Текст книги "Сборник таинственно-лирических рассказов"

Индийский факир уже закончил представление, и сейчас зрители как завороженные наблюдали за человеком, заталкивающим голову в пасть крокодила, в то время как чуть выше них обеспокоенный клоун ползал на четвереньках вокруг маленькой башни и проделывал какие-то только ему понятные манипуляции. Он то вставал, то приседал, расставлял руки в стороны и как-то странно вращал головой. И если бы кто-нибудь из зрителей поднял голову, то увидел бы очень занятное зрелище, но трюкач, работавший с крокодилом, слишком хорошо знал свою работу.

Порепетировав еще немного, клоун понял, что скоро его выход, а значит, нужно поторопиться. Развернувшись, он кинулся назад и, пробегая по закулисной дорожке, услышал радостный детский смех. Приблизительно отмерив то расстояние, на котором он стоял, когда еще бежал к канатам, клоун удовлетворенно догадался, что это была именно та девочка, капризничавшая еще совсем недавно. «Скоро ты будешь смеяться еще больше», – пообещал ей мысленно клоун и, добежав до узкой лестницы, ведущей вниз, стал по ней аккуратно спускаться.

Помощник клоуна покорно ждал его у велосипеда, а Мандаринка, сидя у него на руках, не могла понять, чем вызваны такие беспокойства хозяина. Поблагодарив помощника, Валентин Николаевич взял Мандаринку и крепко прижал к себе. Он погладил ее хвостик (Мандаринка это очень любила!) и, усадив снова к себе на цилиндр, стал готовиться к выходу. Но обезьянке показалось это недостаточным, и она, постучав по краю цилиндра, снова потребовала мармелад. Побоявшись того, что у нее может начаться чесотка, клоун вместо двух мармеладок дал ей одну, чему обезьянка тоже обрадовалась. Номер с крокодилом подходил к концу, и скоро мимо Валентина Николаевича, гордо ведя за поводок уставшего хищника, проследовал его друг и коллега. Пожелав по традиции «хорошего выступления», трюкач с крокодилом скрылись в закулисных катакомбах дома кино и музыки, а Валентин Николаевич услышал звучный голос ведущего.

– Дамы и господа, а теперь на этой арене появится человек, о котором слагают легенды, а его обезьянка вытворяет такие трюки, что давно заслуживает звания народной артистки… Итак, встречайте! Клоун Мультик-Шмультик и его Мандаринка!

…Зал взорвался аплодисментами, и на арене появились знаменитости, о которых был наслышан весь мир. Клоун крутил педали, жонглировал тремя разноцветными шарами, а Мандаринка угощала детей конфетами, кидая их прямо в зал. Иногда она ловила шары, складывала рядом с собой, а клоун, делая обиженное лицо, поливал арену искусственными слезами. Далее Мандаринка, как бы извиняясь перед клоуном за то, что отобрала шары и лишила зрителей интересного зрелища, разворачивала конфету и аккуратно клала ему в рот. Клоун сразу переставал плакать, а обезьянка, видимо, пожалев то ли о конфете, то ли о необдуманном поступке, требовала конфету обратно. Но, поскольку конфета была уже далеко, клоун гладил хвостик Мандаринки и, помирившись таким образом окончательно, получал свои шары обратно. А чтобы публика навсегда позабыла о неприемлемом поведении Мандаринки, она снова начинала угощать всех конфетами, в то время как клоун заново начинал жонглировать. Дети были в восторге от Мандаринки, Мультика и конфет, а взрослые, которые, помимо всего прочего, увидели в этом номере еще и маленькую театральную постановку, были в не меньшем восторге, чем их дети. Откатав с Мандаринкой положенную программу, клоун помахал своим длинным цилиндром и под бурные аплодисменты заехал обратно на то место, с которого и начал свое выступление.

Там его уже ждали обеспокоенные коллеги. Пока клоун с обезьянкой выступали перед публикой, новость о том, что Павел Аркадьевич не выйдет на цирковую арену, стала известна всему коллективу, и некоторые недоумевали, почему директор цирка не собрал по этому поводу экстренное заседание. Коллеги окружили вспотевшего клоуна и наперебой спрашивали о том, как им быть и что же теперь будет. Высказывалось множество идей, догадок, предложений, как можно выкрутиться из сложившейся ситуации, чтобы не потерять лицо. Самое необычное и интересное мнение было высказано бабушкой Зиной, которая иногда путешествовала с цирком на недалекие расстояния и являлась не только гувернанткой, но и, по ее собственному мнению, идейным вдохновителем коллектива.

– А я давно вам говорила, что нечего раздавать эти буклеты, в которых прописана вся программа! Нет документа, ничего не докажешь! А теперь извольте, покажите строго по списку! – сетовала бабуля на то, что когда-то ее предложение не приняли всерьез и теперь оказались в такой скверной ситуации.

На втором, почетном по нелепости и несуразности месте было предложение о том, чтобы выключить свет во всем здании и, сославшись на то, что его не включат в ближайшее время, закончить представление. Околесица, которую несли образованные люди, заслуженные артисты, мягко говоря, удивляла Валентина Николаевича, и если бы он не знал всех этих людей лично, то наверняка бы счел за сумасшедших.

– Коллеги, минуточку внимания! Выступление последнего номера обязательно состоится. Иван Иванович (человек, который объявлял о номерах), работайте в штатном режиме. В нужное время вы как обычно выходите на арену и объявляете выход акробата на канаты. После этого объявления свет прожекторов сразу же переносится на верхние уровни арены, и зрители видят то, что должны увидеть… А сейчас я попрошу не задавать более лишних вопросов и оставить меня одного с Павлом Аркадьевичем.

После этих слов клоун пролез сквозь толпу коллег и двинулся по направлению к докторской. О чем говорил директор с опытным акробатом, доподлинно неизвестно, но если все же предположить, то, наверное, Валентин Николаевич выслушивал какие-то советы относительно того, как правильно работать со страховочной палкой и уверенно передвигаться по тросу, чтобы это выступление не стало последним в его жизни.

В назначенное время Иван Иванович объявил о выходе акробата на тонкий канат, и три мощных прожектора ударили прямо в человека, стоявшего на специально предназначенной вышке. Каково же было удивление артистов, когда вместо Павла Аркадьевича они увидели клоуна с шестом. Вытянув прямо перед собой носочек левой ноги, клоун аккуратно поставил ее на канат, после чего вся его ступня оказалась на канате. Правая нога еще стояла на мостике, но скоро и она оторвалась от него, и теперь уже все тело талантливого артиста стояло на тонком канате. Передвигаясь медленно, но верно, клоун приближался к другому мостику, расположенному на противоположной стороне. Какие яркие, сильные, острые ощущения Валентин Николаевич вызывал у публики, не передать словами, но в особенности это касалось его коллег, которые знали, что он никогда не тренировал этот номер! И вот когда, казалось бы, все стало получаться, в зале потух свет… Многие уже приготовились услышать звук падающего тела и последний крик…

Кто-то из артистов крикнул: «Дайте свет…». Из дополнительного освещения сработала только одна лампа, и растерявшийся механик направил пучок тусклого света прямо туда, где должен был стоять клоун. И он стоял! Пройдя еще два шага, акробат замер, пытаясь переставить другую ногу, но свет снова потух. Зал ахнул. Наверное, теперь беда была неизбежной. Но спустя десять секунд все прожекторы включились и стали бить так ярко, как и в самом начале. И каково же было удивление зрителей, артистов, Саши, когда все увидели на другой стороне мостика улыбающегося клоуна, с артистично поднятыми кверху руками и ждущего аплодисментов. Мы не знаем насколько это достоверно, но некоторые люди утверждают, что зрители аплодировали так громко, что их слышали в поездах дальнего следования, в близлежащих городках и даже в самой Москве. У нас есть все основания не верить данному утверждению, но из уважения к Валентину Николаевичу, рисковавшему жизнью ради улыбок своих зрителей, мы просто обязаны подарить ему (пусть и мысленно) свою порцию аплодисментов. И хотя с тех пор прошло не мало времени, мы будем надеяться, что Валентин Николаевич услышит и с радостью примет наши овации.

Ресторан «Цыпленок табака» теперь называется именем прославленного цирка, но от этого он стал еще популярнее, а людей с именем Валентин, по предъявлению паспорта, разумеется, раз в месяц угощают бесплатным пивом и самым вкусным в России цыпленком. Эдуард Семенович стал известной личностью, и, после третьей рюмки уходя вразнос, он требовал непонятно у кого дополнительный гонорар за отлично выполненную работу и утверждал, что если бы не он, то тросы оборвались бы, а свет так никогда бы и не включился…

Вот так закончились невероятные приключения прославленного цирка и Валентина Николаевича в его родном городе.

P. S. Скорый поезд без остановок мчал прямо в Москву. Весь коллектив цирка дремал на своих койках под стук колес, и только Валентин Николаевич с Сашей, сидя друг против друга, негромко беседовали. Они говорили о многом и, не закончив одну тему, жадно переходили к другой, потому что им не терпелось узнать наиболее волнующее, наиболее значимое, оставив второстепенные детали на потом… Валентин, любуясь Сашей, думал о том, какая она красивая, умная и по-своему одаренная женщина! Он вспоминал, как его друзья, сидя за карточным столом, смеялись над его системой взглядов относительно женщин. И только сейчас клоун признался себе в том, как они были правы и как глубоко заблуждался он сам. Страстный любитель женщин признавал несовершенство своей системы и был в этот момент счастливым, умиротворенным, спокойным…

Теперь признать свое поражение было абсолютно не сложно, ведь его бунтующий ум был побежден одним, самым сильным на земле чувством – любовью! Его мысли прыгали и разбегались в разные стороны, но каждая из них была наполнена простым человеческим счастьем, приятной грустью, волнующей душу любовью. У него складывалось ощущение, будто много лет назад он оставил в городе детства что-то по-настоящему значимое, какую-то часть себя и поэтому был так несчастен и прятался за маской клоуна. Но сейчас он снова обрел эту часть, забрал ее с собой, и все стало на свои места. Теперь эта часть навсегда останется с ним, она сидит рядом, напротив, и ему не нужно больше скитаться по свету! Он готов был следовать куда угодно, лишь бы она была рядом. И если бы Саша отказалась от поездки в Москву, то Валентин Николаевич испытал бы чувство сильного неудовлетворения, глубокой потери. А когда любимый человек рядом, ты никогда не будешь чувствовать себя одиноким и из любого места уедешь со спокойной душой, не привязываясь к нему сердцем. Привязаться к месту можно только через любимого человека, который остался там, откуда тебе пришлось уехать. А если он следует рядом, то ты отцепляешься своими мыслями от родного гнезда. Грустят всегда о человеке, а место – это лишь среда временного пребывания. Именно поэтому Валентин Николаевич помнил Сашу и не помнил отчетливо ни родительской квартиры, ничего другого…

Поезд мчал все дальше, и Валентин Николаевич, который почти позабыл о своем детстве, теперь внимательно слушал каждое слово, произнесенное Сашей, и, как ни странно, вспоминал яркие моменты, узнавая при этом новые подробности. Из ее рассказа он узнал о том, что дом, в котором они жили, пошел под снос семь лет назад… Саша была замужем, но после того, как у нее на руках умерла новорожденная дочка, муж оставил ее, и с тех пор она одна… Родители женщины умерли еще до ее неудачного брака. И Саша говорила, как хорошо, что случилось именно так, поскольку они очень хотели внуков, и умирать с осознанием того, что у них нет больше внучки, им было бы еще больнее. Валентин Николаевич был тронут ее рассказом и теперь слушал ее так, словно проникся ее жизнью, проблемами, смыслом, словно был все это время рядом с ней…

Но, пожалуй, самым живым, искренним, чем поделилась Саша с Валентином, было то, что она все эти годы думала о нем! Она сказала это таким тоном, что ни один в мире, даже самый красноречивый писатель, поэт, музыкант, не смог бы передать всей интонации и палитры ее чувств… Она и дальше хотела продолжить свои признания, но Валентин Николаевич поднес указательный палец к губам Саши, показав тем самым, что это будет еще одна тема, которую им предстоит закончить немного позже.

Валентин Николаевич не уходил от темы, нет. Просто он помнил, что стены вагонов имеют тонкую перегородку, а Павел Аркадьевич, который слыл человеком хоть и воспитанным, но при этом не менее любопытным, ехал в соседнем купе. И директор цирка поступил очень правильно, когда положительно запретил Саше говорить о любви, поскольку акробат, сидя через стенку, жадно ухватывал обрывки разговора, доносившегося до него. И когда тема признаний в любви резко оборвалась, не успев начаться, он потерял всяческий интерес к разговору. Вместо этого он стал рассуждать о том, что с ним было бы, окажись на канате он, а не Валентин Николаевич! Не факт, что он бы вообще справился с этим номером в полнейшей темноте! Он недоумевал, как мог получиться такой невероятный номер у Валентина Николаевича, и по прибытии в Москву хотел узнать, в чем секрет его, без преувеличения сказать, мастерства…

Саша как будто прочитала мысли опытного акробата и задала тот же вопрос, который мучал соседа за стенкой:

– Валя, но как тебе удалось удержаться на канатах, да еще в полной темноте? Ведь это же почти немыслимо! Ведь ты не акробат?

Павел Аркадьевич еще больше напряг уши, но Валентин Николаевич не ответил на этот вопрос, а только улыбался, не смея выразить, как он безмерно счастлив, что Саша приняла его приглашение перебраться в Москву… Павел Аркадьевич, которому окончательно надоело слушать это сюсюканье за стеной, закрылся подушкой. «Двойник… У Валентина однозначно есть двойник или помощник, который его страхует! Но где тогда он прячется и почему мы его ни разу не видели?! А может, ему помогает бабушка Зина?» Но акробат вспомнил пропорции бабы Зины и хрупкость канатов, и эта версия сразу угасла, не успев обрасти крыльями. Павлу Аркадьевичу с его многолетним опытом хотелось понять, как у простого клоуна получилось то, что не смог бы сделать даже он, профессиональный акробат, занимавшийся этим ремеслом всю свою сознательную жизнь. «Наверняка он тренируется ночами, после того как все уходят домой! Но для этого необходим страховщик!» Но тут же и эта версия отмелась так же естественно, как и первая, поскольку Павел Аркадьевич прекрасно помнил обезумевшие от страха глаза, когда консультировал клоуна перед самым выходом на канат…

И только Валентин Николаевич, нежно укладывая засыпающую Сашу в койку, понимал – пусть и не до конца – истинную причину того, почему у него это получилось и почему это вообще произошло. Веря в знаки, символы, различные суеверия, он понимал, что все, произошедшее с ним, Павлом Аркадьевичем, и Сашей, не случайно и относится к разряду причинно-следственных связей. Он не мог объяснить это дословно, но точно знал, что это неспроста. А еще он лишний раз убедился в том, что сила духа, вера в себя и настоящая любовь творят чудеса! Ведь, идя по канату, он знал, что на него смотрит Саша, и чувствовал, как сильно она его поддерживает. К тому же на нем лежала великая миссия актера, и он не мог позволить себе упасть вниз, а вместо этого предпочел исполнить номер до конца! И стоя на канате в полной темноте, Валентин Николаевич в очередной раз убедился, что настоящий актер видит не только глазами, но и прежде всего душой…

Саша уже крепко уснула… А Валентин Николаевич вновь вспомнил весь свой актерский путь и ужаснулся не от того, что мог разбиться, а от того, что этого всего вообще могло не быть в его жизни, если бы не та случайность, когда он с другом пришел на просмотр! Он снова представил себя на канате и сказал так громко, что Павел Аркадьевич, который уже засыпал, резко подпрыгнул:

– Свет души актера сильнее света цирковой лампы… А значит, я все-таки актер, а не шут гороховый.

После услышанного Павел Аркадьевич передумал задавать интересующие его вопросы и, смазав ногу мазью, которую ему дал Шредер, постарался уснуть заново.

Поезд мчал дальше, а Валентин Николаевич неожиданно для себя осознал, что это было его последнее выступление и что его путь директора будет продолжаться еще долгие годы, но для клоуна он уже слишком стар. Наверное, это объяснялось пережитым стрессом, а может, еще чем-то. Понимание того, что в нем умирает клоун, было необъяснимо болезненным, но при всей этой грусти чертовски приятным. Ему казалось, что он прощается с какой-то значимой частью своей личности, которая никогда больше не вернется. Она осталась там, на тонких канатах. А сейчас чем дальше уезжал поезд, тем сильнее рвалась эта связь… На глазах умирающего в нем клоуна, который как будто присутствовал в двух местах одновременно, появились слезы, но он постарался сдержаться, ведь теперь у него была Саша… Он представил, что, когда в нем окончательно умрет страсть к цирку, он возьмет Мандаринку, Сашу и встретит достойную старость на своей даче. Но для начала нужно сдержать клятвенное обещание, данное маленькой девочке в очень далеком детстве.

Забавный сумасшедший

Само название «сумасшедший дом» для человека непосвященного и не имевшего никогда дел с теми, кто там живет, достаточно неприятное. У первых оно вызывает неприязнь, у вторых – настороженность, а у третьих – самый настоящий страх. Но для Сергея Сергеевича Яковлева это было обычное слово, к примеру, как «магазин», «столовая», «ломбард», «ЗАГС» или любое другое существительное, не имевшее ничего общего с тремя перечисленными состояниями. Не стоит думать, что Сергей Сергеевич чем-то сильно отличался от других людей и был в этом плане оригинален. Просто он работал в одной из клиник для сумасшедших и, приходя на работу почти каждый день, прекрасно понимал, что в этих домах нет ничего страшного. Напротив, проработав в клинике без малого шесть лет, он считал, что сумасшедшие живут за стенами этого заведения и работают в магазинах, столовых, ломбардах и ЗАГСах. «Бояться следует не тех, кто лечится у нас, а тех, чьих диагнозов мы не знаем», – любил повторять талантливый доктор. Молодые медсестры и практиканты медицинских вузов обычно с недоумением смотрели на Сергея Сергеевича после таких опрометчивых заявлений, но те, кому посчастливилось продолжить работу под его руководством, по мере приобретения опыта соглашались с доктором. Многие студенты, приходившие на практику, собственно, как и люди, отработавшие в сумасшедшем доме много лет, всегда хотели остаться с прославленным доктором в его кабинете и обсудить какой-нибудь интересный психиатрический случай с глазу на глаз. Оно и неудивительно, ведь Сергей Сергеевич по натуре являлся человеком мягким, добрым, улыбчивым. Он легко располагал к себе людей, а к больным относился как к собственным детям. Несколько лет назад главный врач, а по совместительству директор сумасшедшего дома, делегировал все полномочия Сергею Сергеевичу, а сам, отстранившись от дел, наблюдал, как молодой, но талантливый врач справляется с возложенными на него обязанностями. Порой бывшему директору становилось стыдно за то, что, в отличие от него, Сергей Сергеевич легко и без особых усилий находил конкретные решения достаточно сложных вопросов. Являясь прекрасным профессионалом, внимательным коллегой, справедливым директором, Сергей Сергеевич во всем принимал участие, оказывая самое правильное влияние.

Однажды летом у всего персонала, включая больных в количестве 320 человек, от сильнейшего отравления яблоками (как предполагали вначале), которое они получили в столовой, закрутило живот. Туалетные кабинки быстро забились больными, и тогда всем оставшимся Сергей Сергеевич разрешил опорожниться на улице! Зрелище было не из приятных. Но зато Зинаида Ивановна, главная «заведующая по метлам и веникам», выразила особую благодарность дальновидному директору и поклонилась в ножки. Водители и пешеходы, увидев такую картину, пытались выражать возмущение, но Сергей Сергеевич, учитывая особый статус заведения, попросил у горожан прощения, и со временем люди, побывавшие в похожей ситуации, пусть и не голословно, но все же простили находчивого директора. Бывший же главный врач сумасшедшего дома долго возмущался, но потом, войдя в положение и не зная, как бы он сам поступил, несколько смягчился, признав в очередной раз, пусть и с опозданием, что все было исполнено в лучшем виде. И его счастье, что очевидцы, ставшие невольными свидетелями летней драмы, не слышали всех этих одобрений, иначе самым бы неизлечимым пациентом сумасшедшего дома они сочли бывшего главврача.

К слову сказать, Сергей Сергеевич и сам нередко замечал за ним умственные расстройства, но, присмотревшись, сделал вывод, что все его симптомы только частично граничат с шизофренией, а в общем и целом они вполне укладываются в рамки нормы. А что есть норма, что шизофрения, Сергей Сергеевич подробно постарался объяснить на пятом международном съезде молодых психотерапевтов. Своими гипотезами, приведенными в докладе, он поставил в тупик не только молодых врачей, но и профессора Мезенского, который уже долгое время считался ведущим специалистом в данной области. Выйдя на трибуну и прочитав первые три страницы доклада, Сергей Сергеевич и не подозревал, какой фурор он произведет и как расколет научное сообщество (которое до его выступления было единым целым!) на два противоборствующих лагеря.

Основная мысль доклада заключалась в том, что на свете нет абсолютно здоровых людей. Даже лечащие врачи-психотерапевты зачастую страдают теми или иными нарушениями. Вся разница заключается лишь в том, что у больного сам процесс психического расстройства носит более глубокий, серьезный и продолжительный характер. А лечащий его врач, иногда и сам страдающий подобным заболеванием, но только в более мягкой, скрытной форме, в отличие от больного, просто умело скрывает свой недуг. К тому же доктора имеют соответствующее образование и могут самостоятельно бороться с некоторыми симптомами, но это вовсе не означает, что эти симптомы могут отсутствовать только потому, что человек является доктором. Давать себе какие бы то ни было привилегии относительно здоровья по причине того, что ты являешься врачом, редкая, возмутительная, непростительная глупость! Сойти с ума можно в любой момент, будь ты хоть тысячи раз корифеем человеческой психики! Не стоит думать о том, что ты, в отличие от своего пациента, никогда не подвергнешься точно такому же расстройству!

– Рассуждать подобным образом – значит вести всю науку к мраку, и у такой науки нет будущего! – кричал со сцены Сергей Сергеевич, не без любопытства глядя на то, как коллеги, сидящие в зале, открыли от удивления рты.

«Ах ты, щенок, ты нас еще учить вздумал… Это я-то веду науку во тьму…» – шептал про себя взбешенный Мезенский, которого только что приравняли к таким же сумасшедшим, как и его пациенты, только с «нормой», в которую он пока укладывается.

Отдавая себе отчет в том, что подобным выступлением он может обидеть маститых врачей, но не имея возможности в силу своего характера промолчать там, где это требуется, Сергей Сергеевич закончил выступление словами:

– Между гениальностью и сумасшествием всегда проходит тонкая грань.

Но господина Мезенского, на гениальность которого намекнули только в самом конце выступления, было уже не остановить. И, зло глядя на удовлетворенного от собственного доклада молодого врача, профессор принял решение…

Племянник Мезенского, бездарный, но амбициозный врач, сидящий в первых рядах аудитории, мечтал понравиться коллегам дядюшки, а потому рвался в бой. Он подготовил доклад, в котором воспевались врачи и совсем незаметно принижались горячо любимые пациенты Сергея Сергеевича. Волею судьбы два диаметрально противоположных мировоззрения встретились в одном зале, и докладчики, до этого не знавшие друг друга, по регламенту шли один за другим тоже абсолютно случайно. Когда кряхтящий от старости профессор составлял очередность выступления, он даже не задумывался о том, как это будет кстати, и наобум поставил фамилии Яковлева и Мезенского рядом. Выйдя на трибуну, Мезенский-младший окинул аудиторию торжествующим взглядом и, стараясь говорить без листочка, начал:

– Дорогие коллеги! Врач-психотерапевт – это человек с ясным сознанием и доброй душой. Он, как человек с высшим специализированным образованием, знает, как лечится то или иное заболевание! Он никогда не будет подвержен риску унаследовать болезнь от больного или приобрести ее каким-то другим способом! Мы знаем, как работает человеческая психика и к чему стремится душа больного, и уж тем более наша собственная! Мы ни в коем случае не должны уподобляться больным и идти у них на поводу. Для них мы должны быть строгими учителями и стараться, таким образом, заработать авторитет! Больной – это человек, которого необходимо пожалеть, когда врач сочтет это нужным, и наказать, когда это необходимо. Только врач знает, как привести больного к здоровью, чтобы впоследствии выпустить его из стен наших клиник!

Потом Мезенский-младший еще долго воспевал врачей, говорил про «особый контроль за собственным сознанием» и «что врачу подвластна не только своя психика, но и психика окружающих»…

Но парадокс заключался в том, что после его выступления аплодисменты в зале были настолько тихими, что глуховатый Мезенский-старший их практически не слышал. Возмущенный старик хотел подняться на трибуну и поставить Яковлева на место, но за его племянником, по регламенту, шел профессор Коржинский, который и должен был разнести в пух и прах молодого выскочку. Но вместо этого профессор стал говорить речи, от которых обоих Мезенских буквально перекосило от возмущения:

– Уважаемые коллеги! Дорогие друзья! Не будем лукавить! История знает немало случаев, когда известные доктора, профессионалы своего дела, сходили с ума точно от таких же заболеваний, как и их пациенты! А порой эти заболевания были еще сложнее, еще опаснее… Долгое время мы не решались сказать друг другу о том, о чем сказал врач Яковлев! На самом деле мы до сих пор достоверно не знаем, что происходит с душой, психикой, сознанием человека, когда он только начинает сходить с ума! У нас не всегда хватает опыта, проницательности, глубины, чтобы увидеть причины шизофрении или другого расстройства. Мы считаем себя специалистами, а когда не можем понять, что действительно происходит с человеком, боимся расписаться в собственной беспомощности, а наше тщеславие не позволяет посмотреть правде в глаза! В заключении о смерти мы пишем всякую чушь, прекрасно осознавая тот факт, что мы не всегда понимаем истинные причины смерти!

– Браво! Великолепно! – кричали одни с разных концов огромной аудитории.

– Возмутительно! Непрофессионально! – кричали другие.

Вскоре по залу прокатился облегченный вздох, который можно сравнить с тем, когда раскаявшийся преступник признается следователю в совершении преступления. Этот вздох нельзя спутать ни с каким другим! Признаться в том, что скрывал долгое время, бывает непросто, но потом наступает такое облегчение, что человеку хочется начать жизнь сначала. И, что самое главное, он получает такую возможность.

Молодые врачи, наблюдавшие за дискуссией, сами еще не до конца понимали, на каком спектакле они присутствуют. Это был не просто спектакль, это был исторический момент! Разделившись на два лагеря, врачи-психотерапевты, которые еще вчера льстиво говорили друг другу «ты самый лучший врач, гораздо опытнее меня», сегодня отзывались друг о друге как о дилетантах. К коалиции, возглавляемой Мезенским, примкнули всего четыре авторитетных врача. Основную же ее часть составили специалисты среднего уровня, которые в силу отсутствия опыта и веры в «новую» науку отдали предпочтение консервативным взглядам профессора. В коалицию же Коржинского вошли 26 опытных врачей и небольшая часть молодежи. Коржинский понимал, что наука нуждается в новом дыхании, в реформах, преобразовании. В лице Яковлева он видел будущее психотерапии и со временем хотел сделать ставку именно на этого молодого специалиста. Коржинский не уставал восхищаться смелостью, решительностью и особым взглядом врача Яковлева.

Сергей Сергеевич, не имевший до этого опыта публичных выступлений, и сам чувствовал, что затронул очень щепетильную тему. Идя домой после конференции, он старался отвлечься, подумать о чем-то другом, но скрюченный от злобы старик Мезенский вместе со своим улыбающимся племянником грозил ему пальцем в его же собственном воображении. После той конференции фамилия Яковлев стала нарицательной. Одни были убеждены, что этот человек абсолютно ничего не понимает в психотерапии, другие же, напротив, стали считать его одним из ведущих специалистов наравне с Коржинским! Но молодым медсестрам, студентам-практикантам на самом деле было все равно, какой он специалист, самое главное, что он смог произвести такой фурор! Его слава шла впереди него, и многие девчонки, еще не видя его воочию, успевали в него влюбляться лишь по одним разговорам и отзывам.

Сумасшедший дом, в котором работал прославленный Яковлев, состоял из трех блоков зданий, плавно перетекавших один в другой, и внутри создавал иллюзию, что здание все же одно. В первом блоке находились пациенты, которые жили в общих палатах и имели право свободного перемещения по первому блоку. По сути, они были безобидны, а некоторые ничем не отличались от здоровых людей. Во втором блоке находились пациенты, представлявшие угрозу для окружающих. Они оказывались там за грубые дисциплинарные провинности или когда их болезнь прогрессировала. Нередко случалось такое, что кто-то из них вылечивался и переходил в первый блок, но были и такие, кто из первого переезжал сразу в третий. Ну а в третьем, самом дальнем и холодном блоке, находились больные, которым, к сожалению, уже никогда не суждено было оказаться даже во втором блоке. Таких пациентов было всего пятеро. Они сидели в отдельных комнатах и своим воем, криками, рычанием наводили ужас даже на сумасшедших второго блока. К таким больным нужен был особый подход, и, как правило, ими лично занимался Сергей Сергеевич. Обычно от таких пациентов старались откреститься, но Яковлев испытывал к ним чувство определенного уважения и верил, что когда-нибудь они обязательно поправятся. Пищу таким людям передавали через специальное окошечко, а их комнаты скорее напоминали тюремные камеры…

Десять одиночных комнат, по пять с каждой стороны, были заселены ровно наполовину. Но скоро, если верить официальному письму, присланному Коржинским, шестую камеру должен был заселить новый пациент, а точнее, пациентка. По статистике, в сумасшедших домах обычно оказывались мужчины, поэтому, когда Сергей Сергеевич узнал, что в третий блок едет женщина, да еще такая молодая, он немного удивился. С женщиной должен был прибыть ее отец, но не в роли сопровождающего, а в качестве второго пациента. Его диагноз являлся не таким серьезным, а потому он оставлял за собой право расположиться в первом блоке.