Текст книги "Сборник таинственно-лирических рассказов"

То утро, когда прибыла семья Щепкиных, выдалось на редкость жарким и солнечным. Сергей Сергеевич, выстроив пациентов в шеренгу вдоль длинного коридора, где пахло перекисью и другими лекарствами, начал перекличку. Держа в руках длинный листок с именами, он улыбался тому, какие прозвища были вписаны напротив каждой фамилии: Иисус Христос, Грязный Ганс, Пол Маккартни, Наполеон, Шестигранник, Иван Грозный, Мефистофель, Дровосек и многие другие… Пациенты, любившие Сергея Сергеевича за то, что он с серьезным видом называл их вымышленными именами, неоднократно просили его, чтобы в выходной день, когда перекличку ведет другой врач, он называл те же самые имена, что и его начальник, а не говорил чужие имена и фамилии, которых они не знали! Конечно, врач говорил именно их имена, но они настолько привыкли к псевдонимам, что наотрез отказывались отзываться на свои настоящие…

Но не успела перекличка закончиться, как Сергея Сергеевича попросили прерваться. Обычно так делали, когда прибывали новые пациенты и их нужно было срочно оформить. Этот раз не стал исключением. Передав листы с именами другому врачу, Сергей Сергеевич направился в свой кабинет. Там его уже ждали две медсестры и врач, который по непонятной для Яковлева причине безумно ему не нравился. Сергей Сергеевич сел за рабочий стол и только тогда посмотрел на двух прибывших пациентов. По правую руку от него сидел пожилой мужчина лет шестидесяти, а рядом с ним девушка примерно двадцати восьми лет. Они не обращали никакого внимания на присутствующих и, как несложно было догадаться, играли в какую-то игру. Яковлев щелкнул двумя пальцами, но они его не услышали. Указав медсестрам и врачу, чтобы они оставили их наедине, он стал знакомиться с личным делом.

Оба прибывших пациента характеризовались Коржинским как «особо буйные», и он настоятельно рекомендовал никогда не оставаться с ними наедине. Далее он писал о возрасте, привычках, диагнозе и методах лечения, которые они прошли за три года пребывания в подобных учреждениях. С возрастом мужчины врач не ошибся, а вот девушка оказалась старше на целых семь лет и была ровесницей Яковлева. Прочитав до конца не самую лестную характеристику, врач снова обратился к парочке. По опыту он знал, что если они не откликнутся на его второе обращение, то им придется поставить укол. В таких случаях больные обычно сопротивлялись. В конце концов, они сдавались, и это заканчивалось для них продолжительным глубоким сном.

– Здравствуйте, меня зовут Сергей Сергеевич, я главный врач этого учреждения, – как можно ласковее сказал Яковлев.

Девушка посмотрела на него полными слез глазами, а потом произнесла:

– Какой кошмар, мы высадились не на той планете.

Ее отец тоже взглянул на врача, а потом, подняв кверху указательный палец, деловым тоном сказал:

– Да, это не наша планета, мы требуем объяснений.

Как же Яковлев любил свою работу за такие моменты!

– Хорошо, я скажу вам, как называется эта планета, но для начала мне интересно узнать, с какой планеты прибыли вы.

– Наша планета находится за восемнадцать улиц, 285 домов, два железнодорожных переезда и именуется не иначе как сумасшедший дом имени Коржикова.

Потрясенный таким ответом, Яковлев, не сводя глаз, смотрел на мужчину, который все это произнес. Он ожидал услышать любую чушь, любые нелепости, но только не такого точного, выверенного ответа! Прикидывая в голове примерное расстояние от одного сумасшедшего дома до другого, он пришел к выводу, что их действительно отделяет около восемнадцати улиц, большое количество многоэтажек и два железнодорожных переезда. Единственное, в чем ошибся больной, это была фамилия. Вместо Коржинского он сказал Коржиков, но Яковлев даже не думал смеяться, так как его восхищение таким ответом вызвало скорее шок, чем улыбку. Такое в его практике случилось впервые.

Он хотел что-то сказать, но мужчина его опередил:

– Я, как командир межгалактического судна, требую, чтобы вы встали из-за стола и представились по форме!

Яковлев машинально встал и невольно вспомнил слова Мезенского-младшего, которые застучали в его голове, словно два отбойных молотка. «С больными надо быть строже и никогда нельзя идти у них на поводу», – произнес Мезенский в его голове, а маленький кузнец-трудяга ударил где-то в области темечка. Представившись так же вежливо, как в самом начале, доктор услышал.

– Ну что ж, я удовлетворен, а теперь представимся мы.

Яковлев машинально глянул в личное дело, но буквы прыгали перед глазами.

– Молодой человек, вам не следует доверять тому, что написано в наших личных делах, так как ни одно слово не соответствует действительности!

Яковлев поднял брови кверху и уставился на пациента.

– Да, вы не ослышались, и в этом нет ничего удивительного! Наши имена строго засекречены, и на то есть веские основания!

Яковлев, пытаясь прийти в себя от такого забавного пациента, от его грамотно выстроенной речи, спросил:

– Тогда позвольте узнать ваши настоящие имена и, если это возможно, причину засекреченности.

– Хорошо, но для начала мне нужно выйти из космической капсулы. Разве вам самому удобно разговаривать со мной сквозь толстое стекло?

Сергей Сергеевич не увидел никакой капсулы, но по опыту знал, что в подобных случаях мировая психотерапевтическая практика рекомендует занять позицию наблюдателя. Да и к тому же по действиям человека, выходившего из капсулы, он догадался, что сказанное больным в форме вопроса вовсе таковым не являлось, так как изначально прозвучало в утвердительной форме.

Встав со стула, больной сделал два шага по комнате, остановился, потом согнулся в спине и двумя руками принялся крутить против часовой стрелки. С тяжелым скрипом, который он сам же издавал, у него получилось открыть «дверь». Согнувшись еще ближе к полу, он оказался «снаружи». Выйдя из капсулы и выпрямившись во весь рост, он буквально светился от счастья.

– Позвольте наконец-то представиться! Меня зовут Юрий Алексеевич Гагаринский! Я являюсь первым человеком, побывавшим в космосе!

«Феноменально», – пронеслось в голове Яковлева. В то время как Гагаринский продолжал:

– Наверное, вы уже успели подумать, что я сумасшедший и взял псевдоним великого космонавта. Но на самом деле это он взял мой псевдоним, убрав лишь из моей фамилии последние четыре буквы. Я действительно являюсь первым человеком, побывавшим в космосе. Но после того, как я встретился с инопланетными существами в открытом космосе и рассказал об этом на Земле, меня сочли сумасшедшим и по приказу правительства упекли в сумасшедший дом! Ну а дальше вы знаете… Юра вернулся из космоса в 1961 году и стал всенародным любимцем.

Сергей Сергеевич за годы общения с психически больными людьми видел многое, но с таким явлением встретился впервые. Гагаринский рассказывал так убедительно, что Яковлев готов был поверить в эту историю, но в личном деле больного в графе «дата рождения» стоял 1960 год. А это означало, что Гагаринского снарядили в космос, когда ему был один год. Ну а если предположить, что в графе «дата рождения» закралась ошибка и Гагаринский летал в космос, когда был юношей, то сейчас перед Яковлевым должен был стоять дряхлый старик, но никак не человек преклонного возраста.

Случись такая история в клинике Мезенского, новоявленный космонавт уже давно бы отправился в палату, но Яковлев считал себя профессионалом, а потому решил подыграть.

– Так вот где я вас видел, Юрий Алексеевич! В то далекое время все же одна газета успела напечатать о вас статью!

Гагаринский выпучил глаза на Яковлева и подловил его на том, на чем молодой врач не позволил себе подловить космонавта.

– Вы помните мою фотографию? Но, позвольте, сколько же вам тогда было лет, если сейчас вы так хорошо выглядите?

Яковлев закашлялся и тут же нашелся:

– Обрывок старой газеты сохранился у моего отца, и однажды, готовясь к уроку по астрономии, я случайно наткнулся на интересную статью!

– Фантастика! Обо мне все-таки напечатали! Это невероятно!

Яковлев понял, что заигрался, но отступать было уже нельзя.

– Да, о вас напечатали, но, насколько мне помнится, потом весь тираж быстренько изъяли. По крайней мере, так говорил мой отец!

– Правильно! Все сходится! Если бы они не изъяли тираж, то мое имя прогремело бы на весь мир! А человечество узнало бы, что мы не одни во Вселенной!

Яковлев сгорал от профессионального любопытства и ждал, когда в дискуссию вступит девушка. Гагаринский, как будто научившись у инопланетных существ читать мысли, посмотрел сначала в сторону девушки, а потом, указывая на нее пальцем, взглянул на врача.

– Вот самое главное доказательство того, что моя встреча с инопланетными существами все же состоялась! Вы видели на нашей планете девушку красивее, чем Анна? Ведь она обладает неземной красотой, имеет три груди (здесь Яковлев заинтересовался по-настоящему), а сзади, чуть ниже копчика, у нее растет маленький хвостик! А все оттого, что девушка рождена инопланетянкой, с которой я состоял в браке! Но даже ради доказательств я не желаю, чтобы мою дочь заставили предстать в неглиже перед учеными мужами. А потому пусть лучше мне никто не поверит, но я не посрамлю честь Анны!

Яковлев, никогда раньше не разделявший пациентов по гендерному признаку, глядя на бесспорно прекрасную женщину, многое бы отдал за то, чтобы посмотреть на ее обнаженное тело и убедиться в том, что она не инопланетянка. Через толстый застиранный свитер у Анны в области грудной клетки отчетливо выпирали два холмика. Но самым волнительным было то, что пораженному Сергею Сергеевичу казалось, что холмика действительно три. Признаться откровенно, в меру своей скромности Яковлев нечасто видел обнаженные женские тела. Обычно он наблюдал их при вскрытии, которое иногда делали для того, чтобы доказать смерть пациента естественным путем и исключить некомпетентность работников сумасшедшего дома. Благодаря Яковлеву врачи-коллеги всегда с пониманием относились к столь неприятной процедуре, так как опытный врач настраивал коллег должным образом и говорил, что человеческое тело – это обычная материя. Но сейчас он был готов поспорить сам с собой, поскольку тело Анны ему представлялось не обычной материей, а чем-то божественным.

– Это очень правильное решение, Юрий Алексеевич, никто не сможет лучше защитить родную дочь, чем любящий отец! Я постараюсь вам помочь, и о вашей тайне узнает весь мир без лишних экспериментов и других неприятных процедур.

– Спасибо вам! Значит, уже совсем скоро я стану известным, и мне, наконец, вернут то, что отобрали много лет назад!

Яковлев лишь только догадывался, о чем может идти речь, но по опыту знал, что лучше не задавать уточняющих вопросов, так как после них пациенты становились буйными и требовали немедленно восстановить справедливость и вернуть «долг».

Но Гагаринский был в прекрасном расположении духа, а потому, низко поклонившись, он снова открыл несуществующую капсулу и залез в нее так же, как и вылез. Присев на стул рядом с девушкой, он снова стал с ней шептаться, как в самом начале, а окружающая действительность, представлявшаяся минуту назад невероятно важной, неожиданно перестала существовать, утратив всякую ценность.

Глядя на эту парочку, Сергей Сергеевич пытался сопоставить свое личное мнение относительно диагноза больных с тем диагнозом, который значился в личном деле. Но после такого умного диалога с Гагаринским он немного сомневался в том, что имеет дело с типичными сумасшедшими. В личном деле ни слова не говорилось о том, что Щепкин умеет красиво выстраивать логически умственные заключения и прекрасно доводить их до слушателя. Если верить Коржинскому, убывшие от него пациенты являлись самыми заурядными и, кроме некоторых особенностей в психике, ничем не отличались от других больных. Яковлев хотел немедленно связаться со своим коллегой, чтобы высказаться самому и услышать вывод Коржинского. Но, немного подумав, решил себя обезопасить и сделать это после того, как парочка покинет кабинет. А парочка как будто и не собиралась этого делать. О чем-то весело перешептываясь, они глядели на Яковлева и вели себя словно дети, которые увидели у взрослого большую козулю, торчащую из носа, и не решались ему об этом сказать. Яковлев все так же занимал позицию наблюдателя и ждал, что же будет дальше.

Терпение в работе психотерапевта может сыграть существенную роль в понимании полной картины болезни, так как после ярких эмоциональных всплесков мог начаться более серьезный всплеск, а значит, врач должен быть прекрасным ювелиром и не дать оборвать эмоциональную волну. Вскоре терпение вознаградило Яковлева, и он был доволен, что выбрал верную тактику. Анна встала со стула, проделала те же самые манипуляции, которые проделывал ее отец. Выходя из капсулы и сев на стул, стоявший по другую сторону кабинета, она начала говорить:

– Товарищ главнокомандующий, мы бы хотели попросить прощения за то, что в самом начале мы упорно вас игнорировали. На самом деле мы слышали вас, только не имели возможности вступить в диалог. Все дело в том, что наш космический корабль, как и наши астральные тела, всегда прибывает на несколько минут позже, чем наша физическая оболочка оказывается в тех местах, где нас видят. А это означает, что если бы мы захотели сказать вам хоть одно маленькое слово, то вы все равно бы нас не услышали. Как только наши астральные тела прилетели и зашли в нашу физическую оболочку, мы стали готовы к диалогу. А теперь мы просим дать нам разрешение на взлет и указать нам окончательное место дислоцирования на подконтрольной вам территории.

Сергей Сергеевич, никогда не страдавший до этого феноменом выпуклых глаз, чувствовал, как его серые очи буквально норовят выпрыгнуть из орбит. Если Гагаринский создал в нем противоречивость точности диагнозов, то Анна окончательно убила в нем самооценку врача-профессионала. В собственных глазах Яковлева спасало то, что если бы он пользовался авторитарными методами Мезенского, то уже давно бы стукнул по столу и не увидел бы такого светопреставления. Стараясь говорить уверенно и спокойно, Сергей Сергеевич вызвал медсестру и дал ей указания по поводу размещения новых пациентов. Насколько хорошо это у него получилось, судить не берусь. Но когда парочка вышла, он налил полный стакан воды и выдул его одним залпом. Потом взял телефонную трубку и стал набирать номер сумасшедшего дома, где директором был Коржинский. К телефону долго не подходили, но потом он все-таки услышал в трубке знакомый голос.

– Лев Борисович, это Яковлев, – сказал, почти задыхаясь, ошеломленный врач.

– Здравствуйте, Сергей Сергеевич. Чем могу помочь? Мои пациенты уже прибыли к вам? Как разместились?

– Да, прибыли, Лев Борисович. А вы видели хоть раз в жизни женщину с тремя грудями?

Коржинский рассмеялся…

– Голубчик, кроме своей жены, я видел мало обнаженных женщин, но если мне не изменяет память, у всех у них в лучшем случае их было две.

Потом он снова расхохотался и, выдержав маленькую паузу и как будто специально издеваясь над молодым коллегой, сказал:

– Если вы про Гагаринского, который утверждает, что у его дочери три груди, то это блеф. Мои медсестры, водившие девушку в баню, ничего странного не замечали, иначе бы уже давно поставили меня в известность.

У вспотевшего от такого интимного разговора Яковлева отлегло от сердца, и он, забыв поблагодарить профессора за нужную информацию, машинально положил трубку. Взъерошенный врач еще хотел спросить о примерном количестве домов, отделявших один сумасшедший дом от другого, но смысл такого несуразного вопроса пришлось бы как-то объяснять. А потому Яковлев решил воздержаться, так как, скажи он правду, и у Гагаринского бы появился новый сосед в лице главного врача, сошедшего с ума по непонятным причинам.

Прогуливаясь взад-вперед по кабинету, Яковлев думал о вновь прибывших пациентах, о методах лечения и запахе лекарств, доносящихся с коридора. Мысли лезли в его голову со всех сторон и хотели занять главенствующее положение на олимпе сознания. Они боролись, кусались и всячески соперничали между собой. С такой необычной аллегорией Яковлев познакомился после того, как один из его уважаемых коллег выдвинул версию о том, почему у него периодически болит голова: «А голова, мой друг, начинает болеть от переизбытка негативных мыслей! Редкий раз она болит и от хороших, но для этого их должно быть слишком много в моей голове». Он даже придумал формулу соотношения, которой пытался доказать, что у человека со среднестатистическим здоровьем голова начинает болеть от пяти негативных мыслей, крутящихся в черепной коробке. А вот чтобы голова разболелась от позитивных мыслей, их количество должно быть не меньше десяти. Если верить этой формуле, то голова может болеть не только от качества, но и от количества мыслей, которым становится тесно в голове человека. Однажды он попытался доказать свою гипотезу и ее право на существование в современной науке. Но кроме признания того, что гипотеза вызывает улыбку и достойна быть в качестве анекдота, серьезно ее никто так и не воспринял…

Подойдя к окну, Яковлев открыл форточку, и теплый летний воздух стал быстро наполнять комнату. Наверное, нормальный человек в такие мгновения думает о красивом отдыхе, теплом море, апельсиновом соке… Но Сергей Сергеевич был настолько влюблен в свою работу, что единственная ассоциация, которая возникала у него, когда он видел летний солнечный день, была связана с тем моментом, когда его больные опорожнялись в саду после посещения столовой. Конечно, после того нашумевшего случая Яковлева замучили проверками СЭС и других подведомственных лабораторий. Но в итоге анализ, взятый с яблок, на которые долгое время грешили больные, показал, что в них не содержится палочка, вызывающая расстройство кишечника. Все остальные продукты также были свежими. Единственный вывод, к которому пришел специалист СЭС, не получивший взятку, заключался в том, что расстройство вызвано психосоматическими причинами. Он упрекнул Яковлева в том, что все эти массовые испражнения были следствием гипноза либо другого трансового вмешательства со стороны работников сумасшедшего дома. Но Сергея Сергеевича мало волновало, что о нем думают люди, не имеющие прямого отношения к медицине. А потому все обвинения он пропустил мимо ушей. Сейчас его больше поражало то, как больной с таким диагнозом, которым обладал Гагаринский, мог так легко рассказать о точном количестве улиц и даже назвать количество домов, отделявших два сумасшедших дома. Здравый смысл подсказывал Яковлеву, что больной никак не мог точно знать то, что он так уверенно высказал. Но какое-то внутреннее чутье подталкивало врача к тому, что эта информация должна быть непременно проверена.

Умыв лицо холодной водой, Яковлев закрыл кабинет на ключ и, сказав старшей медсестре, что скоро вернется, вышел навстречу летнему дню. Дойдя до автобусной остановки, находящейся за углом, он прыгнул в троллейбус и поехал в противоположную от центра сторону. Вскоре он стоял перед большой деревянной дверью, на которой было написано: «Городской архив. Архитектура». Толкнув дверь, он вошел в подъезд. В подъезде стоял запах старой макулатуры, газетной краски и новенькой клеенки, которой обычно оборачивают вещи. Поднявшись на второй этаж, врач постучал два раза. Скоро он услышал знакомый голос, а уже через две минуты слушал рассказ старого еврея с немецкими корнями о том, как сложно живется евреям и как мир несправедлив по отношению к ученым. При чем здесь ученые и Изя Шторм, Яковлев вникать не хотел, но на вопрос, что его привело к старому больному человеку, Яковлев ответил незамедлительно. Изя Шторм долго косился на молодого врача, думая, что не сошел ли тот с ума, задавая такие глупые вопросы, не имеющие к профессии психотерапевта никакого отношения. Но потом, достав карту города с точными картографическими данными, изрек следующее:

– Между двумя сумасшедшими домами находится ровно восемнадцать улиц, 285 домов и два железнодорожных переезда.

– Не может быть… Но домов должно быть 287. Разве не так?

– Запомни, добрая душа, евреи никогда не ошибаются! Когда-то домов было действительно 287, но несколько лет назад два дома снесли из-за ветхости, а это значит, что их стало ровно столько, сколько я назвал тебе в самом начале.

Но здравый рассудок Яковлева отказывался верить в то, что Щепкин оказался прав с поразительной точностью. Он искал хоть какое-то логическое заключение его знаниям, а потом, не найдя ничего толкового, пришел к выводу, что больной мог легко посчитать количество домов, расположенных вдоль дороги, когда ехал в больницу.

– Скажите, а правильно ли я понимаю, что речь идет исключительно о домах, расположенных вдоль дороги, а не обо всем квартале в целом?

Здесь даже у спокойного еврея задергался глаз, но он, стараясь скрыть свое волнение, ответил:

– Нет, молодой человек, понимаете вы абсолютно неправильно, так как если бы каким-то невероятным способом суммарно сложить все дома квартала в единую цепочку и выстроить в два ряда вдоль дороги, то расстояние между двумя сумасшедшими лечебницами увеличилось бы в несколько раз. И это произошло бы по той причине, что к ним бы примкнули постройки, расположенные во дворах!

Вспотевшему Сергею Сергеевичу захотелось непременно поговорить с Гагаринским. Поблагодарив Изю Шторма крепким рукопожатием и двумя батончиками гематогена, Яковлев поспешил обратно в лечебницу. Он намеревался обо всем расспросить Гагаринского и вывести его на чистую воду, но впереди его ждал такой сюрприз, о котором он даже не догадывался.

 
                                              2
 

Добравшись в переполненном троллейбусе, в котором пахло килькой и квашеной капустой от авоськи пассажира, сидевшего на переднем сиденье, до своей остановки, Сергей Сергеевич в буквальном смысле слова выпрыгнул из задних дверей и направился по направлению сумасшедшего дома. Настроение после посещения Изи Шторма всегда было не самым приподнятым, и хоть Изя был внимателен и любезен, но его флюиды каким-то необъяснимым образом портили биополе профессионального врача. Яковлев и сам не мог понять, почему так происходит, но сейчас его тревожили не тяжелые флюиды льстивого еврея, а скорее непривычная тишина, стоявшая в первом блоке сумасшедшего дома. Дежурная медсестра, завидев главного врача, сразу кинулась к нему навстречу и взволнованным девичьим голоском затараторила:

– Сергей Сергеевич, после того как вы уехали, произошло что-то невообразимое. Гагаринский собрал всех пациентов в коридоре и властным голосом объявил им, что они теперь являются частью космической экспедиции и обязаны гордиться тем, что им оказана такая честь! Потом он приказал всем ложиться спать, так как сегодня ночью они должны будут высадиться на луне, где их ждет встреча с инопланетными существами. Далее он рассказал немного о луне, а потом все без исключения, не считая часовых, которых Гагаринский приставил к дверям каждой палаты, разошлись, словно под гипнозом, и уснули крепким сном.

Теперь Яковлева поразила не фантазия Гагаринского, а тот масштаб, с которым он действовал. По опыту врач знал, что его пациенты никогда не имели склонности к массовым играм и каждый из них двигался на своей волне. Но даже если такие игры случались, то самая большая группа насчитывала не более трех человек. Их трагизм заключался в том, что каждый из пациентов понимал по-своему смысл игры, а когда видел, что его товарищ по страданиям не поддерживает его фантазии, быстренько выходил из группы и искал нового партнера. Щепкину же не только удалось собрать всех в одну группу, но и, объявив себя самым главным (чего до этого никогда не случалось), уложить всех спать, чтобы совсем скоро под его руководством высадиться на луне. Сергей Сергеевич, зная буйный, независимый, авторитарный характер некоторых пациентов, удивился тому, как они смогли принять Гагаринского. А потому поинтересовался:

– А как на появление нового лидера отреагировали Наполеон, Элтон Джон, Иисус Христос и Английский агент?

– Вначале они воспротивились, но Наполеону Гагаринский пообещал новые территории для завоеваний, Полу Маккартни – что он будет собирать многотысячные залы инопланетян, Иисусу – новых людей для обращения в христианство, а Английскому агенту уверенно объяснил, что предатели Великобритании, которых он не может найти много лет, прячутся на луне.

Слушая медсестру, тараторившую так быстро, словно от этого зависела вся ее дальнейшая карьера, Яковлев ощущал себя не главным врачом сумасшедшего дома, отлично разбиравшимся в головах своих пациентов, а дилетантом психотерапевтического ремесла. То, что удалось сделать Гагаринскому, никогда не удавалось сделать ни одному из врачей, включая самого Яковлева. Пациенты не любили не только коллективные игры, но и засыпать вовремя, как того требовал больничный режим. Обычно они начинали шастать по коридору, а самых буйных иногда усыпляли с помощью шприцев, заправленных снотворным. Дослушав медсестру, Яковлев скрылся за коридорным поворотом и увидел то, о чем ему только что сообщили. Возле каждой двери действительно стоял человек. Подойдя к первой палате, Сергей Сергеевич улыбнулся пациенту по прозвищу Плакса и попросил у него разрешения заглянуть в палату. Плакса грустными глазами посмотрел на Яковлева и произнес:

– Простите, но вам сюда нельзя.

– У меня есть официальный пропуск от Гагаринского, – уверенным тоном произнес Яковлев и, достав из кармана фантик из-под конфет, показал его Плаксе.

Горе-часовой, расстроившись, что его никто не предупредил о пропусках подобного плана, отошел в сторону и тихонько заплакал. Осторожно приоткрыв дверь, врач заглянул в палату. Свет в лампах был выключен, а пациенты издавали такой храп, словно в палате их находилось не шесть человек, а добрая дюжина. Закрывая дверь, Яковлев дал понять Плаксе, что он может продолжать нести вахту. А тот, расстроившись, что он сам об этом не догадался, подошел к месту, где только что стоял врач, и снова заплакал. Продвигаясь все дальше по коридору, Яковлев остановился у второй двери. Часовой по прозвищу Веселый, как обычно, улыбался любимому доктору.

– Могу я заглянуть в палату?

– Товарищ Гагаринский распорядился никого не впускать, – отчеканил Веселый.

Яковлев, зная, как Веселый любит сладкое, достал из правого кармана гематоген и протянул его улыбающемуся человеку. Веселый еще больше заулыбался, выхватил из рук шоколадку и, озираясь по сторонам, быстро спрятал ее в карман. Потом он отошел в сторону и показал на пальцах, что у Яковлева есть ровно одна минута. «Даже здесь коррупция», – подумал врач и заглянул в палату. Там было все точно так же, как и в первой палате. Только вместо храпа пациенты издавали свист, идущий непонятно откуда. Закрыв дверь и указав Веселому, что он может продолжать нести вахту, Яковлев, не видя смысла в том, чтобы осматривать другие палаты, быстрым шагом двинулся по направлению к своему кабинету. Проходя мимо кабинета с надписью «Врач-психотерапевт высшей категории Захарченко А. А.», Яковлев услышал бурные обсуждения. Зайдя в кабинет своего первого заместителя, он увидел четырех врачей с обеспокоенными лицами. Завидев главного врача, Захарченко сразу кинулся к нему.

– Дорогой вы наш, мы вас заждались. Происходит что-то невиданное…

– Да… в общем и целом я знаю, что происходит, но хотелось бы узнать о деталях.

– Больные никого не впускают в палаты и готовятся к какому-то мероприятию, – доложил Захарченко под редкие комментарии коллег.

Яковлев сел на место Захарченко и на правах ведущего специалиста возглавил консилиум.

– Уважаемые коллеги, еще раз напоминаю вам о том, что в нашем учреждении нет больных! У нас есть пациенты! Это во-первых! А во-вторых, почему же никого не впускают? Меня впустили, и я прекрасно знаю, что творится в каждой палате, – как можно ласковее произнес вторую часть предложения Сергей Сергеевич, чтобы немного разрядить и без того накалившуюся обстановку.

– Невероятно! Потрясающе! Профессионально! – слышалось со всех сторон.

– Но как вам удалось заглянуть в палаты? Нас они не впускали ни под каким предлогом.

– Все очень просто, коллеги! Для меня они пациенты, а для вас – больные, наверное, в этом и есть секрет успеха. Попробуйте относиться к ним как к равным, и вскоре вы увидите результат.

– Хорошо, хорошо, это всё здорово! Но как нам быть дальше и что делать? – спросил окончательно растерянный Захарченко.

– А ничего делать и не нужно… через полчаса все вы, за исключением Сергея Платоновича отправитесь домой. А мы останемся здесь и понаблюдаем, что будет происходить. Вы же, Альберт Альбертович, придёте завтра утром в обычное время и смените меня на посту.

– Но это опасно! Вы остаетесь на этаже с четырьмя медсестрами и Сергеем Платоновичем против всей армии Гагаринского.

Яковлеву не очень понравилось слово «против», которое выскочило у Захарченко совершенно случайно, но молодой врач, учитывая, что рабочий день уже заканчивается и что это было сказано в нервозном состоянии, не стал делать повторное замечание человеку, который был старше его на несколько десятков лет. Вместо этого он пожелал коллегам, уходящим на отдых, спокойной ночи и, оставшись вдвоем с Сергеем Платоновичем, продолжил обсуждение поведения Гагаринского.

Молодой врач специально не стал рассказывать о гениальных топографических способностях Щепкина, поскольку считал, что каждый врач самостоятельно должен исследовать пациента. Только такой подход к работе взращивал опытных специалистов и давал им возможность самим понаблюдать за происходящим, а не опираться на мнение более опытных коллег, засоряя тем самым собственное видение проблемы. Проводя подобного рода экспериментальную работу в процессе определенного времени, уже на общих собраниях и консилиумах каждый делился своим мнением, и после этого выстраивалась картина заболевания пациента, его личностные характеристики и способы лечения. Более того, Яковлев строго-настрого запрещал коллегам делиться мнением по поводу кого бы то ни было во время рабочего процесса! Для этого существовали консилиумы и проводились внеочередные собрания, если того требовала внештатная ситуация.

– Вот что, Сергей Платонович, вы оставайтесь с медсестрами здесь, а я схожу в третий блок и постараюсь выведать у Анны какую-либо информацию. Возможно, она знает, что задумал ее отец.

Сергей Платонович хотел напроситься идти вместе, но потом, сообразив, что его помощь может понадобиться здесь, покорно согласился остаться и ждать главного врача с новостями. Когда они вышли в коридор, там уже стало совсем темно. Свет от луны, на которой скоро должны были оказаться пациенты сумасшедшего дома, пробивался сквозь зарешеченные окна, а поскольку окон было три, складывалось ощущение, что лун тоже три.