Текст книги "Сборник таинственно-лирических рассказов"

Чехов залез во внутренний карман пальто и достал из него недостающую книгу.

– Это ваш любимый роман, Вероника Сергеевна, и я хотел вручить его лично вам.

Растроганная Вероника Сергеевна взяла книгу и нежно обняла Михаила Афанасьевича. Маленькая Лиза, которая все еще стояла, уткнувшись в ногу Очкарика, дернула его за рукав и сказала:

– А у меня сегодня день рождения…

– День рождения, второй за четыре дня? – спросил Чехов, поднимая вверх свои тонкие брови.

Сестры заулыбались:

– Лиза всегда так говорит, когда хочет, чтобы ее лишний раз взяли на руки и обратили на нее внимание… А день рождения у нее в феврале.

Чехов вспомнил их знакомство с Лизой, и ему показалось, что он знал эту семью вечно.

– Михаил Афанасьевич, у нас к вам будет маленькая просьба. Мы забыли отдать Сергею Сергеевичу запасные ключи, а сейчас его нет дома. Вы не могли бы оказать нам маленькую любезность и сделать это за нас?

– Конечно, конечно, я сделаю все, как вы скажете.

– Ну вот и замечательно. А теперь давайте прощаться.

Сестры поочередно поцеловали Михаила Афанасьевича в щеки и, отдавая ему ключи, произнесли:

– Спасибо вам, спасибо за все. Прощайте, Михаил Афанасьевич.

Потом они услышали автомобильный клаксон и, быстро развернувшись, направились к воротам. Лиза уже ждала их у ворот и, глядя на Чехова, жалостливым взглядом махала ему рукой. Чехову хотелось крикнуть им вслед: «И это все? Вот так легко и просто?». Но он понимал всю абсурдность этого вопроса, а потому, взглянув на связку ключей, протяжно вздохнул. Чехов простоял в пустой ограде какое-то время, то глядя на открытые ворота, то оборачиваясь назад. Он не знал, что ему делать и куда идти дальше. Ему казалось, что из собственного дома его выгнали, а в доме Мещанских гуляет ветер и трепет свечи в старинных подсвечниках. В итоге дом Вероники Сергеевны показался ему роднее, и, перемахнув через забор по старой привычке, он оказался у них в доме. В коридоре еще пахло женскими духами… Пройдя на кухню, писатель увидел на столе рыбный пирог и медведя Тишку, аккуратно перевязанного детским бантом. По израненной душе писателя побежал целебный бальзам, который стал еще сильнее жечь его рану. Сев на стул, он взял в руки Тишку. Один глаз медведя куда-то исчез, и Чехов решил поискать его, но, так и не найдя, он произнес:

– Прости, дружок, придется тебе жить с одним…

На самом деле медведь был с глазом, просто со временем он немного стерся, а Чехов этого не заметил.

У Чехова было ощущение, что его бросили, что его предали… Не притронувшись к пирогу, писатель решил прогуляться по комнатам в последний раз. Переходя из одной комнаты в другую, он натыкался на оставленные вещи. Но теперь в них не было жизни, как будто энергетика, которой их наделили люди, сразу же улетучилась после их отъезда. Все предметы, еще вчера казавшиеся нужными и необходимыми, сегодня навевали тоску и никому были не нужны. «Вот как все быстро умирает без человека», – думал писатель. Даже свечи, которые согревали и освещали его комнату, когда он читал свои рассказы Мещанским, теперь мертвым грузом стояли в подсвечниках. «Бежать, непременно бежать…» – подумалось писателю. Написав записку Сергею Сергеевичу, он закрыл дом, спрятал ключи под коврик и, взяв с собой кота, который откормился в доме Мещанских во время его болезни, уехал в Москву.

Неделю спустя Чехов сидел в своей однокомнатной квартире почти в самом центре Москвы. За окном гудели трамваи, троллейбусы, грузовики… Однажды, подойдя к окну, он увидел маленькую девочку с женщиной, которая вела ее за руку, и ему показалось, что произошло чудо. Молниеносно одевшись, он выскочил на улицу. Но в большом городе толпа быстро поглощает человека, а потому, идя по Арбату и толкаясь с прохожими, писатель так и не смог их отыскать. Теперь его самым любимым местом в квартире стало окно, выходящее прямо на оживленный бульвар. У Чехова появилась новая идея… Идея фикс… Он проводил у окна большую часть времени в надежде, что все-таки судьба смилостивится над ним… Вечерами, перед тем как сесть за продолжение романа, он выходил на улицу и одиноко бродил по городу. Останавливаясь напротив вечерних витрин (преимущественно игрушечных магазинов), писатель подолгу рассматривал свой силуэт и искал в окнах маленькую девочку… Проходящие мимо люди готовы были признать в нем скорее сумасшедшего, нежели любимого писателя. Потом он расстроенный возвращался в квартиру и погружался в вымышленную жизнь, в которой были только он, Вероника Сергеевна и Лиза.

В написании этого романа он видел новый смысл своей одинокой жизни. Ему казалось, что он пишет бестселлер, потому что то, о чем он писал, тонкой и очень живой нитью проходило через его сердце, через его истерзанную душу. В его романе все были счастливы, и Чехов слагал строчки романа так, как хотел бы, чтобы сложилась его жизнь. Там он был царем, богом, вершителем судеб. Реальность как таковая утратила для него смысл, а вот книжная, напротив, обрела над ним новую силу, и он был полностью в нее погружен.

Однажды солнечным морозным утром, сидя в кресле за обдумыванием сюжета, Чехов увидел желтые мельничные круги. Они вращались перед глазами с невероятной скоростью, а через несколько мгновений стали, как показалось писателю, резать его мозг. Его лоб покрылся испариной, и по телу пошла неприятная дрожь. Чехов позвал Веронику Сергеевну, но она, разумеется, не появилась…

Через пару мгновений Чехов скончался. И только медведь Тишка, сидя напротив на книжной полке, одним глазом наблюдал смерть писателя, не в силах ему помочь и что-либо изменить.

В цирке не всегда весело

По залитой солнцем мостовой бегал босоногий мальчишка и, раздавая бесплатную газету, радостно кричал:

– Цирк! Цирк! К нам едет цирк!

У тех, кто еще не успел проснуться и сообразить что к чему, складывалось впечатление, что цирк едет не в город, а прямо к нему домой. Мальчишка был такой счастливый, что у проходящих мимо серьезных и сосредоточенных людей, торопящихся на работу, невольно поднималось настроение от такого задора. Это и неудивительно! Жизнь в маленьких городках имеет своеобразный, зачастую скучный уклад, а потому приезд цирка, да еще из столицы, событие знатное, если не сказать, грандиозное. К газете, которую до этого брали неохотно, теперь тянулись десятки рук, а мальчишка уже не протягивал ее, как раньше, а только и успевал, что распечатывать новую стопку, чтобы люди самостоятельно могли забрать свежий выпуск.

На первой полосе газеты было напечатано огромное фото, где во главе цирка стоял солидный господин, по всей видимости, директор, а рядом с ним все его артисты из двенадцати человек. Четкость изображения была не самого высокого качества, а потому прохожие, не особо всматриваясь в улыбчивые лица артистов, спешили ознакомиться с содержанием статьи, в которой была изложена краткая биография каждого из артистов, с подробным описанием того, кто и что из них будет делать на сцене. Особо много информации журналисты написали про директора цирка, который по совместительству являлся еще и клоуном. И даже несмотря на плохое качество изображения, энергетика этого человека как-то легко передавалась сквозь черно-белое газетное тиснение. Наверное, причиной тому были его жизнерадостный нрав и веселый характер. А как же не быть веселым, когда сама профессия требует от тебя этого, пожалуй, самого главного качества, которым должен обладать клоун. Вот, к примеру, прокуроры – все важные и не в меру серьезные, учителя – добрые, но требовательные, врачи – в белых халатах… А клоуны? Правильно! А клоун – веселый. В жизни ты можешь быть важным и строгим, добрым и даже в белом халате, но на сцене, будь добр, открой свою душу! И пусть каждый ребенок, взрослый или подросток заглянет в нее и увидит там солнце! И его должно быть настолько много, чтобы любой мог взять столько, сколько он хочет! Иначе ты не клоун, а шут гороховый!

Никакая профессия не терпит дилетантов, а потому каждый человек должен быть на своем месте. Валентин Николаевич всегда знал об этом и на арене выкладывался по полной. Он получал от своей работы столько удовольствия и позитива, что вся эта радость возвращалась в зал к его зрителям в десятикратном объеме. Публика во всех городах, будь она маленькая или огромная, всегда рукоплескала ему стоя. И неоднократно взволнованный зритель требовал его на бис. А он, изнеможенный, но такой счастливый, исполнял «последнюю волю своего зрителя». В каждом его движении, жесте, слове была душа. Душа артиста! А когда человек что-то делает с душой, то это становится заметно всем. Артист получает овации, и здесь самое главное – не зазнаться и помнить, что когда-то и ты был простым человеком! У Валентина Николаевича это было очень давно…

Придя с другом в цирк, который мечтал о большой сцене и хотел показать себя в роли клоуна, Валентин Николаевич как-то быстро и незаметно сам влюбился в искусство и уже не смог уйти из цирка, не показав себя. И как иногда это случается, его лучший друг не прошел жесткий отбор на роль главного клоуна, а Валентин Николаевич, сам не подозревая, какие таланты артиста в нем спят, произвел настоящий фурор. «Такие рождаются раз в столетие…» – любил говорить старый директор цирка, глядя на еще юного в то время Валентина Николаевича. Друг же новоиспеченного клоуна не держал на него зла, но после этого между ними все же что-то не заладилось. И вот, пройдя через колоссальные трудности циркового ремесла и выстрадав себе почетное звание заслуженного артиста, Валентин Николаевич снискал славу у публики. И теперь, общаясь с поклонниками своего таланта и вспоминая тот день, когда он впервые оказался у стен знаменитого цирка, Валентин Николаевич любил повторять: «Забрел я сюда почти случайно, а остался здесь на всю жизнь. Но ничего, я уже стар, а значит, скоро уйду…».

Артистам, которые с большим почтением, любовью и уважением относились к Валентину Николаевичу, не нравились эти речи, хотя они прекрасно все понимали и старались его поддержать: «Что вы, Валентин Николаевич, ваши главные роли еще впереди! Вы лишь только на половине пути!».

Слышать такое от коллег-артистов дороже золота, но с возрастом ведь не поспоришь, его не обманешь! «Дорогу нужно уступать молодым, талантливым. Вот только вся загвоздка в том, что молодежи нынче много, а талантов на одно добротное представление днем с огнем не сыщешь!» – говорил с досадой великий артист. С возрастом, как это часто случается, Валентин Николаевич стал сентиментальнее, а его лицо с каждым новым днем все больше и больше походило на сморщенный огурец. Казалось, что он стареет с молниеносной скоростью… И теперь на сцене на своем одноколесном велосипеде он был похож на зловещего, улыбающегося клоуна. Валентин Николаевич всячески старался замаскировать свое лицо и спрятаться за большим красным носом, но получалось еще хуже. Но даже не сморщенное лицо и физическая старость пугали артиста! Совсем нет! Самое страшное – это когда угасают эмоции и изнашивается душа. Это уже не спрячешь ни за каким гримом, ни за какой маской. С тех пор, как ему предложили стать директором и возглавить цирк, уставать он стал гораздо больше. Но у директора нет права показывать свою усталость ни перед коллегами, ни тем более перед зрителями. А потому очень значимым человеком, который поддерживал Валентина Николаевича, был его единственный настоящий друг Лев Борисович, служащий тоже искусству, только театральному. Встречаясь, они могли разговаривать очень долго. Они с интересом выслушивали друг друга, каждый раз убеждаясь, что цирк и театр служат одной цели и имеют много общего. «Это как двоюродные братья…» – часто подчеркивал Валентин Николаевич.

И каждый раз после этих слов его друг пускался в рассуждения об искусстве: «Артист может сыграть сотни ролей и творить в довольно преклонном возрасте, но если его душа истрепалась, как старый парусник, то это тревожный звоночек. Настоящий артист может быть королем, нищим, священником, убийцей и даже маньяком. Можно настолько хорошо вжиться в роль и стать поистине тем человеком, которого хочет видеть твой режиссер-наставник, что ни один зритель не вспомнит твоей прошлой роли, а будет восхищаться новой. Можно сыграть самую сложную роль на свете, короля Лира или Гамлета, но если делать все без души, то тебе не светит даже маленькая роль муравья или стрекозы в детской сказке. Вот смотришь иной раз на артиста и думаешь: человек ведь один, а ролей в нем десятки, если не сотни. Не каждый поймет натуру артиста…».

Гастролируя по разным городам и весям, Валентин Николаевич видел, насколько публика в других городках отличается от московской. В Москве искушенный зритель требовал точного и чистого исполнения номеров, в то время как в других местах, казалось бы, тот же самый зритель, с одной головой и двумя ногами, был не такой притязательный. Зато в Москве можно было сделать что-то инновационное, какое-то ноу-хау, и зритель это по-особенному бы оценил. А вот в маленьком городке тот же самый трюк выглядел, как и десятки других трюков, интересным, ярким, но не претендующим на роль чего-то необычного, поскольку в маленьких городках все номера и трюки уже по определению необычные.

Но в каких бы городах ни выступал Валентин Николаевич, он всегда с большим удовольствием возвращался в Москву после гастролей. Если поезд приезжал утром, то, сделав все дела за день, Валентин Николаевич после всех хлопот обязательно выходил на вечернюю прогулку. Ну а если поезд прибывал на московский вокзал ночью, то на следующее утро директор шел по своему любимому городу, наслаждаясь его видами. Прогуливаясь по знакомым улицам, он иногда замечал на себе восторженные взгляды прохожих, которые его узнавали и нередко подходили к нему. Раньше, в молодости, такое отношение очень льстило амбициозному артисту, но теперь оно стало его угнетать. Даже маленькие дети, которые всегда радовали артиста, теперь не вызывали практически никаких эмоций. Иногда подбегая к нему, они хотели потрепать его за нос или ждали, когда он покажет им что-нибудь смешное, но вне сцены артист не был настроен на веселый лад – ему казалось, что над ним насмехаются. А что самое сложное в жизни клоуна? Отличить насмешку от доброго смеха! И стоя на оживленной улице в окружении детей, Валентин Николаевич не всегда мог понять, где смех этот искренний, а где наоборот.

Но все это осталось позади, в Москве, сейчас же поезд мчал Валентина Николаевича в город его детства, на забытую родину. Ни один из его артистов не знал, что в раннем возрасте Валентин Николаевич жил именно там, где им придется выступать. Прожив большую часть времени в Москве и безгранично полюбив этот город, Валентин Николаевич считал себя москвичом и никогда и никому не рассказывал, откуда он родом. Сидя в ночном купе поезда и глядя в окно, он рассуждал о странностях жизни, о своей судьбе, жизни цирка. Под стук колес и сонное бормотание в коридоре он пытался разглядеть сквозь темноту силуэты домов, станций, людей. Но даже если это у него и получалось, он ничего не мог вспомнить, как будто действительно был москвичом и все видел впервые. «Вот так и стираются из нашей памяти детство, события, люди», – говорил артист сам себе. Но при этом в его памяти всплывал отчетливый образ девочки Саши, жившей когда-то напротив. Почему-то именно о ней иногда вспоминал артист. Вероятно, это было, оттого что больше он ничего не помнил.

А Саша, голубоглазая девочка, с атласной кожей, двумя огромными бантами и пухлыми губками (девочка была очень красива, но единственное, что ее портило, это шрам под нижней губой, который слегка оттягивал губу вниз), стояла у него перед глазами и горько плакала, как в тот день, когда маленький Валя уезжал с родителями в Москву. Но слезы девочки легко объяснимы, ведь Саше тогда было пять, а Вале уже шесть лет, и он казался ей очень взрослым, солидным, а главное, любимым мужчиной. Их первую в жизни любовь и общие игры в классики, кости, городки теперь обрывала дорога. Детям это казалось безумно несправедливым, но взрослый мир не особо считается с мнением детей в подобных вопросах. И, даже расставаясь, они искренне верили в то, что, когда вырастут, непременно поженятся. Спустя годы Валентин Николаевич вспоминал их детскую клятву, данную на чердаке под воркование голубей, и приятное тепло охватывало его сердце. Сейчас же он думал о том, какой стала Саша и как сложилась ее судьба…

Поезд пришел ровно по расписанию. На перроне было многолюдно, все ждали приезда прославленного цирка. В коллективе существовал свой девиз, которому следовал каждый артист: «Наша работа начинается не со сцены, а с первого контакта с людьми, которые нас встречают». Актер никогда не должен выглядеть перед публикой уставшим и измученным, вне зависимости от того, где эта встреча случается. А потому, несмотря на сложную дорогу и плотный график репетиций, актеры улыбались и охотно отвечали на вопросы журналистов. Больше всего вопросов возникало к дрессировщикам. Журналистов интересовало, как животные переносят столь длительную дорогу. Но после таких переездов два льва, три тигра, четыре обезьянки, пять португальских лошадей и один крокодил чувствовали себя превосходно, и все без исключения были гордостью цирка. Главным залогом хорошего состояния, конечно же, были любовь и забота, которые дарили животным артисты и дрессировщики.

Разместив животных в удобном вагоне и обеспечив хорошим питанием, Валентин Николаевич был спокоен за их состояние. Но за этим спокойствием стояли кропотливый труд дрессировщиков и повышенное внимание к мелочам, ведь от того, насколько хорошо или плохо чувствовали себя животные, зависел общий успех цирка. И чтобы завтра во время исполнения смертельного номера артист, который на глазах пораженной публики будет заталкивать свою голову в открытую пасть крокодила, остался жив и смог думать ей еще какое-то время (как минимум до следующего номера), питомец должен быть накормлен и пребывать в отличном настроении.

Общение артиста с животным всегда очень сложный процесс, и в цирке это понимали как нигде. Коронные номера, которые были представлены на суд публике, часто граничили со смертью, и именно еще и по этой причине цирк стал таким популярным. Подобные представления вызывали бурю оваций, и, когда зрители видели, что в борьбе жизни и смерти победила жизнь, публика неистовствовала. А чтобы снять у зрителей нервное, но в то же время приятное напряжение после смертельного номера и еще немного закрепить успех, на сцене появлялся клоун на одноколесном велосипеде с обезьянкой на голове и гармошкой в руках. Валентин Николаевич играл веселые мелодии, а обезьянка жонглировала маленькими шарами. Зал громко смеялся, и такая разрядка после смертельного номера с крокодилом была как нельзя кстати. «Очень важно вовремя после горячего подать холодное блюдо, а потом так же быстро заменить его горячим… От сменяемости эмоций зависит то, что скажет о нас зритель и с каким настроением он выйдет из цирка, когда получит свои вещи у нас в гардеробе…» – любил говорить Валентин Николаевич.

И когда зал благодаря клоуну и обезьянке вроде бы окончательно расслаблялся, позабыв про острые ощущения со смертельным номером, на высоте 15 метров на тонком канате в свете прожекторов появлялся акробат. В это время Валентин Николаевич уже стоял за кулисами и, наблюдая за реакцией зрителей в зале, тихо произносил: «Теперь самое главное – заменить мой веселый „холодный“ номер „горячим“ блюдом – острыми ощущениями. Ну, Павел Аркадьевич (имя акробата), давай покажи им класс!». У многих зрителей снова холодела кожа, а дяденька в правом ряду (на всех представлениях совершенно случайно оказывался такой впечатлительный дяденька), по мере того как нарастало напряжение, начинал икать от волнения на весь цирк. Наверное, такая последовательность номеров, где смертельный номер сменяет веселый и наоборот, являлась одним из главных фокусов цирка.

Слоеный пирог из человеческих эмоций, которые неожиданно быстро сменяли друг друга, после опускания занавеса и закрытия цирка заставлял зрителей, идущих домой средь ночных огоньков, с восторгом говорить об увиденном. Каждому выходившему из цирка казалось, что все увиденное адресовано специально ему, случается только раз в жизни и что ни один из артистов уже никогда более не сможет повторить нечто подобное. Счастливчики, посетившие столь грандиозное событие, не могли молчать об увиденном и наперебой рассказывали друг другу, какие им пришлось испытать ощущения, когда они видели тот или иной смертельный номер. К утру следующего дня уже весь город только и говорил, что о грандиозных номерах и знаменитом цирке. А те, кому не удалось увидеть представление, как будто чувствовали себя виноватыми и спрашивали, когда, где и в каком городе состоится следующее выступление.

Какой-нибудь очередной алкоголик дядя Вася (в любом городе есть товарищ подобного кроя), пропивший свой талант артиста много лет назад, уставший от собственной жизни и раздраженный подобными разговорами, сидя в подворотне, громко восклицал, показывая на мимо проходящих разношерстных людей: «Цирк уехал. А что, клоуны остались?!». После этого он громко хохотал (ему казалось, что его шутка очень оригинальна) и удивлялся, почему никто, кроме него, не смеется. Иногда дядя Вася поднимался с колен и, осторожно идя за самовлюбленным господином в дорогом смокинге, слушал, как тот без зазрения совести врал своей даме, дабы произвести на нее впечатление. «…Потом он засунул голову в пасть крокодилу, и тот откусил ее (наивная дама приходила в ужас) … Потом циркач поднялся во весь рост и, как заправский официант с отличной выправкой, вместо блюда стал держать свою голову между локтем и кистью левой руки… И здесь я, чтобы успокоить публику, встал и говорю, обращаясь к залу: „Спокойно, граждане, это всего лишь номер…“ (дама поражалась умственным способностям и хладнокровию своего кавалера). Далее голова возвращалась в исходное положение, и зал уже аплодировал нам обоим. Мне – за смекалку, артисту – за фокус (дама еще больше привязывалась к кавалеру). Потом меня пригласили на сцену и подарили вот этот сувенир».

Мужчина начинал рыться в карманах, но так, естественно, ничего в них и не найдя, смотрел на восторженную даму, для которой главным доказательством слов любимого были эти самые слова, а не какие-то там подарочки.

Дядя Вася, превратившись в огромное ухо, с замиранием сердца слушал господина. Когда, разоблачив под конец лжерассказчика, понимал, что это тот самый «клоун», о котором он говорил, возмущенно и тихо плевался на асфальт. Но его все же замечал хвастун в смокинге, и, видя не самые дружелюбные намерения солидного господина, дабы не получить от него тумаков, дядя Вася возвращался на прежнее место.

Один мальчик (может быть, тот, который раздавал газеты) и вовсе рассказывал своим друзьям, что обезьянка, сидевшая у клоуна на голове, прыгнула к нему на руки и теперь живет у него дома. Друзья просили показать ее, но мальчик требовал больших денег… Разумеется, никакой обезьянки у него не было (разве что игрушечная), и кого бы он потом стал показывать, если бы друзья отдали ему деньги, только богу и ведомо.

В общем, говорили много и разного, искажая, дополняя, придумывая… Таким образом, цирк обрастал нитью невидимой славы, придуманными легендами, нереальными байками. Каждый хотел приблизиться хоть ненамного к происходящим событиям и погреться в лучах его славы. Валентин Николаевич, как человек творческий, нередко представлял «славу» в виде энергетически-информационного потока и задавался вопросом, куда же преимущественно движется этот поток: из Москвы в периферию или напротив. Но, учитывая, что жизнь москвичей во многом интересна и без цирка и что люди обычно едут не из Москвы, а наоборот, он понимал, что такой славе и разговорам он обязан маленьким городкам.

Но сейчас, по дороге с вокзала в гостиницу, Валентина Николаевича интересовали не пространные рассуждения, а вполне конкретные, технически сложные нюансы предстоящего выступления. По прибытии в гостиницу, приняв душ и выпив крепкий кофе, Валентин Николаевич распорядился подать к парадному входу транспортное средство на тринадцать персон, после чего вся команда артистов уехала на репетицию в старое здание кино и музыки, любезно предоставленное городской администрацией.

В такие часы, за сутки до выступления, Валентин Николаевич всегда был сосредоточен и хмур, так как предстоящая работа была сопряжена с огромными нервами. Помимо того, что все номера должны быть отработаны до идеального варианта, безопасность зрителей и артистов стояла на первом месте. Валентин Николаевич нес за это персональную ответственность и по прибытии в любой город всегда требовал человека, знающего досконально здание, в котором будет проходить цирковое выступление. Как правило, это были старые и обветшалые сооружения, требующие капитального ремонта. Пожалуй, это было единственным, за что директор цирка не любил маленькие города.

Валентин Николаевич, сидя на трибуне и глядя на то, как артисты репетируют выступление, с нетерпением ожидал специалиста, который, если верить местному сторожу, должен явиться с минуты на минуту. И скоро он действительно появился. В этот раз таким человеком, предоставленным для показа здания кино и музыки, стал Эдуард Семенович. Валентин Николаевич сразу же заметил в нем веселую и словоохотливую манеру общения и, зная по опыту, что такие люди бывают очень невнимательны к мелочам, насторожился.

Эдуард Семенович, вместо того чтобы сразу перейти к делу, много кланялся (чем дико раздражал директора цирка) и словно из рога изобилия сыпал шутками и анекдотами. Сам же он называл себя не иначе, как человеком «наивысочайшего класса второго уровня, досконально знающим все особенности строения и нюансы архитектуры храма искусства», но при этом еще ни разу не показал ни одной прогнившей балки или плохо забитого гвоздя. Такие нелепые определения типа «мастер второго уровня храма искусства», которые слышал порой Валентин Николаевич в маленьких городках, он называл «комплексами провинциала». Видимо, благодаря подобным выдумкам люди хотели показать, что они ничуть не отстают от москвичей, при этом, что самое удивительное, многие понятия и «модные» слова, по всей видимости, были изобретены в самих городках, так как в Москве их не употребляли. Порой это забавляло Валентина Николаевича, и он, делясь своими наблюдениями со Львом Борисовичем, потом нередко слышал эти самые «модные» слова, несуществующие профессии или вымышленные статусы в театральных постановках. И если среди зрителей оказывался человек, в провинции которого выдумали это словечко (профессию, статус), он никогда бы не поверил тому, что оно не московское, а придумано его соседом-«мастером» и однажды было услышано Валентином Николаевичем, который потом, по возвращении в Москву, давясь от смеха, рассказал о нем своему другу Льву Борисовичу. А тот, в свою очередь, смог умело вставить его в театральную постановку и показать тому самому провинциалу, который теперь сидел в стенах этого заведения. Получался своеобразный круговорот слов и понятий в цивилизованном обществе…

Гуляя по храму искусства, Эдуард Семенович всячески старался скрыть от Валентина Николаевича ветхость здания, как будто тот являлся не директором цирка, а надзирающим органом, который мог вручить раболепствующему «завхозу» предписание, где будет прописана кругленькая сумма за несоответствие стандартам. Эдуард Семенович шутил, смеялся и прыгал перед Валентином Николаевичем, как дрессированная обезьянка по прозвищу Мармеладка. Директор цирка грешным делом успел подумать о том, что не являются ли они родственниками, затем, присмотревшись повнимательнее к Эдуарду Семеновичу, когда тот состроил гримасу, желая казаться смешным, утвердительно ответил на собственный вопрос и захотел угостить «завхоза» бананом, но его, к сожалению, под рукой не оказалось.

Вообще у Валентина Николаевича был творческий взгляд на все, он смотрел на многие вещи под артистичным углом. И когда он наблюдал за неординарной личностью Эдуарда Семеновича, в голове у него рождались еще много занятных образов. К примеру, когда «завхоз» смеялся, напоминал португальскую кобылицу, а когда от удивления открывал широко рот, был похож на крокодила, который уже завтра мог полакомиться головой артиста. И чем больше «завхоз» гримасничал, ржал и открывал пасть, тем сильнее Валентину Николаевичу хотелось затолкать туда марокканский банан или набить протухшими мандаринами.

Эдуард Семенович наивно полагал, что если ты общаешься с артистами, а тем более с циркачами, то все, что от тебя требуется, это громко смеяться и дурачиться над чем ни попадя, как они сами. О! Как он был глуп и как нелепо ошибался! Зачем же путать сцену и закулисье?! Ведь это две совершенно разные вещи!

«Цирк – это дело серьезное. Он не прощает ошибок. Это на арене радостно и шумно, а за кулисами… пот, кровь, слезы артистов. Цирк – это дело серьезное!» – любил повторять Валентин Николаевич своему коллективу, когда зрители были уже дома, а им, измученным, но не побежденным, приходилось репетировать новые номера и залечивать свежие раны. Но этих ран, ушибов, переломов могло и не быть, значит, где-то недоработали, где-то недосмотрели! Переживая за каждую, даже самую пустяковую ссадину в коллективе, Валентин Николаевич всегда мысленно жалел артистов, но никогда не показывал этого в открытую. Напротив, он полностью винил себя в мелких недоразумениях, и именно по этой причине был еще более требователен и суров к артистам. Свои добрые чувства и нежность он выражал через жесткость, дисциплину, требовательность. Ведь чем сложнее артистам на репетициях, тем легче им бывает потом. Он лепил из них морально и физически сильных, выносливых, воспитанных людей, не лишенных чувства юмора, своеобразных «солдат творчества», выдвигая на первый план их душу, их внутренний мир. Он заботился о них как о собственных детях и хотел, чтобы зрители, ради которых они стараются, или люди типа «завхоза», от которых зависит качество их выступления, платили им такой же светлой и неподдельной искренностью и любовью. Но, как известно, искренность и любовь – явления редкие! И, чтобы заслужить эту любовь, артисту недостаточно просто полюбить зрителя, ему необходимо еще доказать это чувство через талант, труд, самоотверженность, внимание к мелочам.

Зрителю недостаточно, чтобы артист вышел на арену и просто сказал: «Я люблю тебя, зритель!». Публике непременно нужно предоставить доказательство этой любви в виде трюков, смертельных номеров, акробатических этюдов. И, возможно, только после такой умственной, эмоциональной, физической работы, если зритель будет в восторге от исполнения, проникнется сутью и поверит в искренность артиста, он ответит взаимностью. А артисту под бурные аплодисменты останется показать последний, но, пожалуй, самый приятный эпизод – выйти на сцену, низко поклониться залу и со слезами на глазах понять, что все сделано не зря! В общем, путь к зрительской любви очень долог и тернист, и начинается он задолго до выступления!