глазами, как смотрит Мандаринка, если ее не кормят за плохое поведение пару дней. Но он как будто не хотел останавливаться и, сообразив, что от него требуется честность и ничего, кроме нее, решил выслуживаться до тех пор, пока удовлетворенный его ответами Валентин Николаевич, помимо обещанного цыпленка табака, не предложит ему армянский коньяк в качестве благодарности за подробные объяснения.

И если бы не запах ресторанной еды, который буквально плыл по улице, и уставший от всего Валентин Николаевич не остановили разошедшегося к тому времени «завхоза», директор цирка узнал бы о недостатках в архитектуре не только этого здания, но и всех строений, которые находились в этом городке. Но Валентина Николаевича не интересовали более никакие здания, а потому, собрав весь коллектив в центре зала, он торжественно объявил, что все идут в ресторан. Через пару минут артисты оказались на улице и дружным строем двинулись по маленькой улице, которая была настолько узкой, что на справедливое замечание Валентина Николаевича о том, что такие улицы уже давно не строят в России, да, возможно, никогда и не строили, Эдуард Семенович ответил, что наверняка она была построена еще при царе Горохе каким-нибудь иностранным зодчим.

Двигаясь в колонне по двое, насколько позволяла улица, артисты что-то бурно обсуждали. Впереди всех шагал Эдуард Семенович. Он делал это с таким счастливым настроением, что внимательному человеку могло показаться, будто «завхоз» выступает на митинге и для завершения образа ему не хватало флага. А поскольку Валентин Николаевич был человеком внимательным, то именно такое наблюдение родилось в его голове. О политических взглядах данного товарища директор цирка спрашивать не стал, так как сам никогда не интересовался политикой, но то, что из Мандаринки «завхоз» очень быстро превратился в человека разумного и не в меру делового, очень забавляло Валентина Николаевича. Но его ироническое настроение быстро сменилось настроением восторженным, так как такого цыпленка табака, которого им подали, все артисты, включая самого директора, не пробовали ни в Москве, ни в каком-либо другом городе мира. И в этом каждый из них мог торжественно поклясться хоть на меню, хоть на хоть на книге отзывов и предложений…

Перемалывая нежнейшего цыпленка, словно грецкий орех в мясорубке, Эдуард Семенович гордился и хвастался тем, что в его родном городе есть такой известный на всю страну ресторан. Особый акцент он делал на том, что во всех блюдах, включая бутерброды, холодные закуски, салаты и горячее, присутствовал цыпленок и, по его уверению, он никогда и никому не надоедал. Артисты тоже оценили необычные бутерброды, а стоимость одной такой тарелки, где лежали три красивых куска мяса над тонким багетом, не превышала стоимости цыпленка более низкого качества в цирковом буфете. Изрядно подкрепившись свежим мясом и разбавив все это дело несколькими рюмками армянского коньяка, Валентин Николаевич вместе с артистами стал собираться в гостиницу. Весь коллектив ресторана, включая директора, провожал знаменитых артистов добрыми словами, а Эдуард Семенович, желание которого было исполнено, спал в салате с цыпленком после двух бутылок спиртного, которыми его угостили артисты и само заведение за то, что он привел к ним в ресторан таких гостей.

По возвращении в гостиницу весь коллектив разместился в номерах, а Валентин Николаевич, которому был предоставлен одноместный люкс, принял душ и, расстелившись на диване, вспомнил Эдуарда Семеновича. Закрыв глаза, он стал представлять его в роли Мандаринки, крокодила и артиста одновременно. Получился какой-то каламбур, и он громко рассмеялся. Потом он еще долго ворочался и думал о впечатлениях сегодняшнего дня, но, вспомнив о том, что завтра предстоит тяжелый день, он закрыл голову подушкой (детская привычка) и постарался заснуть.

 
                                               2
 

Ночь пролетела незаметно, и вот уже артисты в свете тусклых (те, кто находился еще в гримерной) и ослепительно ярких (те, кто уже репетировал на арене) прожекторов. Каждый из членов команды сильно волновался, но Валентин Николаевич умел подбирать правильные слова перед выступлением.

Он всегда повторял: «Волнение – это начало пути в мир профессионализма и мастерства. Если ты переживаешь, значит, тебе есть куда расти, а если нет, то твое спокойствие может притупить твою бдительность и даже стать роковым. Но в то же самое время нельзя нервничать чрезмерно, поскольку нужно сохранять концентрацию и самообладание на том трюке или номере, который ты выполняешь».

Валентин Николаевич прекрасно разбирался во всех нюансах и тонкостях сложных выступлений, а его друзья и коллеги давно настоятельно рекомендовали ему написать книгу про цирковое искусство. Он и сам подумывал о том, что обязательно должен передать свои знания и опыт последующим поколениям, но сейчас было не до написания мемуаров, а потому он давно решил, что займется этим, когда выйдет на пенсию. А вот мысли о пенсии посещали Валентина Николаевича все чаще и чаще, особенно это происходило во время выступлений, когда его кости громко хрустели, а резкость движений и способность выполнять грациозные элементы утратили былое великолепие. Но Валентин Николаевич старался не унывать, так как всегда помнил про самое непосредственное влияние человеческой души на собственное тело. Стоит только поддаться пагубному настроению, и твои кости, только уже вместе с душой, будут скрипеть так сильно, что зритель, который будет на тебя смотреть, непременно почувствует все это через эмоции. Примерно обо все таком думал Валентин Николаевич, сидя у себя в маленьком чулане, именуемом гримерной.

Он уже надел большой клоунский нос, натер лицо гримом и старался изобразить улыбку, глядя в пыльное зеркало. Но лицо, которое смотрело на него, почему-то не улыбалось в ответ. И даже когда он провел по пыльному зеркалу рукой, думая, что это происходит из-за того, что он плохо видит свое отражение, ничего не изменилось.

До начала представления оставалось два часа, но артистам, сидящим в гримерной, по громкому шуму, доносившемуся с улицы, казалось, что уже собирается полный зал. Самые нетерпеливые граждане, даже зная, что дом кино и музыки пока закрыт, все равно подходили к дверям и дергали за ручки с той стороны. Согласно регламенту и установленному внутреннему распорядку, двери цирка всегда открывались за 40 минут до начала представления. И если редкий раз случалось так, что они открывались позже, Валентин Николаевич расценивал это как общий сбой работы в отлаженной системе и с замиранием сердца ждал более серьезной оплошности. Именно поэтому, зная паническую суеверность (сам директор называл это педантичностью) Валентина Николаевича, двери цирка почти всегда открывали вовремя. А если даже этого не происходило по причине того, что на арене заканчивались последние приготовления, то Валентину Николаевичу, сидевшему в гримерной, докладывали, что зрители уже проходят в зал. Это тот редкий случай, когда в таком маленьком и безобидном обмане присутствовала ложь во благо, так как это делалось исключительно из уважения к директору, за состояние которого переживали все артисты. И если все же Валентин Николаевич выходил из гримерной и видел, что его бесцеремонно обманули, то по-отечески бранился на коллег, призывая при этом зазевавшихся акробатов как можно скорее очистить арену от снарядов, не предусмотренных в первом выступлении, и впустить наконец заждавшихся зрителей. Силачи, фокусники, дрессировщики, у которых все валилось из рук, хаотично бегали по сцене, помогая заканчивать последние приготовления. И сложно было поверить в то, что через каких-то десять минут эти нерасторопные, на первый взгляд люди, будут показывать сложные цирковые номера, а маленький, махающий руками и кричащий на всех злой клоун выедет на велосипеде с доброй улыбкой и у всех сидящих в зале детей на душе засветится яркое солнышко.

Лев Борисович нередко спрашивал у Валентина Николаевича: «А знаете ли вы, мой друг, что отличает талантливого артиста от заурядного? Почему одни добиваются на этом поприще признания, славы, денег, а другие влачат лишь нищенское прозябание? Случай, связи, фортуна, скажете вы и, вероятно, в чем-то будете правы, но, несмотря на все перечисленное, в основе артиста, актера, певца, музыканта должен лежать талант! А талантливый артист, если мы говорим о театре или кино, должен уметь перевоплощаться из нищего в короля за считанные секунды и сыграть в своей карьере множество не похожих одна на другую ролей».

Валентин Николаевич целиком и полностью соглашался со словами лучшего друга, но, помня, как он сам попал в цирк, всегда подчеркивал, что кроме таланта случайность, как явление очень интересное и зачастую необъяснимое, имеет огромное значение. Именно о разного рода случайностях рассуждал директор цирка, продолжая сидеть в гримерной. По старой клоунской привычке, которая, как ему казалось, есть в любом клоуне, он оттягивал взад и вперед свой большой, круглый, красный, игрушечный нос. Это являлось определенного рода ритуалом, без которого ему наверняка было бы сложно выйти на сцену. И если к его гримерной подходил артист с каким-либо вопросом и видел, что Валентин Николаевич оттягивает нос, то не смел его беспокоить, предпочитая зайти минутой позже.

Заслышав шаги возле двери, директор цирка знал, что сейчас она приоткроется, в маленькую щелочку заглянет один из его коллег и, увидев, чем занимается клоун, тихо развернувшись, уйдет обратно.

Но случилось несколько иначе, и человек в дверях произнес:

– Валентин Николаевич, у черного входа стоит женщина и желает вас видеть.

Клоуна не особо удивили слова артиста, потому что иногда такое случалось. Поклонницы, безбилетные, пьяные господа иногда имели моду проситься через черный вход, чем по понятным причинам дико раздражали Валентина Николаевича.

– Скажите даме, что мы никого не впускаем через черный вход! Непременно извинитесь и подчеркните, что мы будем рады видеть ее в числе других зрителей, если она предъявит билет и пройдет через парадные двери.

– Но дама настаивает. К тому же она хороша собой и уверяет, что знает вас…

Валентин Николаевич перестал оттягивать нос и удивленно поднял брови.

– Но как ее зовут, она представилась?

– Нет, она просила передать, что как только вы увидите ее голубые глаза, то все поймете.

Сердце клоуна забилось чаще, и он подумал о том, что, случись такое в любом другом месте, это смахивало бы на уловку, но сейчас он находился в городе детства, а значит, сюрпризы подобного плана вовсе не исключены.

– Ну что ж… Пускай пройдет, сделаем хотя бы раз такое исключение.

Артист удовлетворенно закатил глаза кверху, словно состоял в тайном сговоре с дамой на предмет того, что в любом случае уговорит своего директора смилостивиться над ней, лукаво улыбнулся и побежал впускать самоуверенную гостью. Теперь на Валентина Николаевича с той стороны зеркала смотрел улыбающийся клоун, и связано это было с тем, что как только он услышал про голубые глаза, то сразу же догадался, кто эта дама, только не подал виду. Он не мог поверить в то, что через несколько секунд к нему в гримерную зайдет та самая девочка, о которой он вспоминал на протяжении всей жизни. Ему казалось, что сейчас сюда зайдет маленькая Саша и строгим, серьезным голосом спросит у него, не хочет ли он сдержать обещание, данное им на крыше много лет назад.

Валентин Николаевич настолько сильно растерялся от такого неожиданного поворота событий, что даже не взял во внимание тот факт, что годы пролетели и девочка наверняка подросла. Через мгновенье к нему все же вернулась способность рассуждать логически, и он косвенно допустил такую мысль. Он буквально сгорал от нетерпения и хотел поскорее увидеть, какой она стала, узнать, как сложилась ее жизнь, и выяснить, зачем она его нашла.

Но прежде чем в его сознании перестали чередоваться вопросы, в дверях появилась она. Действительно! Из миллиона женских глаз эти глаза узнает каждый, кто хоть однажды видел их. Они остались такими же красивыми, как и в детстве, и даже какая-то особая грустинка, которая всегда отличала эти глаза от других, сохранилась в их глубине. Маленький шрам под нижней губой тоже никуда не исчез, и Валентин Николаевич лишний раз убедился в том, что это Саша. Только теперь шрам не оттягивал так явно губу вниз, как это казалось в детстве, наоборот, как это ни парадоксально, придавал необъяснимый шарм женскому лицу. А может, просто со временем он немного сгладился и не бросался в глаза на общем фоне фантастической красоты, и, вероятно, если бы клоун не знал, где он находится, и не присмотрелся к нему, то шрам бы так и остался незамеченным….

Между друзьями детства повисло молчание. По времени оно было настолько продолжительным, насколько уважаемый читатель знакомился с маленьким эпизодом встречи, начиная с того момента, когда Саша остановилась в дверях гримерной, и ровно до момента, когда она обратилась к клоуну.

– Здравствуйте, Валентин… – она хотела назвать его по отчеству, но в детстве они даже не подозревали, что у человека есть еще второе имя, и уж точно не думали о том, что через десятилетия оба будут вспоминать это второе имя, чтобы продолжить диалог.

– Здравствуйте, Александра… – произнес как можно официальнее Валентин Николаевич, но тут же, поняв всю нелепость делового тона, который они оба хотели изобразить, искренне улыбнулся.

Саша кинулась к нему на шею, и клоун крепко прижал ее к себе. Ему показалось, что от нее по-прежнему пахнет их общим детством, дорогими духами, которыми иногда Сашу брызгала его мама, и почему-то квартирой родителей. Клоуну вдруг стало жаль безвозвратно ушедшего детства, родителей, Сашу, себя и все, что его окружало ранее.

Чтобы не залить всю гримерную крокодильими слезами, он постарался пошутить:

– А ты выросла с того момента…

Саша засмеялась и, отцепившись от шеи клоуна, слегка отодвинулась назад. Но Валентин Николаевич не хотел ее отпускать и, сделав шаг вперед, взял ее нежные пальцы в свои руки.

– Ты тоже изменился, Валя, но вот насколько сильно, я пойму только тогда, когда ты будешь без грима. По крайней мере, одно могу сказать однозначно – в росте ты не особо прибавил…

Валентин Николаевич поднялся на цыпочки, показывая тем самым, что он еще непременно вырастет и что не все так безнадежно, как может показаться на первый взгляд. А если говорить серьезно, то клоун приятно удивился, что Саша очень непринужденно парировала его шутку, потому что больше всего на свете он ценил в людях добрый юмор и уместное остроумие, которое, на его взгляд, практически отсутствовало в современных женщинах. Нередко его можно было встретить в компании, мягко говоря, не очень красивой особы, и при этом все его друзья, даже если не были знакомы с этой дамой, уже априори догадывались о том, что она умна, красноречива, понимает тонкий юмор и, вероятно, разбирается в цирковом искусстве. А вот если он был замечен в обществе женщины элегантной и красивой, все так же догадывались о том, что наверняка она не блещет интеллектом, и если воспринимает юмор, то исключительно чопорный и прямой.

Такой дисбаланс, по мнению самого Валентина Николаевича и его лучших друзей, которые над ним потешались в данном вопросе, сформировал в нем определенную систему взглядов. Он был убежден в том, что если женщина хороша собой, то в ней отсутствуют ум, ирония, тяга к искусству – все, что он так уважал и ценил. А вот если она не вышла статью и лицом, то в ней непременно есть все то, чего по каким-то необъяснимым причинам не хватает красивой. Иной раз, сидя за карточным столом, в разговоре с друзьями он был непоколебим и старался доказать, что если женщина красива, то обязательна обделена умом, а если она очень умна, то по природе своей некрасива. Друзья смеялись над ним, уверяя, что это абсолютная чепуха, и после пятой рюмки коньяка, чтобы не поругаться с партнерами по пасьянсу, Валентину Николаевичу ничего другого не оставалось, как внешне признать их правоту, но в мыслях все же остаться верным своей системе взглядов.

Но сейчас, глядя на Сашу и слушая, как плавно, грамотно и приятно льется ее речь, он хотел согласиться с каждым из друзей и публично сознаться в собственной неправоте. Но все это после, а сейчас ах сколько много вопросов хотелось задать Валентину этой божественной женщине…

– Саша, но как ты меня нашла?

– Валя, это было совсем не сложно, ведь твой цирк известен во всем мире. И как только услышала, что в наш город приедут прославленные трюкачи и акробаты, я сразу поняла, что среди них будешь и ты.

Клоун сжал ладошки женщины еще сильнее, и она ответила ему тем же. Напряжение, которое ощущалось здесь еще пару минут назад, теперь сменилось волнительной радостью, приятным непониманием происходящего и ностальгией, которая неожиданно обрушилась на голову Валентина Николаевича.

– Да-да… понимаю. Но откуда ты узнала, что я клоун, да еще работаю именно в этом цирке?

Саша громко рассмеялась, высвободила одну ладошку из рук Валентина Николаевича, оттянула ею вперед клоунский нос и отпустила его обратно.

– Валя, какой же ты забавный! Когда человек, родившийся в маленьком городке, становится известной личностью, местная пресса и журналисты трубят об этом на каждом шагу! Вот и в то далекое утро я взяла очередной номер любимой газеты и сразу же узнала тебя.

Валентин Николаевич мысленно прикинул, как это было давно, и ему стало приятно, что все это время Саша помнила о нем. Он хотел еще о многом расспросить… Его интересовало, что стало с ее родителями, их домом и где ее семья, но в гримерную заглянул товарищ Павла Аркадьевича и произнес слова, которые никак не вязались с тем счастьем, которым был охвачен клоун.

– Валентин Николаевич, я тысячекратно извиняюсь, что прерываю ваш диалог, но у нас произошло маленькое ЧП.

Клоун как-то испуганно взглянул на артиста, а в его голове промелькнула мысль о том, что опять, видимо, началось все с того, что не открыли вовремя двери.

– В чем дело, что на этот раз? – спросил железным голосом Валентин Николаевич, который из веселого, растроганного клоуна моментально превратился в строгого директора.

Заглянувший откашлялся, но скорее не театрально, а потому что у него действительно запершило в горле, и, прикрывая рот кулаком, заявил:

– К сожалению, только что Павел Аркадьевич вывихнул ногу, и, судя по тому, что он не может даже на нее ступить, о выступлении на канатах не может быть и речи.

За долгую и непростую карьеру многое случалось в жизни Валентина Николаевича, но чтобы акробат перед самым выступлением не мог выйти на канаты и показать номер, который в цирковой брошюре значился одним из главных номеров, – такое произошло впервые.

– Я должен непременно увидеть Павла Аркадьевича, – сказал директор.

И, взяв Сашу за руку, он быстро вышел с ней из гримерной. Идя по длинному, плохо освещенному коридору, Валентин Николаевич слышал, как сзади торопится Саша, от ее присутствия и какого-то немого участия на душе стало спокойно и хорошо. Войдя в маленький кабинет с большой вывеской «Шредер», первое, что увидел клоун, были виноватые глаза Павла Аркадьевича. Шредер, немецкий врач, эмигрант, родители которого состояли в коммунистической партии Германии и бежали в годы ВОВ, отлично разговаривал на русском и блестяще знал специфику своей работы. Табличка, висевшая на его дверях, всегда ездила с ним, и, когда цирк оказывался на новом месте, доктор выбирал наиболее подходящий для врачебных дел кабинет и вешал на нее табличку «Шредер». Примечательно, что на ней не значились инициалы, и многие артисты, проработавшие с ним долгие годы, не знали его настоящего имени и тем более отчества. Для всех он был просто Шредер, который заботился обо всем коллективе, как родной отец, за что снискал уважение, любовь, почет не меньше самого Валентина Николаевича.

Иногда между мужчинами возникала необъяснимая конкуренция, и Валентин Николаевич очень ревностно относился, когда в его присутствии речь заходила о «всемогущем и все лечащем» Шредере. Но как только доктор излечивал директора, к примеру, от простуды, ревность Валентина Николаевича куда-то улетучивалась, пусть и ненадолго.

Сегодня же директор цирка готов был согласиться даже с тем, что это он недосмотрел за тренировками акробата, и признать неоспоримый даже им авторитет Шредера, только бы он поднял на ноги Павла Аркадьевича до выступления. В докторской стояла гробовая тишина. Шредер не любил, когда к нему в кабинет вламывались без стука, тем более во время процедур, но, учитывая серьезность ситуации, он не стал возмущаться, а только делал вид, что они находятся с пострадавшим вдвоем. Врач склонился над ногой акробата и втирал туда какую-то мазь. Судя по тому, как стонал Павел Аркадьевич, когда Шредер касался его ноги, сообщивший эту новость артист был прав: номер действительно под угрозой. Стоя спиной к двери, доктор знал, что Валентин Николаевич ждет от него вердикта. И хотя все было понятно без слов, Шредер счел своим долгом сделать официальное заключение:

– Растяжение серьезное… постельный режим не менее недели.

Лежавший на кушетке акробат протяжно простонал, но в этот раз, как догадался Валентин Николаевич, не от боли, а от досады за то, что так сильно подвел коллектив. Все происходящее сейчас было похоже на страшный сон, и в голове клоуна пульсировало только два слова: «Произошла катастрофа». О том, чтобы убрать номер из программы, не могло быть и речи, а потому Валентин Николаевич прекрасно отдавал себе отчет в том, что вина перед зрителями, пусть и не такая серьезная, как ему представлялось, целиком и полностью будет лежать на нем. Он корил себя за то, что за долгие годы работы в цирке у него в запасе не находилось взаимозаменяемых людей ни для одного номера. Каждый из артистов был уникален в своем исполнении и никогда не претендовал на роль другого жанра. С одной стороны, это позволяло трюкачам и другим исполнителям серьезнее сосредоточиться исключительно на своих номерах, с другой стороны, случись такая история, которая произошла сегодня, и зритель, возможно, лишался именно того номера, ради которого купил билет и пришел в цирк!

Пожелав доброго здоровья Павлу Аркадьевичу, Валентин с Сашей вышли из докторской. В коридоре была хорошая акустика, и вскоре они услышали, как голос на арене объявил об открытии представления, а люди, сидящие в зале, громко зааплодировали. Если бы все шло по плану, то Валентин Николаевич уже должен был сидеть на своем велосипеде и кормить Мандаринку мармеладными конфетами, готовясь через 20 минут выехать на арену и сделать зрителей еще более счастливыми, чем они были до этого. Его биологические часы и внутренние настройки начинали работать в особом режиме после того, как он слышал об открытии представления. Сегодня случилось так, что голос ведущего застал его идущим по коридору в рабочем состоянии директора, но не клоуна, и только он один понимал, насколько это серьезно. Необходимо было собраться с мыслями и, отбросив все лишние переживания, максимально сконцентрироваться на обезьянке, велосипеде и всех тех манипуляциях, которые проделывал известный клоун, когда выезжал на арену.

Обратившись к Саше, клоун произнес:

– Саша, ты даже не представляешь, насколько я рад тебя видеть… Но сейчас мне нужно еще подготовиться к номеру, прости. Я выделю тебе самое хорошее место за кулисами, где вся арена просматривается как на ладони, а после выступления нам еще многое предстоит рассказать друг другу.

Саша очень хотела поддержать Валентина Николаевича, но нужные слова как назло почему-то не шли на ум. Распорядившись, чтобы Сашу посадили на самое лучшее место, Валентин Николаевич забежал в общую гримерную. Артистов там уже не оказалось, так как во время представления вся команда предпочитала наблюдать и поддерживать коллег, спрятавшись за плотным занавесом красного цвета. Единственным живым существом в гримерной была Мандаринка. Она давно с нетерпением ждала, когда ее посадят на голову и дадут очередную мармеладку. Выпустив ее из клетки и надев на голову цилиндр, Валентин Николаевич уселся на одноколесный велосипед. Мандаринка сразу же потребовала двойную порцию сладостей и, получив желаемое, сначала легко запрыгнула на плечо к своему хозяину, а потом так же легко оказалась поверх его цилиндра. Чтобы извиниться перед обезьянкой за опоздание и поднять ей настроение, клоун дал ей еще пару конфет и, слегка оттолкнувшись левой ногой от пола, не спеша поехал к сцене.

Докатившись до закулисного коридора и отойдя немного в сторону, он стал наблюдать за происходящим на арене, на которой уже вовсю творились чудеса. Индийский факир легко укрощал огонь, то впуская и сглатывая огромное пламя, то выпуская его наружу в гораздо большем объеме, чем он его поглотил. Этим самым факиром являлся тот человек, который и сообщил Валентину Николаевичу ужасную новость про Павла Аркадьевича. Разумеется, в действительности он был чисто русским человеком, но так смахивал на индуса и легко управлялся с огнем, что даже в далекой Индии сошел бы за своего. Валентин Николаевич, глядя на то, как он работает с огнем и какой восторг это вызывает среди зрителей, сам хотел научиться подобным трюкам, но сейчас его голова была занята проблемой, которую нужно было устранить в самое ближайшее время. И варианта решения проблемы существовало всего два. Вариант первый, такой же простой, как и непрофессиональный, заключался в том, чтобы Валентину Николаевичу, как директору прославленного цирка и уважаемому гражданину этого города, выйти лично на сцену, объяснить ситуацию, в которой оказался Павел Аркадьевич, и, извинившись перед зрителями, показав пару фокусов, закрыть представление. Вариант второй, самый сложный, но очень рискованный, – скрыть от зрителей правду, но при этом все же отработать программу до конца.

О первом варианте не могло быть и речи! Конечно, зритель бы наверняка все понял, вошел в положение, простил… Но цирк с таким именем не может позволить себе такие оплошности, тем более когда этот номер так любят дети, да еще в твоем родном городе. Перебирая в голове артистов, которые все же смогли бы исполнить столь сложный трюк на канате, клоун остановился только на одной кандидатуре, и этой кандидатурой был он сам. «Только я способен взять на себя эту сложную миссию и при определенной концентрации и хорошем стечении обстоятельств исполнить трюк до конца. К тому же я не имею право рисковать другими людьми, и пусть даже очень высокой ценой, но постараюсь исправить собственную ошибку», – рассуждал погруженный в тяжелые мысли клоун, уже не особо глядя на псевдо индийского факира.

Соскочив резко с велика, клоун быстрым шагом стал двигаться в противоположную от арены сторону. Встретив на пути коллегу, клоун отдал ему Мандаринку и приказал ждать у велосипеда. Поднявшись по узкой лестнице, ведущей на самый верх арены, клоун побежал вдоль самого высокого ряда, на котором спиной к нему сидели зрители. Отделенный от них толстой портьерой, клоун видел только их силуэты, но зато прекрасно слышал аплодисменты и голоса. Остановившись на полпути, чтобы отдышаться, он услышал, как взрослый мужчина утешал плачущую девочку и объяснял ей, что впереди их ждет самое интересное:

– Через два номера на арену должен выехать клоун с обезьянкой, а еще через три, в самом завершении цирковой программы, акробат с шестом, на высоте 15 метров должен будет пройти по тонкому канату от одного края башни до другого.

– А клоун настоящий? – спросила девочка.

– Настоящий.

– Как Дед Мороз?

Но мужской голос ничего не ответил, видимо, убедившись в том, что девочка успокоилась и вопрос был чисто риторический.

Клоун хотел двинуться дальше, но здесь снова услышал голос.

– Простите, а акробат будет ходить вон по тому канату? – спросила девушка, как догадался клоун, сидевшая рядом с мужчиной, который только что беседовал с ребенком.

Клоун рванул вперед и не слышал, какой она получила ответ, но это уже не так волновало Валентина Николаевича, поскольку все, что ему нужно было услышать, он услышал. И если раньше он еще сомневался в правильности собственных действий, то после услышанного все сомнения отпали и он понял, что это добрый знак. Добежав до каната, растянутого над ареной, клоун посмотрел вниз. Голова его сильно закружилась, и он понял, что лучше этого больше не делать. Опустившись на колени, он стал пробовать, насколько натянуты канаты, и в уме прикинул расстояние, которое нужно будет пройти.