Текст книги "Сборник таинственно-лирических рассказов"

Вспоминая прошедший вечер и стоя под проливным дождем, Чехов не решался переступить порог отцовского дома. Он казался ему холодным, заброшенным, одиноким. Сквозь толстые щели в заборе он видел, как в доме Мещанских горел свет. Раньше он никогда не замечал этого света, но сейчас он светил для него, словно маяк для капитана огромного фрегата, который оказался в ночи среди холодного и бушующего океана, терпящего кораблекрушение. Какое-то шестое чувство подсказало Чехову, что это была комната Вероники Сергеевны (чувство обмануло писателя, так как эта комната, самая большая и красивая, по праву принадлежала Маргарите Васильевне). И он решил, что будет смотреть на огонек до тех пор, пока он не погаснет. Писатель надеялся, что в окне покажется несравненная Вероника Сергеевна, но вместо нее он увидел тучную фигуру Маргариты Васильевны. Бабуля, отодвинув одну половину шторы, залезла на стул в одном пеньюаре и при помощи скрученной газеты пыталась убить какую-то живность. Зрелище это было не из приятных… Облик немолодого тела произвел на писателя удручающее впечатление. Не увидев ту, о которой он грезил, писатель, насколько это возможно, безобидно выругался и зашел в дом.

Сначала он хотел подняться на чердак и посмотреть в телескоп, но, вспомнив, что небо сегодня затянуто тучами, он проследовал прямо в спальню. Усевшись за стол и включив бра, он взял в руки перо. В его голове проносилось огромное количество мыслей. Они обгоняли друг друга с невероятной быстротой, и каждая из них претендовала на то, чтобы стать первой в его новом романе. Но Чехов не старался как можно быстрее изложить эти лихие мысли на бумагу. Ему хотелось чего-то необычного, литературно красивого, а главное, понятного маленькому ребенку. Многие мысли, так и не добравшись до финиша, гибли в недрах его подсознания. Ему было не жаль их, так как он знал, что настоящая и живая мысль еще впереди. Стуча пальцами левой руки по столу, а правой крутя чернильное перо, Чехов ждал рождения шедевра. А шедевр то ли пыжился, то ли тужился, но никак не появлялся на свет. Тогда писатель закрыл глаза, его лицо сильно сморщилось, ноздри раздулись, как у гнедого коня, и, отбросив перо, он чихнул! Да не просто чихнул, а с такой силой, что у мысли, которая застряла где-то в голове и вела себя как капризная девка, не осталось выбора: она, как пробка из-под шампанского, вылетела на свет. Чехов быстренько взял перо и записал первое предложение. Вытерев с губ следы смачного чиха, писатель удовлетворенно посмотрел на только что написанное правой рукой и подумал о том, что нужно почаще чихать. Далее воображение разыгралось настолько, что он не успевал записывать все новые предложения. Войдя в писательский транс, он полностью абстрагировался от того, что его окружало, и полностью погрузился в сказку. Он строил словосочетания, размышлял над сюжетом, менял целые абзацы местами, перепроверял за собой ошибки, смеялся, когда получалось забавно, и одновременно разговаривал за всех персонажей сказки. Со стороны он походил на человека, который сошел с ума. Но так могло казаться лишь до тех пор, пока подозревающий его в сумасшествии не прочел бы первые две страницы…

На дворе стало светать. Дождь давно прекратился, а ветер стих. Чехов светился от счастья, он уже заканчивал. Странный коллапс, парализовавший циркуляцию творческих мыслей в его сознании на три дня и две ночи, рассеялся, подобно утреннему туману. Пролистывая одну страницу за другой, писатель вносил последние правки и надеялся на то, что его труды по заслугам оценит даже самый притязательный маленький критик. Чехов никогда не писал сказок, но, когда попробовал себя в роли детского писателя, ему показалось, что он открыл в своем таланте какую-то новую, доселе неизвестную сторону. «Может быть, мое призвание писать сказки, а не романы? – думал он. – Неужели все, что я писал до этого, являлось лишь прелюдией? Ведь писать для детей и видеть на их лицах улыбки – это то, ради чего стоит трудиться, не покладая пера». Мысленно он благодарил Мещанских за то, что они, проявляя заинтересованность и выражая восхищение уже прочитанными романами Булгакова, вдохновили его на написание нового произведения и, сами того не ведая, вывели из творческого кризиса. «Мне нужно как можно быстрее передать сказку Веронике Сергеевне, – думал писатель. – Не терпится их отблагодарить, услышать отзывы и увидеть Лизу еще более счастливой. Ведь если бы про меня в моем детстве написал сказку настоящий писатель, то я был бы счастлив».

Только теперь Чехов заметил, как холодно у него в комнате. Сквозь слегка приоткрытую форточку он почувствовал запах мокрой, осенней листвы. Но совсем скоро на смену ему придет запах дыма и печных труб. Булгаков, как городской житель, в отличие от своего отца, любил комфорт и уют городских квартир, но со вчерашнего дня в его вкусах и предпочтениях произошли разительные перемены. Отсутствие коммунального рая, деревянный дом и весь этот колорит деревенской жизни уже не смущали так сильно писателя-чистоплюя, как в самом начале. Теперь он хотел жить в любых условиях, только бы рядом с Вероникой Сергеевной и маленькой Лизой. Семья Мещанских своим пребыванием настолько украсила эту непередаваемую «серость домов, улиц, дворов», что у писателя непроизвольно поднималось настроение, и ему казалось, что он находится в самом прекрасном месте Земли.

Поднявшись из-за стола и аккуратно отложив в сторону исписанные за ночь листы, он решил, что ему непременно нужно прогуляться, пока не началась зима, и успеть надышаться этим деревенским, осенним свежим воздухом. Уже собираясь выйти из дома, он вернулся в комнату, взял новоявленное произведение и, подумав о том, что было бы неплохо подарить сказку сейчас, бодро зашагал на улицу. Конечно, идти к Мещанским с самого утра, даже имея отличный повод, не самый хороший вариант, а потому писатель надеялся на случайную встречу. Гуляя по ограде, усыпанной красно-желтыми листьями, Чехов вспомнил о расщелине среди досок и бросил взгляд на старый забор. Протерев глаза двумя руками, Чехов не мог в это поверить… На том же самом месте все в том же пеньюаре со свернутой в руках газетой стояла на стуле, как и вчера, Маргарита Васильевна и как будто пыталась убить какое-то насекомое. Складывалось впечатление, что она никуда оттуда не уходила всю ночь и совершала нелепые манипуляции как заколдованная. Лицо писателя снова сморщилось от неприятного зрелища, он закрыл глаза, прочел молитву из трех строчек, а когда открыл глаза вновь, то никого уже не было. Если бы он не был знаком с Мещанскими лично, то ни на секунду не усомнился бы в сумасшествии Маргариты Васильевны. Но, зная, насколько интеллектуальна семья Мещанских, писатель по праву списал увиденное на редкое нелепое совпадение, в глубине души надеясь на то, что между двумя этими одинаковыми и случайно увиденными эпизодами имела место быть и другая деятельность Маргариты Васильевны. «Ну не могла же старушка всю ночь ползать по окну, охотясь за мухой или осой», – сказал сам себе Чехов и ударил носком своего ботинка по мокрой куче осенних листьев.

Пропитанные и потяжелевшие от дождевой влаги, они неохотно разлетелись в разные стороны, и в этот момент писатель заметил, насколько его дом, ограда и сад находились в запустевшем состоянии. Объяснялось это тем, что Михаил Афанасьевич предпочитал работать более пером и чернилами, нежели молотком, лопатой или каким-либо другим инструментом. В усадьбу отца он не любил приезжать с детства, поскольку мама писателя находилась в не очень хороших отношениях со своим бывшим мужем. И только после того, как отец умер и усадьба перешла Булгакову по наследству, как единственному наследнику, он стал наведываться сюда гораздо чаще с целью поиска особого настроя для написания романов. К разочарованию писателя, вдохновение здесь практически не посещало, и он даже раздумывал продать дом вместе с садом и маленькой научной лабораторией. Но сейчас, глядя на крышу дома Мещанских, он бы не продал это имение ни за какие деньги на свете. Променять такое соседство даже на чудесный дворец, который он описывал в сказке, или на большую кучу валюты, в которой писатель нуждался с каждым днем все больше и больше, он бы просто не смог.

Меря шагами ограду, Чехов, к огромному удивлению для себя, почему-то вдруг понял, что он хочет остаться здесь на всю зиму. Он мечтал о долгих, сытных, теплых вечерах в семье Мещанских. Эти вечера были наполнены искренней любовью, настоящей заботой, а самое главное, в них Чехов находил какой-то особый смысл и осознавал, что все это не зря. Зима теперь не казалась бы ему такой долгой, беспросветной, унылой, напротив, ему казалось, что где-то в душе он будет оттягивать ее окончание, боясь того, что вечера эти закончатся, а с ними закончится и состояние безмятежности и покоя.

Первая снежинка, упавшая на кончик носа писателя, привела его в состояние восторга. Подняв голову к небу, он увидел, как огромные белые хлопья опускаются на землю с невероятной скоростью. Снег повалил так сильно, что про шелест листьев под ногами можно было забыть до следующей осени. Зима, которая в этом году не приходила особенно долго, теперь так заявила о своих правах, что послала на землю настоящий снегопад. Еще пару дней назад писатель думал о том, что непременно покинет усадьбу с первым снегом и уедет в Москву, но, глядя на заснеженные ели и снежные шапки, которыми обрастали крыши домов и строения, он понимал, что такой красоты не увидишь ни в одной «Москве мира». Теперь писатель понимал, за что его отец так сильно любил эти места, и ему стало немного досадно от того, что он не приезжал сюда ранее.

Вскоре Чехов услышал, как из дома Мещанских выскочила смеющаяся Лиза и с радостным криком стала носиться по ограде. Она ловила ртом снежинки и, кружась в разные стороны, пыталась им подражать. Вслед за ней вышли мама, тетя и бабушка девочки. Чехов не слышал, о чем они говорили, но тихое и невнятное ворчание Маргариты Васильевны даже здесь резало ему слух. «Да ведь она еще не стала мне тещей, а у меня уже к ней такая любовь», – пронеслось в голове писателя. И, вспомнив, как бабуля очень тактично выпроводила его из дома, добавил: «…взаимная любовь». Подойдя к забору, Чехов почему-то не стал смотреть через щелочку, а найдя старое ржавое ведро, перевернул его кверху дном и, забравшись на него двумя ногами, стал лицезреть все происходящее в ограде Мещанских. Женщины стояли на крыльце и, любуясь пейзажем и наблюдая за шалостями Лизы, рассуждали о том, как долго будет идти снег и что теперь он уже вряд ли растает до прихода весны. Все трое казались ему необычайно красивыми. Даже престарелая Маргарита Васильевна с юной Олесей Сергеевной выглядели настолько впечатляюще, что Чехов не без иронии произнес: «Не хватало мне влюбиться во всех разом…». Но тут же устыдившись самого себя и «демона мысли», который пусть даже и в шутку породил в его голове это нелепое, комичное предположение, писатель в очередной раз удивился столь дурацким и неконтролируемым мыслям, появлявшимся непонятно откуда и уходящим непонятно куда.

Но именно благодаря таким шальным и развязным рассуждениям для Чехова стало лишний раз очевидным и абсолютно бесспорным то, что Вероника Сергеевна является самой великолепной женщиной не только среди тех дам, которых писатель видел до этого, но и среди всех тех, которых ему еще предстоит встретить. Сегодня она была еще прекраснее, чем вчера. Ее румяные щеки, длинные волосы, собранные сзади на голове, нежные, пухлые губы, стройные женские ноги, большой, выпирающий и подчеркивающий изгибы фигуры бюст и, конечно, широта светлейшей, широкой души навсегда поселились в голове у писателя. Погружаясь все дальше в образ прекрасной Мадонны, Чехов все больше отрывался от ведра, на котором стоял, и улетал куда-то ввысь, в мир фантазий и грез.

Он мог любоваться Вероникой Сергеевной целую вечность, не обращая внимания на замерзавшие пальцы ног и на внезапно заболевшее горло, если бы Лиза, неожиданно резко для всех, а прежде всего для Михаила Афанасьевича, не произнесла:

– А я тебя вижу, Очкарик…

Ведро под писателем заходило в разные стороны, и вместо того, чтобы ухватиться двумя руками за забор и спастись от физического падения, писатель предпочел спастись от падения нравственного. Боясь, что теперь его увидят еще и барышни, не удержав равновесие, он рухнул в снег. Его полет был недолог, а приземление не очень приятным. Длинный нос писателя легко погрузился в рыхлый снег, и его кончиком он почувствовал что-то твердое. С испугу показалось, что это был кирпич, но, открыв глаза и скосив их к переносице, он увидел арбуз. Не оказавшись в конце осени на столе по невнимательности Чехова, он одиноко лежал в парнике и со временем стал портиться и разлагаться. Расколов его своим длинным носом, точно кусачками грецкий орех, писатель испытывал не самые приятные ощущения. Его крупные слизкие косточки забили ноздри писателя и неприятно щекотали растительность, которая там произрастала.

– Я помогу тебе, Очкарик, – откуда-то сверху сказала Лиза.

Чехов попытался подняться самостоятельно и от радости, что он ничего себе не сломал, легко встал и отряхнулся.

– Как же ты собиралась мне помочь, если сидишь на заборе? – спросил, едва сдерживая смешок, писатель.

Девочка улыбалась во весь рот и, видимо, понимая, что абсолютно не помогла Очкарику, решила ответить вопросом на вопрос.

– А что ты делал на заборе, подглядывал за нами или просто ловил ртом снежинки?

Писатель немного сконфузился, выдержал паузу и, не найдя толкового объяснения своему поведению, оттягивая время для поиска ответа, театрально закашлял. Конечно, второе предположение Лизы понравилось писателю больше, и, боясь окончательного разоблачения и обмана со своей стороны, он решил быть откровенным. Убедившись в том, что женщины не видели его самого и уж тем более его фееричного падения, писатель предложил Лизе пойти с ним на маленький сговор.

– Давай сделаем так: я скажу тебе правду, а ты никому о ней не расскажешь. Пусть это будет нашей маленькой тайной…

После трех последних слов, произнесенных Очкариком, в глазах у Лизы появились чертики, и Чехов в очередной раз убедился в том, что имеет дело с забавным ребенком. А она, как любой маленький человек, страсть как любит разные тайны.

– Давай… – сказала Лиза, обняв Очкарика за шею, и уже совершенно серьезно продолжила: – А что мне за это будет?

«Ох уж мне эти современные дети, хочешь иметь с ними тайны, а они еще требуют от тебя чего-то особенного за свое молчание», – пронеслось в писательской голове. Понимая, что фокус с «общим секретом» не совсем удался, Чехов просунул руку в карман. Нащупав кончиками пальцев плитку старого шоколада в ободранной упаковке, он достал ее и показал Лизе. Строгость и недоумение, с которым Уголек посмотрела на Очкарика, заставили того содрогнуться и произнести извинения в скрытой форме:

– О! Маленькая принцесса, не обижайтесь ни на меня, ни на шоколадку за ее потрепанный, несъедобный вид. Сию минуту исправим…

Порывшись во всех карманах еще раз и ничего не обнаружив, Чехов вспомнил про сказку! Где она? Ведь он точно знает, что она была с ним! Но буквально сразу вспомнил, что положил листы на заброшенный покосившийся стол, который стоял рядом с забором, в тот момент, когда еще только вставал на ведро. Взяв в руки листы и отряхнув с них снег, он торжественно протянул их Лизе. Вероятно, писатель ударился не только носом, но и какой-то частью головы, так как до своего падения он никогда бы не протянул девочке непонятные для нее листы, помня о ее реакции с шоколадкой. Лиза, опять чувствуя подлог, все так же строго и с недоумением посмотрела на Очкарика.

– Это сказка, я написал ее специально для тебя. Возьми ее, отнеси домой и попроси маму, чтобы она прочла тебе ее на ночь.

– Сказка? Самая настоящая сказка? А кто в ней самый главный?

– Самые главные в этой сказке маленькая девочка и ее взрослый друг.

– Как мы с тобой?

– Да, прямо как мы с тобой.

– А как зовут девочку и ее друга?

– Девочку зовут Лиза, а своего взрослого товарища она называет Очкариком.

После такой серьезной подсказки, учитывая сообразительность Лизы, Чехов был уверен, что девочка догадается. Но вместо этого, прищурив один глаз, она с подозрением посмотрела на писателя и спросила:

– А разве есть еще на этой планете девочка с именем Лиза да еще точно такой же Очкарик, как ты?

– Нет, Лиза, больше таких людей нет. Только ты и я…

Лицо девочки вытянулось от удивления, а сообразительность взяла верх над непониманием. И Лиза, глядя на Очкарика взволнованно, истошно закричала:

– Дя-я-ядя Очкарик, так ты что, написал эту сказку про нас и даже про меня?

«Ну наконец-то…» – подумал писатель.

– Да, я написал эту сказку про нас! – радостно произнес он.

И здесь случилось непредвиденное. Вместо того чтобы радоваться, Лиза заплакала. И заплакала так сильно, что писатель не на шутку растерялся. Он мог ожидать чего угодно, но только не такого поворота событий.

– Лиза, но почему ты плачешь? Ведь эта сказка про нас!

– Потому что она плохо закончится!

«Ей всего 5 лет, но она уже рассуждает как настоящая женщина», – подумал писатель.

– Но почему ты думаешь, что она закончится плохо? – спросил он.

– Потому что мы уедем, а ты останешься здесь один.

Чехов был тронут до глубины души и, стараясь не придавать словам Лизы особого значения, постарался как можно скорее ее успокоить:

– Нет, что ты, это хорошая, добрая сказка.

– Правда?

– Конечно правда, Уголек.

– А как она называется? – спросила героиня сказки, всхлипывающая уже от желания не поплакать, а немного покапризничать.

– Я еще не придумал названия, но, когда ты ее прочтешь, мы сделаем это вместе.

Лиза еще никогда не придумывала названия сказкам, а потому такое предложение ей очень понравилось. Вытерев слезы с ее глаз и лица, Чехов поцеловал девочку в щеку.

– Очкарик, что ты делаешь? – спросила счастливая и застеснявшаяся Лиза.

– Я возвращаю тебя домой, – и с этими словами Чехов помог подняться девочке на забор и безопасно опуститься на землю с той стороны.

На крыльце стояла Вероника Сергеевна и наблюдала за тем, как девочка и писатель прощаются. Увидев маму и сжимая крепко в руках рукопись, она кинулась к ней.

– Мама, мама, Очкарик написал про меня сказку…

– Это правда, Михаил Афанасьевич? – спросила польщенная и растроганная Вероника Сергеевна, обращаясь к Булгакову.

– Это абсолютная правда, Вероника Сергеевна! Прочитайте сказку перед сном, а утром скажете мне ваше мнение. Я буду с нетерпением ждать завтрашнего дня!

– Ну зачем же ждать так долго! Приглашаем вас сегодня вечером на запеченную утку с яблоками и рыбный пирог!

Сглотнув слюну как можно тише, писатель крикнул:

– Я непременно приду!

– Хорошо, тогда ровно в семь вечера мы будем вас ждать!

Булгаков почтительно кивнул головой, спрыгнул с забора и пошел не спеша домой. Снег хрустел под ногами, а деревянные постройки, превратившиеся в снежные глыбы разной величины, вызвали в нем чувство восторга. «И как же я раньше не замечал всей этой красоты?» – подумал писатель. Подходя к дому, Чехов сморкнулся несколько раз и увидел, как из носа вылетела арбузная косточка. Потрогав нос, Чехов еще раз убедился, что с ним все в порядке, и проследовал в дом. Снимая осенние туфли, которым изрядно досталось от обильного снегопада, писатель почувствовал, насколько замерзли его ноги. Самое время было принять горячую ванну или выпить чаю с малиновым вареньем, но ванны здесь не было, а чай нужно было заваривать. Да и к тому же Чехов настолько устал от прогулки и бессонной ночи, что сразу ушел в комнату и завалился на кровать. Ему показался забавным тот факт, что на улицу он уходил осенью, а в дом вернулся зимой. «Славно же я погулял…» – шептали его пересохшие губы.

Лежа на спине, собрав руки в замок и убрав их за голову, он представлял, как уже очень скоро будет находиться в доме Мещанских. Мимо него проплывали утка с яблоками, рыбный пирог, пирожки с картошкой, армянский коньяк, которого ему никто не обещал, счастливая Лиза, наперебой говорившая о сказке, и, конечно же, несравненная Вероника Сергеевна. В эти сладкие, приятные мысли попыталась бесцеремонно протиснуться Маргарита Васильевна, но Чехов кинул в нее переспевшим арбузом, а она, грозя ему еще какое-то время скрученной газетой, в итоге все-таки испарилась. Потом все закружилось в лихом хороводе, и Чехов уснул.

 
                                              2
 

Проснувшись, Чехов не сразу понял, где он находится и что с ним произошло. Оглядевшись спросонья вокруг себя, он не узнал ни одного предмета, которым пользовался уже долгое время. В голове писателя стучали маленькие молоточки, как бывает после похмелья, а в горле першило с такой силой, как будто кто-то нарочно водил там перышком от подушки. Его знобило, а память упорно не раскрывала тайны его заточения в серой, мрачной и безумно холодной комнате. Поднявшись с дивана, он, пошатываясь, подошел к красивому резному столу и, опираясь на него двумя руками, как он это любил делать, уставился в окно. «Это ж надо было так напиться, – думал писатель. – Где мои дети, жена, почему я один, да и вообще что происходит?» Громко икнув один раз, потом еще и еще, он задался вопросом, которым задаются все люди, когда начинают икать: «Кто-то меня вспоминает. Но кто?». И здесь – о чудо! о боги! – память яркой вспышкой осветила все темные, потаенные уголки сознания писателя. И он все вспомнил! Сегодня вечером он вновь будет счастлив! Какое-то неописуемое ощущение полета, которое проснулось вместе с его памятью в этот момент, потребовало немедленного выхода наружу. Чехов, на удивление себе, захотел покривляться, но он не знал, как дурачатся взрослые. А потому его тело наспех придумало какие-то движения, и он исполнил что-то наподобие танца, который человечество до этого никогда не видело и, к счастью, больше уже не увидит. Кот, наблюдавший за странным поведением своего хозяина, лениво мяукнул. Затем, видимо, подумав о том, что писать у его хозяина получается гораздо лучше (Чехов иногда читал коту новые произведения), возмущенно мяукнув, вышел из комнаты.

И правильно сделал, поскольку дальше было еще фееричнее. Чехов снял свой пиджак, отодвинул его на расстояние вытянутой руки и, взяв правой рукой за талию, а левой – за рукав, стал кружиться по комнате. Он представлял, как танцует вальс с Вероникой Сергеевной, а рядом раздаются бурные аплодисменты и овации. Зал разрастался все шире и шире, освещение огромных люстр становилось все ярче, и нестерпимо резало глаза. Аплодисменты, доносившиеся откуда-то сверху, становились все громче, все отчетливее. Чехов теперь танцевал не с пиджаком, как в самом начале, а с настоящей Вероникой Сергеевной. От запаха ее духов, нежности рук, дыхания ее кожи под тонкой шелковой тканью писателя бросало в пот. Он шептал ей на ушко, как она красива в этом вечернем платье. А она отвечала, что, читая его произведения всю свою сознательную жизнь, мечтала встретиться именно с ним. Чехов отпрянул от ее уха и хотел прикоснуться к ее пухлым губам, но вдруг вместо нее он увидел Маргариту Васильевну! Теперь вместо молодого, упругого тела он чувствовал что-то дряхлое, что-то рыхлое, а вечернее платье каким-то непостижимым образом превратилось в ночную сорочку Маргариты Васильевны. Вместо аплодисментов раздавались чей-то смех и освистывание. Писатель оттолкнул бабулю от себя и кинулся бежать. Длинный, узкий коридор, в котором он оказался, был похож на огромный пчелиный улей, состоявший из множества сот, наполненных медом. Чехов не решался продвинуться дальше, но толпа из зала с громкими криками и бранью уже напирала на дверь, которую, как только теперь выяснил сам писатель, он подпирал спиной и двумя руками. «Лучше быть растерзанным людьми, чем съеденным пчелами», – подумал писатель и уже хотел открыть дверь и сдаться на суд непонятно отчего взбесившимся аристократам. Но здесь в самом конце желтого коридора он увидел кота Тишку. Кот, встав на задние лапы, лукаво улыбался и, облизывая мед со своей левой лапы, которая теперь была ему вместо руки, жестом манил писателя к себе. «Тиша… ну, чертяка, я знал, что ты не оставишь меня…» – подумал писатель и, настроившись на то, что сейчас придется резко отпустить дверь и кинуться прочь, отпрянул от двери. С криком «Тиша, подожди меня» Чехов побежал по коридору. Коридор оказался липким и вязким. А когда Чехов оглянулся назад, он увидел, как рой озлобленных пчел гонится за ним. Повернув голову влево, писатель увидел маленькую Лизу, которая была в коротком голубом платьице и большой ложкой ела мед. Она же, увидев, что Очкарику угрожает опасность, взяла свою волшебную палочку и, взмахнув крыльями, преградила путь пчелам. Писатель хотел остановиться, чтобы помочь девочке, но ноги сами несли его вперед. Кот, который внезапно исчез некоторое время назад, снова появился и все так же звал за собой писателя. Но Чехову не хватало сил бежать дальше… А потом, закашлявшись и повторяя имя кота, он увидел над собой потолок своей комнаты.

В комнате было темно, а рядом в ногах, свернувшись калачиком, спал Тиша. В дальнем углу большой, жирный паук вил паутину. Теперь Чехов проснулся по-настоящему. Память работала превосходно, и, даже вспомнив о предстоящем ужине, он вовсе не хотел дурачиться. В горле першило, как и во сне, а голова казалась чугунной. «Как же я не люблю просыпаться во сне. Тот второй сон, который снился мне после первого, кажется мне гораздо правдоподобнее, хотя события в нем происходят с поразительной точностью, как и в первом». Писатель поднялся с дивана, но, не поверив до конца в реальность происходящего и побоявшись повторения кошмара, решил не подходить к пиджаку и не смотреть от греха подальше в окно. Покосившись на кота, который мирно спал и, возможно, видел сон, в котором он ест мед (мы ведь не знаем, что снится котам!), Чехов присел на стул. Его волосы были взъерошены, коленки на кальсонах отвисли, а в животе неприятно урчало. Другими словами, сейчас он больше походил на местного алкоголика дядю Васю, нежели на известного в определенных кругах писателя-интеллигента Михаила Афанасьевича Булгакова.

Предстать в таком виде перед Мещанскими означало опозориться до конца дней своих, а потому, быстро встав со стула и протяжно вздохнув, писатель стал приводить себя в порядок. Весь его туалет занял примерно 15 минут, и, подумав о том, как хорошо быть мужчиной, Чехов взглянул на часы. До встречи оставалось еще немного времени, и он, выспавшийся, но голодный, как волк, представил вкус запеченной утки у себя во рту. Хрустящая жареная корочка и нежнейшее сочное мясо обещали быть вкусными как никогда. Чехову уже казалось, что он чувствует запах вкусной еды, которая просочилась к нему из дома Мещанских. Более он не мог терпеть и, подбодрив сам себя, с задором сказал: «Пора! Пора!». Он произнес это таким тоном, как будто шел не в соседний дом, а отправлялся в далекий космос, на изучение внеземных цивилизаций. Вероятно, для него это примерно так и выглядело, ведь, зная, какое недоумение у него вызывала Маргарита Васильевна, и учитывая то, как он привязался к Мещанским, между такой фантастической аллегорией и реальностью смело можно было поставить знак равенства. Почистив еще раз от залежалости свой самый лучший костюм и убедившись, что от «алкоголика дяди Васи» не осталось и следа, Чехов вышел на улицу.

Сугробы, которые увидел писатель, настолько были огромными, что человек, не имея в душе такого огня и любовного порыва, как у него, наверняка усомнился бы в том, что он сможет дойти до соседнего дома и, развернувшись, вернулся бы обратно в свое убежище. Но Чехов не смел даже думать об этом и, погружаясь в снег до самого пояса, уже перелазил через забор. Правильнее сказать, что он перешел с наметенного сугроба своей ограды в сугроб соседей Мещанских, так как о наличии забора теперь напоминало лишь ребро деревянной верхушки, выпирающее из снежного плена. «Эко намело…» – сказал писатель вслух, вытаскивая левую ногу из снега и ставя ее снова вперед как можно дальше. Снег хрустел под ногами, и среди этого скрипа Чехов услышал голос смеющейся Лизы. «Может быть, тебе помочь, Очкарик», – спросила девочка с невинной издевкой в голосе, закрывая лицо двумя ладошками. Чехов только улыбнулся в ответ, и в его голове пронеслись слова, принадлежавшие одному из героев его книги: «Как все-таки прекрасно жить на этом свете, но для начала мне нужно выбраться из этих проклятых сугробов». В последнем романе Чехова главный персонаж, который ехал в поезде к своей любимой на Новый год, застрял среди снегов и, понимая, что нужно выбираться из железной тюрьмы, в одиночку пошел сквозь лес. Борясь за жизнь и проклиная зиму, он думал о любимой и подбадривал себя разного рода позитивными мыслями. Оказавшись в итоге все-таки побежденным стихией, он навсегда остался скован снегом в дремучих лесах.

Но Чехову это, конечно же, не грозило, ведь до дома Мещанских оставалось совсем немного… Чехов вспоминал, как у героя его книги в последние минуты жизни помутнело в голове и он умер. А самое интересное, что сейчас он тоже почувствовал легкое головокружение, но, решив, что это всего лишь плод его воображения, продолжал пробираться сквозь сугробы… Он еще слышал звонкий голос Лизы, уже стал различать какие-то голоса в доме, но потом ему показалось, что большая снежная баба, которую, видимо, слепили пару часов назад, выросла в его глазах до вселенских масштабов и поглотила его целиком…

Открыв глаза, Чехов увидел, как над ним склонился незнакомый мужчина. Он был высокого роста, с густой седой бородой, а его взгляд буквально сверлил Михаила Афанасьевича. Издалека он напомнил писателю картинку Святого Петра, который стоял у врат рая и разговаривал с душами умерших. «Видимо, я умер», – подумал писатель и закрыл глаза снова.

– Голубчик, вы меня слышите? – спросил мужчина твердым голосом, стараясь при этом придать своей интонации как можно больше участия.

Писатель упорно молчал.

– Михаил Афанасьевич, вы меня слышите? – повторил вопрос «Святой Петр».

Чехов молча кивнул головой, а когда его веки вновь разомкнулись, он увидел всю семью Мещанских. Они стояли вокруг кровати и молча на него смотрели. Их обеспокоенные лица вызвали в душе писателя новую бурю сомнений, и он, прекрасно отдавая себе отчет в том, что покойники не разговаривают, решил немедленно открыть рот и убедиться в том, что жив. Единственное, чего он боялся, – что от произнесенных слов у всех присутствующих могут встать дыбом волосы, а это значит, что подтвердится самое страшное его опасение. Произнося что-то невнятное, Чехов старался одновременно вглядеться в лица всех присутствующих, обращая особое внимание на Веронику Сергеевну. Но, слава богу, волосы у всех остались на месте и ничего, что шокировало бы писателя, не произошло. За исключением того, что он услышал недоумевающий голос всеми любимой бабули.