Текст книги "Сборник таинственно-лирических рассказов"

– Что он мычит? – спросила она и уставилась на мужчину с седой бородой.

Поймав на себе его осуждающий взгляд, Маргарита Васильевна поправилась и, стараясь придать своей интонации такое же участие, произнесла:

– Простите. Что он хочет нам сказать?

Мужчина хотел что-то спросить у Чехова, но его опередила Вероника Сергеевна. Она склонилась над писателем и, придерживая ладошкой его голову, спросила:

– Михаил Афанасьевич, как вы себя чувствуете? Что вы хотели нам сказать?

Михаил Афанасьевич что-то крякнул в ответ, и теперь уже мужчина с седой бородой, взглянув на Маргариту Васильевну, дал понять ей, что он солидарен по поводу того, что больной мычит и даже квакает. Проведя по бороде сверху вниз и поднимая кверху указательный палец, заявил:

– Нечленораздельная речь – это признак…

Но не успел он поставить предварительный диагноз, как все наконец-то услышали внятную речь Михаила Афанасьевича:

– …Это признак того, что я умер?

Обстановка в комнате сразу разрядилась, и все поняли, что самое страшное уже позади.

– Нет, голубчик, вы еще живы… Вначале я думал, что это инсульт, но теперь я сомневаюсь, – сказал незнакомый мужчина.

Вероника Сергеевна на радостях поцеловала писателя в обе щеки и, хотя обычно спокойная, затараторила:

– Как же вы нас напугали, дорогой Михаил Афанасьевич.

– Но что произошло? Я ничего не помню…

– Вы шли к нам в гости и буквально перед самым домом потеряли сознание и упали в сугроб.

– Не слишком ли часто я сегодня падаю? – спросил у самого себя Чехов и, испуганно потрогав нос, слегка им шмыгнул. К счастью, косточек там не оказалось…

– Что вы сказали, Михаил Афанасьевич, разве это второй раз за день? – спросил незнакомец.

– А нет, нет… со мной такое случилось впервые.

Частично память стала возвращаться к Чехову, и только заплаканная Лиза, будто поняв, что имеет в виду Очкарик, слегка улыбалась, держа указательный палец у носа, как бы прося его, чтобы он не открывал им их тайну.

– Ну а что было дальше?

– А дальше Лиза забежала в дом и рассказала о случившемся. Мы все вышли на улицу и вас в бессознательном состоянии занесли в дом, уложили на кровать и вызвали ветеринара.

После слов «ветеринара» Чехов побледнел. Он предпочитал оставаться в покойниках, чем быть живым, но потерять при этом человеческий облик.

«Да неужто я превратился в животное?» – прокрутилось в его голове. Боясь задать столь абсурдный вопрос, он с трудом поднял руки к голове, но, не нащупав там рогов, облегченно вздохнул. Потрогав копчик и не обнаружив хвоста, он пошевелил пальцами ног. Пальцы были на месте, а это означало только одно – копыта не отросли.

– Я – человек!!! – гордо произнес Чехов и уставился в одну точку…

Незнакомец все так же участливо произнес:

– Да, Михаил Афанасьевич, вы человек, да еще какой! А что, у вас были какие-то сомнения на этот счет?

– Но если я человек, то зачем вызывать ветеринара?

Незнакомец удовлетворенно вздохнул и практически торжественно заявил всем присутствующим:

– Логическая цепочка выглядит вполне безупречно, а это значит, что глубокое психическое расстройство я исключаю…

Вероника Сергеевна благодарно кивнула и поспешила ответить на вопрос писателя.

– Михаил Афанасьевич, дорогу перемело, а вызвать настоящего врача пока не представляется возможным. Испугавшись за вашу жизнь, мы обратились к нашему соседу ветеринару.

Чехов был благодарен за такое отношение к себе, тем не менее врач-ветеринар его сильно смущал. Он еще раз потрогал некоторые части тела и с недоверием взглянул на псевдоврача.

– Не переживайте, голубчик, прежде чем стать ветеринаром, в институте я два года изучал строения человеческого тела, так что азы и некоторые человеческие болезни знаем-с.

Чехов чисто из писательского любопытства хотел поинтересоваться, почему же он в итоге стал ветеринаром, но незнакомец его опередил.

– На 3-м курсе я почему-то понял, что организм животных представляет для меня наиболее серьезный интерес, чем человеческое тело. И тогда я перевелся на ветеринарный.

Чехов посмотрел на фигуру Вероники Сергеевны, потом кинул недоумевающий взгляд на ветеринара и подумал: «Чем тело коровы может быть прекраснее тела этой интересной женщины? По-моему, это у тебя нужно диагностировать психическое расстройство». Но, как человек воспитанный и в каком-то смысле слова обремененный принципами морали и налетом светского этикета, Чехов не посмел открыто высказать свою мысль псевдоврачу, а вместо этого улыбнулся и поблагодарил его за оказанную помощь.

– Ну вот и замечательно… Больной пришел в себя, а значит, я могу удалиться. И как только дороги хоть немного расчистят от снега, вам тут же стоит вызвать врача.

– Конечно, конечно, спасибо вам, Сергей Сергеевич… Я вас провожу, – сказала Вероника Сергеевна и вышла провожать вместе со всеми ставшего важным от приятных слов господина ветеринара.

В комнате погасили свет, и Чехов, лежа в полной темноте, слышал, как полушепотом псевдодоктор давал на кухне какие-то рекомендации Веронике Сергеевне. Вслушиваясь в странные названия препаратов, которые перечислял доктор, Чехов не услышал ни одного знакомого названия, а потому решил, что они больше подходят животным, нежели людям. Он еще раз подивился тому, почему Сергей Сергеевич предпочел тела животных телам человеческим, и, усомнившись в адекватности доктора, твердо решил, что не будет принимать назначенные препараты. Шепот ветеринара становился все дальше, все глуше, и Чехов неприятно осознал, что испортил весь вечер. Он хотел было подняться с кровати, но в голове неприятно закружилось, а перед глазами пошли большие желтые круги. Они походили на мельничные колеса, которые крутились в разные стороны и заслоняли видимость. Чехов непроизвольно опустился на подушку, и ему снова полегчало. И в темноте раздалось непонятное «ку-ка-реку-у-у». Писатель вздрогнул…

– Куда это ты собрался, а, Очкарик? – спросила откуда-то из темноты Лиза.

Чехов повернул голову и увидел очертания маленького комочка, сидящего на стуле.

– Лиза, это ты? Что ты тут делаешь?

– Я охраняю тебя… Мама сказала, чтобы ты никуда не уходил, а если тебе станет нехорошо, то я свистну в этот свисток.

И забавным детским свистком она подтвердила свои намерения еще раз. Свисток был настолько громким, что писатель испугался, как бы Сергей Сергеевич, который вроде уже вышел из дома, не прибежал обратно. Но вместо него в комнату зашли две сестры, и младшая из них сказала:

– Михаил Афанасьевич, если вы попытались подняться с постели, то совершенно напрасно. Сегодня вы наш гость и, пока мы вас не вылечим и не будем уверены, что с вами все в порядке, вы никуда не уйдете из этого дома.

Чехов хотел, чтобы ему поставили самый страшный диагноз, и, чтобы хоть как-то скрыть свою радость, он попытался запротестовать. Но младшую сестру поддержала Вероника Сергеевна, а подбежавшая Лиза обняла Очкарика за шею и посадила к нему на одеяло плюшевого медведя.

– И не спорьте с нами, Михаил Афанасьевич, у вас дома наверняка даже не топлено, – сказала внезапно откуда-то взявшаяся Маргарита Васильевна.

Чехов не знал, какая хворь с ним приключилась, но он был благодарен ей как никому и никогда в жизни. Какой-то горький ком подкатил к его больному горлу, и он, чтобы не расплакаться от счастья, взял плюшевого медведя в руки и стал внимательно рассматривать.

– Его зовут Тиша, и он лечит очкариков, – сказала Лиза и посмотрела внимательно на маму.

– Да, Михаил Афанасьевич, это действительно не простая игрушка. И мы все искренне считаем, что он приносит нам удачу.

Чехов был тронут до глубины души, и ему показалось, что в его далеком детстве был точно такой же плюшевый мишка. Ах как это приятно, когда у тебя есть собственный медведь и тебя окружают люди, которым ты не безразличен! Чехов хотел прямо сейчас отблагодарить Мещанских за их заботу и как нельзя кстати вспомнил про сказку!

– Вероника Сергеевна, а где сказка, которую я написал для Лизы? Наверняка вы ее еще не читали?

– Я знаю, куда мама спрятала сказку, – закричала обрадованная Лиза так, словно должна была получить за это килограмм конфет, и громко дунула в свисток-петушок.

– Конечно, Михаил Афанасьевич, мы только и ждали вечера, чтобы ее прочесть, и если вы не против, то мы начнем читать ее прямо сейчас.

Чехов восторженно поддержал эту идею, и, так как Лиза наотрез отказалась уходить от Михаила Афанасьевича, было принято решение читать сказку всем вместе прямо в этой комнате.

Это был самый замечательный вечер в жизни писателя. При ярком освещении старинных свечей, которые достали специально для того, чтобы обычным освещением не потревожить уважаемого писателя, Вероника Сергеевна читала сказку вслух. Чехов, лежа в постели, пил чай с рыбным пирогом и получал особое удовольствие, оттого что сказка безумно нравилась всем, кто ее слушал. Лиза прыгала по комнате и изображала маленькую фею, которая воевала со злыми пчелами и помогала добрым. Маргарита Васильевна делала замечания неугомонной внучке, но та только сердито на нее смотрела и, наводя свою волшебную палочку, угрожала превратить ее в злую пчелу и выгнать из дома. Чехову доставляло это ни с чем не сравнимое удовольствие, и, хотя мама и тетя между строк делали Лизе замечания, девочка все равно считала, что Маргарита Васильевна злая пчела и ей самое место на улице.

А Вероника Сергеевна тем временем подходила к кульминационной развязке:

– …волшебник поднял маленькую фею на руки и, не оборачиваясь, быстро полетел к Северным воротам. Рой злых пчел уже практически догонял их, но вскоре они увидели, что навстречу им летят добрые пчелы. И когда злые пчелы были совсем рядом, волшебник с маленькой феей залетели в расступившийся перед ним рой добрых пчел, и кольцо сзади них сомкнулось. Теперь они были в безопасности. Добрые пчелы были готовы отдать свою жизнь за свою королеву, волшебника и маленькую фею. Они вступили в неравный бой и ценой своей жизни не только спасли главных героев, но и дали им время, чтобы добраться до золотого улья и спасти королеву…

На этом самом моменте главная фея семьи Мещанских, сидя на коленях у тети, уже дремала. Ее рука еще вздрагивала во сне, и она, не выпуская палочку из рук, из последних сил старалась спасти королеву пчел и, видимо, отогнать Маргариту Васильевну.

– А у вас отлично получается писать не только романы, но и сказки, Михаил Афанасьевич, – сказала мама девочки, убирая листы в сторону и видя, что та уже спит.

– Благодарю вас, Вероника Сергеевна, я рад, что вам понравилось.

– Нам очень понравилось, а самое главное, что Лиза просто в восторге!

– Когда я поправлюсь, обязательно напишу еще несколько сказок, отнесу их в редакцию и посвящу эти сказки Лизе и вашей семье.

Сестры не верили тому, что услышали. Они так обрадовались этому предложению, что чуть было не захлопали в ладоши и не разбудили Лизу. Потом они встали со своих мест, погасили свечи и, пожелав спокойной ночи сказочнику, разошлись по своим комнатам. Чехов был на седьмом небе от счастья… Лежа в полной темноте, писатель прислушивался к шагам Вероники Сергеевны. Наверное, он мог отличить ее шаги из тысячи других шагов. Но вместо них он слышал, как кряхтит, посапывает и ворочается во сне Маргарита Васильевна. Он, как и любой другой влюбленный мужчина, надеялся на то, что смог произвести на Веронику Сергеевну сильное впечатление и что после того, как все уснут, она непременно придет к нему справиться о его здоровье. Но Вероника Сергеевна, при всем уважении и любви к известному писателю, не могла позволить себе быть легкомысленной. В эту ночь она, разумеется, так и не пришла…

Прошло три дня. Михаил Афанасьевич по-прежнему находился в доме Мещанских. За это время три разных врача посетили известного писателя, но ни один из них не смог поставить точный диагноз. Они крутились возле его постели, нервно щелкали пальцами и, не понимая, чем были вызваны обморочное состояние и сегодняшнее недомогание, молча выходили из комнаты. Рецепты, написанные неровным почерком, которые они оставляли на тумбочке рядом с больным, не имели никакого отношения к его главной болезни. И только сам больной понимал, что любовь одного человека к другому лечится только взаимной любовью и никакие пилюли и микстуры не могут помочь в этом тонком деле. Все эти таблетки и препараты, конечно же, могли оказать определенное воздействие, но без нежного ухода и внимания Вероники Сергеевны они превращались скорее в формальность, чем в доброе зелье. А Чехов уже и сам не мог честно ответить себе на вопрос, продолжает ли он действительно страдать от какой-то хвори или с ним приключилось воспаление хитрости. К примеру, когда перед ним стоял врач, то желтые мельничные круги перед глазами вращались с невероятной скоростью, но, как только в комнату заходила Вероника Сергеевна, они бесследно исчезали таинственным образом. Чехова забавляло такое наблюдение… В маленьком блокноте, который он всегда носил с собой, записывая заметки из жизни для своих будущих книг, после очередного появления Вероники Сергеевны и исчезновения «солнечных зайчиков» Чехов написал: «От такой красоты зрячим станет даже слепой. Эта женщина лучше сотни врачей и в двести раз полезнее всяких микстур». Ему казалось, что Вероника Сергеевна становится для него эликсиром молодости и долголетия. Размышляя подолгу в кровати о своем пребывании в доме Мещанских и глядя на лекарства, стоящие на тумбочке, Чехов невольно думал, что Вероника Сергеевна представляет собой наполненный живительной влагой красивый стеклянный сосуд в форме женщины, который на сегодняшний день у него никак не получается открыть. И каждый раз, когда Вероника Сергеевна приносила ужин в постель и оставалась с ним один на один, Чехов надеялся, что их никто не потревожит и она просидит так с ним до утра. Но после трапезы все собирались в комнате Чехова и слушали новый рассказ, который он обещал писать Мещанским за то, что они его кормят.

Особенно эти рассказы нравились Лизе, поскольку в них всегда были маленькие девочки, которые каждый раз странным образом на нее походили. Она кружилась по комнате и изображала очередную героиню. И Лиза была самым счастливым человеком в их доме (после Чехова, разумеется). Но у нее, как и в первый раз, никогда не получалось дослушать историю до конца. Она засыпала на руках у кого-нибудь из взрослых, а потом ее уносили в детскую. Проснувшись наутро, она вспоминала о том, что не дослушала сказку, и со всех ног бежала обратно в комнату. К тому времени Чехов с Тишкой уже сочиняли новый рассказ, но, видя, что к ним пожаловала сама фея, откладывали блокнот с карандашом в сторону и рассказывали концовку вчерашней истории. За это Лиза целовала обоих в щеку, обещая вести себя хорошо целый день. Уже позже писатель с умилением слышал, как она не сумела сдержать обещание, и на его сердце становилось теплее. Особенно Чехову нравилось, когда Лиза забегала в комнату, садилась на его кровать и, взяв Тишку в руки, начинала играть в семью. Распределение ролей, которые, разумеется, давала девочка, тоже нравилось Чехову. Ему отводилась роль ребенка, а медведь с Лизой были его родителями.

После того как всем надоедала игра, девочка начинала задавать разные вопросы, а Чехов, как и в самом начале их знакомства, не мог на них ответить. Оставаясь один и открывая блокнот уже поздно вечером, Чехов записывал туда перечень новых вопросов. В графе «Лиза» их было больше всех, и, глядя на эти самые вопросы, он удивлялся, что из всех присутствующих на листе имен у нее они самые мудрые. И откуда взялось все это в детской головке?! Девочка задавала простые, но в то же время сложные вопросы, на которые даже не мог ответить лауреат литературной премии. Чехов уже не считал себя самым умным, как до знакомства с девочкой, и думал абсолютно правильно, ведь «почему он стареет» или «почему люди умирают» – он не знал. Человек знает лишь формальные ответы на эти извечные вопросы, но наверняка все это заблуждение и истина кроется совсем в другом! «Мы пишем книги, изобретаем лекарства, строим дороги и корабли… Но как, почему, а главное, зачем, мы не знаем, – рассуждал писатель. – И только любовь и дети дают нам ответы на эти вопросы. Они отвечают нам не напрямую, нет… Но своим появлением в нашей жизни мы на каком-то неосознанном уровне отвечаем на все эти вопросы и продолжаем жить со смыслом, надеждой и радостью, что все не зря! Вот у меня нет детей, и, сколько бы я ни пытался понять эти вещи, сколько бы ни было у меня премий, даже самая необразованная домохозяйка, имеющая ребенка, будет понимать эту жизнь больше меня!»

Наверное, Чехов продолжал бы расстраиваться дальше, но ему еще нужно было успеть дописать рассказ «О привидениях», который сегодня ночью, когда уснут Маргарита Васильевна и Лиза, Чехов должен был представить на суд двум сестрам. Ровно в полночь они собирались прийти в его комнату и слушать о потусторонних мирах при свете старых свечей. «…Половицы деревянных полов трещали по швам, дождь лил как из ведра, а злая собака, которая обычно ничего не боялась, в эту ночь скулила, словно маленький щенок…». Чехов хотел придумать прозвище псу, но, взглянув на часы, решил ускорить темп и не обращать внимания на то, что ему казалось не особо важным. «…в доме явно кто-то ходил и, забившись в самый дальний угол, Жульен (Чехов придумал это имя нарочно, чтобы с помощью юмора разбавить тот страх, который может возникнуть у женщин) приготовился ударить топором того, кого он не звал в свой дом…» «Ничего себе Жульен, это кто еще кого должен бояться, Жульен его или незваный гость самого Жульена…» – подумал Чехов. Ему понравилось то, что он написал. Вскоре в комнату зашла Вероника Сергеевна и сказала, что Лиза уже спит, а Маргарита Васильевна добралась до Москвы. Для Чехова отъезд Маргариты Васильевны стал полной неожиданностью, и он вопросительно взглянул на Веронику Сергеевну.

– Простите ее, Михаил Афанасьевич, она очень торопилась, а потому не смогла навестить вас и попрощаться. Но она желает вам доброго выздоровления и надеется на скорую встречу.

Последней фразе писатель не очень-то поверил, но сейчас в принципе это было неважно. Наверное, Вероника Сергеевна, как человек воспитанный, сказала это больше из вежливости, как, впрочем, и все остальные «пожелания» Маргариты Васильевны. Чехов был готов выслушать любую ложь, лишь бы бабуля больше не потревожила его покой. «И почему я сразу не догадался, что такие ночные посиделки связаны не со сном „всемирного ока“, а с ее отъездом?».

Вероника Сергеевна как будто прочла его мысли и сказала:

– Да, Михаил Афанасьевич, вы правы! Если бы мама была здесь, то ни о каких ночных рассказах при свечах не могло быть и речи. К тому же человек она верующий и рассказы о привидениях и мистике она бы точно не допустила.

Чехов артистично вздохнул, и в этот самый момент зашла Олеся Сергеевна и сказала, что Лиза уснула. Чехову стало немного жаль, что она не будет присутствовать на очередном творческом вечере, но рассказ и правда был страшный. И заменять в голове ребенка сказку на мистический рассказ писатель не очень-то и хотел.

Свечи уже горели возле кровати писателя, и сестры, усевшись поудобнее, улыбаясь, переглянулись между собой и в голос сказали:

– Просим!

Писатель несколько раз кашлянул в кулак и произнес:

– «Космическо-болотный пришелец»…

Сестры зааплодировали. Они так же, как и сам Михаил Афанасьевич, считали, что смешанность жанров всегда воспринимается интереснее, а здесь уже в самом названии она была налицо.

– В эту ночь многие жители поселка видели, как в сторону болота летел большой огненный шар. По расчетам Афанасия Ивановича (имя отца Чехова), который в это время смотрел в телескоп, шар должен был упасть прямо в болото…

Читая эти строки, Чехов почему-то не получал особого удовольствия от чтения, и ему вдруг стало жалко, что с ними нет Маргариты Васильевны. Что-то в самом воздухе было не то, и его рассказ хоть и был интересен, но как будто уже не вызывал тех эмоций, которые были раньше. Дочитав до того места, где в доме от болотной нечисти прятался Жульен, Чехов остановился. Сестры были очень напуганы, а в ставни стал стучать ветер. Свечи внезапно вспыхнули, а половица, которая скрипела на кухне, когда на нее наступали, неожиданно издала мрачный звук. Олеся Сергеевна прижалась к старшей сестре и, рисуя воображением болотное чудовище, уставилась на дверной проем, который вместо дверей был завешан шторами. Половица скрипела все ближе, а шторы развевались, как будто в комнате гулял ветер. Напряжение достигло своего апогея, и, когда все безумно напряглись, в комнату зашла заспанная Лиза. Смех, который раздался в этот момент, наверное, напугал не только вымышленного Жульена, но и космического пришельца, который предпочел уйти не только из дома француза, но и со страниц рассказа. Олеся Сергеевна подняла на руки Лизу и со словами «ты мое маленькое болотное чудовище» стала кружиться с ней по комнате. Девочка, протирая глазки маленьким кулачком, говорила, что она никакое не чудовище, а самая настоящая лесная фея. И пока она не успела окончательно проснуться, Олеся Сергеевна унесла ее обратно в кроватку. Они остались вдвоем с Вероникой Сергеевной, и сердце Михаила Афанасьевича как-то неприятно сжалось. Обычно так бывало, когда ему хотели поведать то, чего он не хотел слышать.

– Замечательный рассказ, Михаил Афанасьевич… – сказала Вероника Сергеевна.

«Ну что ж, неплохое начало. Может, мое предчувствие меня и обманывает», – подумал Чехов.

Вероника Сергеевна села рядом на стул и, глядя в глаза писателю, продолжила:

– Как вы себя чувствуете? Мне кажется, что вам намного лучше.

Нет, к глубочайшему сожалению писателя, интуиция его не подвела.

– Да, Вероника Сергеевна, как раз завтра я собирался встать с постели и уйти домой (как же он лукавил, как лукавил!).

– Михаил Афанасьевич, мы не выгоняем вас из нашего дома. Но просто все дело в том, что мы сами уезжаем из этого дома. Скоро наступят холода, а зимой мы обычно живем в городе.

В подтверждение ее слов на чердаке завыл ветер, и казалось, что сам дом выгоняет своих жильцов, возмущенный тем, что они и так уже здесь задержались. Чехову хотелось схватить Веронику Сергеевну за руку и во всем ей признаться, но, остановив свой порыв в самый последний момент, он только молча сглотнул ком, подкативший к горлу.

– Видите ли, Михаил Афанасьевич… Я вижу, как вы смотрите на меня… Читая ваши произведения, я и подумать не могла, что вы нам окажете столько чести и станете нашим другом… Но между нами ничего не может быть.

Чехов слышал, как ей тяжело даются эти слова, но решимость, с которой она их произносила, убивала последнюю надежду в душе писателя.

– Но почему, почему мы не можем быть вместе? – вырвалось у него непроизвольно.

– Я не могу сказать вам этого, но, поверьте, дело не в вас.

Чехов решил бороться до последнего и как утопленник хватался за последнюю соломинку. Он понимал, что более благоприятного впечатления, чем он произвел, уже не произвести. Но почему тогда Вероника Сергеевна, которая все это время была к нему так расположена, да еще и видела его отношение к ней, категорически заявляет о том, что им не суждено быть вместе?! Может быть, ей не хватило поступков, признаний или самой простой откровенности с его стороны? Подумав об этом, Чехов разозлился сам на себя, на свою нерешительность и почему-то даже на врачей, которые его навещали. Он был уязвлен тем, что Вероника Сергеевна не ответила на его главный вопрос. А это могло означать только то, что время для откровений упущено. Но ведь их встречи, вечера, обсуждения можно продолжить и в самой Москве? И писателю показалось, что вместо соломинки он увидел проплывающее мимо бревно. Он образно стал грести к нему и тут же воскликнул:

– Вероника Сергеевна, но мы можем встречаться с вами и в самой Москве! Мы будем общаться, как общались, и я не буду торопить вас с ответом!

Но бревно оказалось гнилым и пошло ко дну гораздо быстрее, чем несуществующая соломинка.

– Милый, дорогой Михаил Афанасьевич, мы навсегда уезжаем из Москвы и никогда более туда не вернемся!

– А что будет с этим домом? – по-особенному возмущенно и удивленно воскликнул Чехов, как будто весь смысл существования Мещанских заключался в том, чтобы прожить в этом месте всю жизнь.

Наверное, вместо слов «с этим домом» он хотел спросить, что теперь будет со мной, но холодный рассудок и здравый ум в итоге взяли верх над эмоциями.

– А дом мы уже продали Сергею Сергеевичу, нашему ветеринару.

– Ветеринару? – интонация в голосе Чехова, с которой он произнес это слово, буквально означала «да как вы могли? что вы наделали? ведь он же преступник?».

И уже мысленно идя ко дну, но еще не переступив черту между жизнью и смертью, Чехов постарался оторваться от воды и выплыть на поверхность речной глади. Он еще верил, что все можно спасти, и сейчас нужно спрашивать вовсе не о том, о чем конвульсивно думает его расстроенный ум. Собравшись с мыслями и набрав воздух в легкие, он спросил:

– Постойте, но куда вы уезжаете, зачем, почему?

– Поймите меня правильно, Михаил Афанасьевич, этого я вам тоже, к сожалению, не могу сказать. На то есть причины… Но ваши книги навсегда останутся с нами, а вы останетесь в нашем сердце, как самый дорогой и любимый писатель.

И когда Чехов уже коснулся дна, неведомая сила подняла его с морской пучины… После сказанного Вероника Сергеевна поцеловала его в губы, не дав тем самым окончательно захлебнуться… Ветер еще сильнее стал рвать все, что попадалось на его пути, и Чехов слышал, как на кухне скрипнула половица. Наверное, это Олеся Сергеевна, уложив Лизу, прошла в свою комнату. Вероника Сергеевна посмотрела на писателя и произнесла:

– Михаил Афанасьевич, уже очень поздно и мне тоже пора спать… Вы же не боитесь болотных чудовищ?

Чехов улыбнулся…

– В вашем доме я вообще ничего не боюсь, ну а если оно вдруг объявится, то я быстро возьму карандаш и допишу историю, где добро побеждает зло…

– Ну вот и славно, Михаил Афанасьевич, спокойной ночи… – сказала Вероника Сергеевна и, проведя своей нежной рукой по его щеке, быстро встала и вышла из комнаты.

Нет, Чехов не утонул, просто он понял, что сегодня он прощается с этим домом, маленькой Лизой и Вероникой Сергеевной. Они еще были рядом с ним, но он понимал, что пришла пора их отпустить, и даже несмотря на то, что они спали в соседних комнатах, они уже были далеко. Впервые за четыре дня Чехов самостоятельно встал с кровати и почувствовал себя совершенно здоровым. Пройдя по маленькому коридору, он остановился у дверей Лизы и, приоткрыв ее, заглянул внутрь. Девочка спала крепким сном, а ее маленькие косички разбросались по подушке в разные стороны. Войдя на цыпочках в комнату, писатель сел рядом. В его руках был плюшевый мишка, который, если верить словам самой девочки, помог ему быстрее пойти на поправку. Чехов очень хотел оставить Тишку себе, но, зная, что это была любимая игрушка Лизы, положил мишку рядом. Поцеловав ее в щеку и поправив косички, Чехов вышел из комнаты. Он был больше не в силах находиться в этом доме и, чтобы не огорчаться окончательно, решил, что ему нужно покинуть этот дом прямо сейчас.

 
                                              3
 

Сидя за резным старинным столом, Чехов пытался сосредоточиться на новом романе. Но вместо героев своей книги, которые жили по соседству, он думал о безвинных преступниках, приговоренных к смерти и ожидавших смертной казни в своих камерах. Он рассуждал о больных, которым вот-вот должны были поставить страшный диагноз. В конце концов, он образно нарисовал Смерть, которая стучится в окно и, маня своим костлявым пальцем умирающего, уносит его в могилу. Он прислушивался к каждому звуку, к каждому шороху и знал, что скоро придут и за ним. Теперь он как никогда понимал безвинного преступника, которого скоро должны были вздернуть, и больного, который слышал, как шаги врача в коридоре несут ему страшный диагноз, и даже умирающего старика, привыкшего к этой жизни и не верившего, что костлявая все-таки явилась за ним. Чехову казалось, что он преступник, больной и умирающий – в одном лице. Вчера ему огласили вердикт, а сегодня за ним придут его родные люди и собственноручно отнимут то, без чего он не сможет жить. Стараясь подбодрить самого себя, Чехов вспомнил детскую считалку, которую постоянно говорила Лиза, когда играла в его комнате. Писатель проговорил ее несколько раз, и почему-то именно на цифре «пять» ему становилось веселее. Потом он пододвинул к себе стопку книг, которые заранее приготовил для своей любимой семьи, и на каждой из них поставил автограф. На одной из книг, предназначавшейся специально Веронике Сергеевне, Чехов написал: «Любимая Вероника Сергеевна, не забывайте обо мне…» – и далее по тексту. Мы не будем раскрывать всего послания, адресованного Веронике Сергеевне, поскольку личная жизнь – это дело интимное. Покончив с этим занятием, Чехов подошел к окну. Ему послышалось, как к дому Мещанских подъехал автомобиль. А буквально через пять минут он услышал, как к его ограде со стороны улицы подходят люди. Послышались чьи-то голоса, двери ограды открылись, и он увидел Веронику Сергеевну, ее сестру и маленькую Лизу. Он смотрел на них сквозь раму стекла и не мог отделаться от нехорошего предчувствия… Быстро одевшись, Чехов выбежал на улицу. Лиза кинулась ему на шею и, крепко обняв и тихо всхлипнув, сказала:

– Очкарик, я придумала название сказки.

Чехов, признаться, и сам хотел спросить об этом у Лизы, но она его опередила.

– Ну и как же ты назвала нашу сказку? – спросил тронутый Чехов.

– «Очкарик-Волшебник и маленькая Уголек-Лиза в гостях у добрых пчел».

– Не слишком ли длинное название для сказки? – спросил иронично писатель, еле сдерживаясь от смеха и возвращая Лизу на землю.

Лиза надула губки и уткнулась ими в ногу Очкарика. Взглянув на сестер, Чехов заметил в их глазах блеск.

– Просто Лиза боялась, что, когда пройдут годы, вы забудете ее или спутаете с какой-нибудь другой девочкой. А такое название как доказательство того, что эта сказка именно о ней, – пояснила Олеся Сергеевна.

Чехову хотелось сказать, что он никогда их не забудет, но слова предательски прилипли к его языку, и вместо них он протянул Олесе Сергеевне стопку книг, перетянутых тонкой веревкой.

– Не может быть, Михаил Афанасьевич, это все ваши книги?

– Теперь они принадлежат вашей семье. Здесь все мои книги, кроме одной… Я специально храню все свои тома дома, в единственном экземпляре…

– Но вы сказали, что не хватает одной книги. Но почему, где она?