Текст книги "Загадка о тигрином следе"
![](/books_files/covers/thumbs_240/zagadka-otigrinom-slede-ekspediciya-vlogovo-oborotnya-96734.jpg)
Автор книги: Антон Кротков
Жанр: Ужасы и Мистика
Возрастные ограничения: +18
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 11 (всего у книги 48 страниц) [доступный отрывок для чтения: 14 страниц]
Глава 15
Автомобиль был большой, с виду неуклюжий. Как таковой кабины у него не было, только складная кожаная крыша, которая в какой-то мере могла защитить от пронизывающего степного ветра, но не от холода. Салон целиком был отделан высококачественной бычьей кожей серого цвета.
Изготовлен автомобиль был германской компанией «Даймлер-Моторен-Гезелльшафт» в 1912 году, о чём свидетельствовала сохранившаяся фирменная табличка на решётке радиатора. Успевший соскучиться по родине Вендельмут, сразу же влюбился в четырехколесного бегемота, и с первой минуты видел только многочисленные достоинства машины, категорически отказываясь замечать недостатки. Помогая водителю загружать запасные канистры с бензином и огромные чемоданы, немецкий лётчик искренне восхищался большой вместительностью очередной «вундермашин».
Впрочем, свободного места могло бы быть ещё больше, если бы возле багажника не был установлен пулемёт «Шош». Спору нет, это усовершенствование позволяло отстреливаться с заднего сиденья в случае погони (правда, для этого необходимо было сперва сложить раскладную крышу). Однако занимающая так много ценного места массивная стреляющая машина показалась Одиссею излишней предосторожностью. «Степнякам всё равно не угнаться за автомобилем» – полагал он, как убеждённый поклонник прогресса. И кем-то нацарапанная на приборной доске надпись: «Верблюд умер, да здравствует Даймлер!», как-будто подтверждала его правоту. Зато без пулемёта путешествовать в автомобиле было бы куда как комфортнее. Ведь пассажирам итак приходилось ужиматься до крайности из-за множества чемоданов и баулов, предназначенных для осаждённой Астрахани.
Шофёр машины – совсем молодой парень в перчатках с большими раструбами-крагами, доходящих ему до самых локтей, и в кожаной кепке, из-под огромного козырька которой на мир смотрела простецкая лопоухая физиономия, обошёл машину, внимательно осматривая её, после чего начал решительно вращать ручку запуска двигателя.
Комиссар, наблюдая за потугами водителя, цинично усмехнулся:
– Только такие идиоты, как мы, могли согласиться пуститься в дикую степь на автомобиле, да ещё под управлением этого сопляка. Надо было просить тачанку!
Перед тем как покинуть станцию машина подъехала к какому-то штабному учреждению. Шофёр сказал, что ему надо получить корреспонденцию для Астрахани.
Пока он отсутствовал, заскучавший в последние дни комиссар, вдруг заметил кого-то в окошке и с победоносным и игривым видом взошёл на крыльцо. Отсутствовал он недолго. Минут через пять Гранит буквально вылетел из дома с искажённым от гнева и обиды лицом.
Поднявшись с земли и отряхнувшись, Лаптев плюхнулся на своё место и голосом, полным обиды, произнёс, потирая красную щёку:
– Героя революции кулаком в рыло! За такое трибунал полагается.
– Блондинка? – понимающе осведомился генерал. – Наверное, симпатичная.
– Сами вы… – попытался огрызнуться незадачливый Дон Жуан, но вовремя прикусил губу, встретившись взглядом с начальником. – Нечего тут иронизировать… Я всего лишь пытался рассказать гражданке о комсомольском движении… А вообще-то ничего в ней особенного. Подумаешь, краля провинциальная! У меня в Москве получше есть.
Вернулся шофёр с несколькими пакетами, запечатанными сургучными печатями, и толстой пачкой ещё пахнущих свежей типографской пачкой экземпляров газеты «Красный воин». Прокатившись гордым крейсером по улочкам пристанционного посёлка, машина выбралась на открытый простор степи. Некоторое время ехали вдоль узкоколейной железнодорожной ветки, построенной для вывоза соли с местных соляных месторождений, среди которых самым знаменитым был Верхний Баскунчак. Затем потянулись однообразные часы пути, отмечаемые покосившимися верстовыми столбами почтового тракта Саратов-Астрахань. Расстояние по карте от станции «Верблюжья» до Астрахани составляло около 200 вёрст. Но на практике в военных условиях, когда многие участки пути стали либо совершенно непроходимыми для техники, либо крайне опасными из-за высокой вероятности встречи с противником, им предстояло преодолеть 250—300 вёрст. Заносы пока не преграждали им путь, ибо ветра быстро разгоняли снег по ровной, как стол поверхности степи. За кормой машины поднималась снежная пыль, которая ещё долго висела в воздухе.
Одиссей вспомнился недавний разговор, состоявшийся с приехавшим проводить экспедицию представителем разведотдела штаба армии. Это был высокий стройный человек, одетый в отлично пошитый френч. Он лениво протянул каждому из путешественников холеную руку, украшенную массивным перстнем с крупным бриллиантом. Пожимая мягкую ладонь, Луков обратил внимание на тщательно отполированные ногти штабиста. От напомаженного, холеного военспеца из бывших офицеров исходил приятный запах французских духов.
«Павлин какой-то, а не военный», – подумал Луков.
Картина, которую откровенно обрисовал им армейский контрразведчик, была на редкость безотрадной. Красный фронт стремительно рушился, и в ближайшие дни, а может быть и часы, кольцо окружение вокруг Астрахани могло окончательно сомкнуться. Белые армии уже копили силы для броска к Царицыну.
– По недавно полученным агентурным сведениям, – говорил представитель штаба со странной безучастностью, словно его это не особо касалось, – добровольческая армия готова перейти в решительное наступление. Против нас сосредоточены конный корпус генерала Врангеля, конные дивизии генералов Покровского и Шкуро, отборные марковские и корниловские офицерские и пластунские полки. Вряд ли мы устоим против такой силы. Где-то в степи, скорее всего прямо на пути вашей экспедиции, находится рейдовый отряд противника до 50 сабель. По нашим сведениям, это не регулярная кавалерия, а туземная часть, возможно, калмыки. Должен вас предупредить, что азиаты отличаются особой жестокостью.
– Понимаю вашу озабоченность, – прервал коллегу генерал. – Но что вы предлагаете?
Штабист развел руками, ответил растерянно:
– Не знаю… Может отложить отъезд. Москва требует, чтобы я гарантировал вам безопасный проезд до Астрахани. Но о какой безопасности сейчас может идти речь!
– На сколько отложить? На неделю, на две или на месяц? – раздраженно поинтересовался встрявший в разговор комиссар. – Вы в своём уме! У нас задание особой важности! Понимаете?!
– Я всё понимаю, – штабист опасливо покосился на комиссара, и с этого момента обращался только к бывшему генералу. – И всё-таки отправляться теперь рискованно. Триста верст по открытой степи, фактически по вражеским тылам – вы можете попасть в засаду.
– Что за чушь! – вспылил комиссар. Ему явно пришёлся не по душе этот напомаженный франт из бывших золотопогонников. – Да вся наша экспедиция с первого же дня рискованная затея! Но настоящий большевик должен быть готов, не задумываясь отдать свою жизнь за торжество мирового интернационала трудящихся!
Штабист снова развёл руками, давая понять, что в этом случае он умывает руки:
– Тогда я вижу один выход – положиться на то, что под капотом вашей машины не меньше лошадиных сил, чем коней в банде. А на крайний случай у вас имеется пулемёт.
– Это правильно, – поддержал его генерал. – Лучший способ защиты для нас – это скорость. Надо постараться проскочить весь путь, как можно быстрее. Если же кольцо вокруг Астрахани всё же сомкнётся раньше, что ж, пойдём на прорыв!
Под конец разговора со штабистом у Одиссея сложилось полное впечатление, что этого вялого типа с подёргивающимися красными веками и бесцветной речью по большому счёту мало волнует судьба экспедиции. Он не пытался всерьёз предостеречь москвичей от возможных ошибок, да и в общем ничего путного не посоветовал. Хотя, наверное, как специалист, в полной мере владеющий ситуацией на фронте, мог бы дать действительно ценные рекомендации. Похоже, ему вообще было глубоко безразлично, что твориться на фронте. Пережидая лихое лихолетье в штабе у красных, этот конформист думал только о собственном благополучии и комфорте, и наверняка имел заготовленное алиби на случай, если переменчивая фортуна лишит его уютного местечка, и придётся искать подходящую службу у белых. Как успел заметить Луков, таких приспособленцев у красных было немало. И любой из них мог оказаться Джокером.
За первые сутки пути путешественникам встретилось несколько калмыцких поселений. В одном из них, состоящем всего из одной кибитки, было решено сделать короткую остановку. Юрта, в которой они оказались, была сделана из войлока и имела пирамидальную форму с отверстием наверху для дыма. Внутри – ложе или кошма, грубо сколоченный шкаф несколько больших сундуков, в которых хранилась одежда, конская сбруя и некоторая кухонная утварь. Обстановка самая незатейливая, но по местным меркам свидетельствующая о зажиточности хозяина. Он оказался человеком гостеприимным. Всё, что имелось в доме, оказалось на столе. В первую очередь хозяйка поднесла каждому из закоченевших на ледяном ветру путников по ковшу горячего конского сала из кипящего котла. Выпив его, Одиссей быстро согрелся. Пришло ощущение райского блаженство, когда с вьюги, да в уютное тепло.
Особенно молодому человеку пришлась по вкусу нежная и очень жирная брынза. Местные жители готовили такой сыр из молока овец.
За едой молодой учёный жадно расспрашивал хозяев об их быте. Востоковедение было для него не просто профессией, а страстью.
Хозяин дома отвечал охотно. Калмык по национальности, он тем не менее гордо носил казацкую фуражку и серьгу в левом ухе, так как при царе был записан в казачье сословие. Хозяин стойбища также рассказал гостям, что послал 13-летнего сына за много вёрст в степь, чтобы тот отыскал выгнанную наёмными чабанами на дальний выпас отару, и привёз ещё молока.
– Вот вернётся сынок, жена приготовит для дорогих гостей пышные лепёшки с сыром – пальчики оближите! – пообещал он.
Шофёр автомобиля заметил висящие на стене в качестве украшения часы-ходики, которые правда не ходили. Их цепочкой забавлялся умильный котёнок. Рукастый парень предложил хозяину починить часы, только попросил вместо лучины зажечь свечу, чтобы ему было хорошо видны детали часового механизма.
Шофёр на удивление быстро справился с задачей при помощи небольшой отвёртки, и обрадованный хозяин попросил его посмотреть ещё и примус. Этот деревенский парень просто не мог не нравиться своей непринужденностью, отзывчивостью и простотой. Правда, шофёр не обладал высоким интеллектом. Все его интересы буквально крутились вокруг бивуачного костра и его любимой машины, что-то другое мало занимало его воображение. Но в целом, он был, что называется добрый малый.
Когда гости отогревались у очага после обильной трапезы, вернулся сын хозяина. К седлу его верблюда были приторочены кожаные мешки со свежим молоком.
Однако стоило мальчику войти в дом, как пронзительно вскрикнула и метнулась к сыну перепуганная мать, схватился за сердце старик-отец. На бледном лице мальчика выделялись огромные, расширенные и остекленевшие от боли и ужаса глаза. Рот и подбородок его были в крови, кровь широким потоком брызгала ему на грудь. Вместо слов из груди потрясённого страдальца вырывалось свистящее мычание. Мальчика уложили на шкуры, тепло накрыли. Вокруг захлопотали мать и сёстры. Они были так заняты, что огонь в очаге стал гаснуть. К сожалению, гости тоже были так взволнованы, что не сразу обратили на это внимание. Казалось под руку с одной бедой явилась и другая, ибо, что может быть страшнее, чем потухший в юрте очаг. Но стоило хозяйке мимоходом подбросить на очаг несколько кусков сухого навоза, и снова блеснуло яркое ровное пламя.
Перед тем как потерять сознание подросток успел знаками объяснить потрясённому отцу, что недалеко от дома наткнулся на незнакомых всадников, которых он очень наглядно показал «рыщущими по степи шакалами». Мучителей ни в чём не повинного ребёнка действительно трудно было назвать людьми, скорее двуногими зверьми. Они перехватили возвращающегося домой пастушонка и по дьявольской, бессмысленной своей жестокости урезали мальчишке язык. Впрочем, возможно в их поступке имелась своя логика…
Через некоторое время хозяин дома отозвал генерала в сторонку и о чём-то шептался с ним минут десять. Ещё недавно такая уютная, теперь обстановка внутри войлочного жилища стала тягостной. Когда пламя в очаге качалось, по стенам и крыше юрты метались зловещие тени.
После разговора с хозяином Вильмонт сделался очень озабоченным, и приказал уже расположившимся на ночлег подчинённым немедленно собираться в дорогу.
Все с большой неохотой покидали тёплое гостеприимное жилище, но понимали, что в дом пришла беда и теперь хозяевам не до чужих людей.
Глава 16
Стоило экспедиционерам снова оказаться в степи, как погода резко испортилась, но водитель обнадёжил – впереди, не так уж далеко есть ещё жильё, где можно будет заночевать. Буран, или шуган по-местному, поднимал облака песка, смешанного со снегом. В этом хаосе они чуть не проскочили мимо обещанной деревни.
Но вот посреди белого пространства действительно показались тёмные очертаниями жилых построек. Это был калмыцкий зимовник, состоящий из нескольких домов, тройки мазанок, каких-то сараев, конюшни. Однако долгожданное селение оказалось свежим кладбищем. Тиф выкосил всех его жителей. Трупы погибших людей валялись между домами – там, где человека застала смерть. Генерал запретил водителю останавливать машину. Хотя для продрогших до костей пассажиров каждая из проносящихся мимо построек под камышовой крышей, представлялась спасительным ковчегом, где можно было разжечь огонь и укрыться от ветра и холода за надёжными стенами. Не было для них сейчас большего наслаждения, чем слушать завывание ветра изнутри, пусть самого убого приюта. Хоть бы полчасика посидеть в тепле и сухости, прежде чем снова оказаться на семи ветрах!
Но генерал был неумолим. На полной скорости они проскочили селение и вновь оказались в степи. Путешественники не имели даже подходящего обмундирования, ибо большая часть полученных в Москве тёплых вещей пропала под Симбирском во время беспорядочного драпанья. Ах как бы им сейчас пригодились толстые лётные комбинезоны и унты из оленьих шкур! Там под Симбирском осталась не только одежда, чтобы укрыть страдающую от холода плоть, но и ящики с научными приборами, картами и книгами! Впрочем, каждый сожалел о своём.
– Эх, сейчас бы поспать пару часиков в шубе-венгерке, отороченной каракулем! – мечтательно произнёс комиссар, вспоминая о подаренной ему симбирскими коллегами-чекистами роскошной вещи.
Ситуация складывалась настолько скверно, что генерал даже временно отменил введённый им же сухой закон. Всем за исключением водителя, было позволено выпить немного спирта. А чтобы сидящий за рулём бедняга не превратился на ледяном ветру в сосульку, сумевший немного вздремнуть немец Вендельмут заменил его. После чего закоченевшему шофёру тоже позволили припасть к драгоценной фляге с согревающим.
Эта ночь, начавшаяся скверно, неожиданно закончилась совсем неплохо. Сперва в поднявшемся буране машина сбилась в пути, и казалось, всему конец, но неожиданно в свете фар возник длинный сарай без окон, с местами разобранной крышей. Это оказалась заброшенная овечья кошара, внутри которой путешественники развели костёр. По распоряжению генерала было установлено дежурство. Начальник первым взялся охранят спящих товарищей.
Одиссея растолкали среди ночи, когда пришла его очередь дежурить. Получив от немца карабин, он занял пост у окна. От монотонного наблюдения за однообразной степью глаза закрывались сами собой. Похоже, что он заснул, ибо не сразу почувствовал, как на плечо ему легла чья-то рука. Одиссей резко обернулся. Рядом стоял генерал. Тихим голосом он сказал:
– Эти всадники, что изуродовали мальчика, похоже охотятся за нами. Не знаю только, откуда им стало известно о нас. А язык чабанёнку отрезали, чтобы не проболтался… На наше счастье и на его беду паренёк попался в аркан раньше, чем узнал, кто гостит у него дома, а иначе возможно сохранил бы язык ценою наших голов. Теперь эти всадники рыщут где-то поблизости. В буране мы могли с ними разминуться.
Вскоре у Одиссея окончательно прошло желание спать. Дело в том, что генерал остался рядом. Они нашли много интересного обоим, как люди одинаково влюблённые в Восто. Увлечённо говорили о религии, философии, поэзии, применяя в беседах все тонкости речевых оборотов персидского и арабского языков. Генерал, зная об особом интересе молодого товарища к мусульманству стал рассказывать ему о суфийском ордене Ишкия – о мастерах, о таинстве техник, о световых столбах, об особых методах лечения людей.
По мере их знакомства интерес Лукова к человеку, который с разведывательными, дипломатическими и научными миссиями не раз был направлен в Афганистан, где исходил весь Гиндукуш и Гималаи, глотнул пыль древних дорог, повидал много интересного и необычного, познакомился со многими замечательными людьми, только возрастал.
Глава 17
На следующий день генералу вновь пришлось применить власть в отношении комиссара. Лаптев снова напился. Естественно, генерал потребовал у дебошира флягу со спиртом, заявив, что в условиях похода еда и спирт не могут принадлежать одному человеку. Комиссар попробовал попробовал поднять мятеж, но никто его не поддержал: немец, Луков и крутивший баранку шофёр – все были на стороне генерала. Чувствуя за собой силу, начальник пригрозил немедленно высадить Лаптева из машины за неповиновение. Граниту пришлось подчиниться, однако, он тянул с отдачей фляги.
– Что вы там застряли?! – нетерпеливо повысил голос Анри Николаевич. – Давайте, давайте её сюда!
Комиссар нехотя выполнил то, чего от него хотели.
– Пожалуйста, берите. Мне для общака ничего не жалко. Но стоило Вильмонту взять флягу, и отвернуться от дебошира, чтобы убрать спирт подальше, как взгляд буйного пьяницы сделался злобным, почти безумным. Он впился глазами в так неосторожно подставленный врагом затылок.
Одиссей не мог поверить, что такой опытный человек, как генерал, не просчитал грозящую ему опасность! То ли фальшивая покорность комиссара подействовала на Вильмонта успокаивающе, то ли он устал. А скорее всего просто годы брали своё, снижая реакцию и силу интуитивного предвидения.
– Осторожно! – предостерегающе воскликнул Луков и попытался предотвратить нападение. Да куда там! Комиссар сильно оттолкнул Одиссея и рванул из-за пазухи револьвер. Он привстал со своего места и с размаху ударил Вильмонта рукоятью Нагана по продолговатому затылку. Раздался очень неприятный глухой стук, и пожилой мужчина мешком привалился на дверцу, а подлый юнец сноровисто – чувствовалась изрядная практика в бескомпромиссных уличных стычках – саданул всё той же револьверной рукоятью в лоб, словно кастетом, наваливающегося на него с другой стороны гиганта-немца. После чего заорал, вылупив глаза:
– Всем смирно, сволочи! Теперь я тут распоряжаюсь! Кто что-то тявкнет против меня, сразу же получит пулю! Я вам…
Комиссара прервало громкое шипение тормозящих по снегу покрышек, пассажиры полетели со своих мест. Ударивший по тормозам водитель, вместе с Луковым набросились на Лаптева, повалили и начали ремнями вязать его. Пришлось изрядно побороться. Но в итоге смутьян оказался лежащим лицом вниз на полу кабины, руки его скручены за спиной, а ноги стреножены в лодыжках.
К счастью у немца оказался лоб, как у носорога. Он быстро пришёл в себя и сам без посторонней помощи поднялся на ноги. За генерала же пришлось изрядно поволноваться. Его осторожно перенесли с переднего сиденья на задний диван, подложили под разбитый затылок тряпку со льдом, влили в рот несколько капель спирта. В себя старик приходил постепенно. Вначале он что-то забормотал, не раскрывая глаз. Потом, разлепив веки, приоткрыл один глаз и стал непонимающе водить им по лицам склонившихся над ним подчинённых. У него спрашивали, как он себя чувствует, но старик не сразу стал слышать обращённые к нему слова.
И снова организм этого уже немолодого человека заставил всех уважительно изумиться той выносливости и запасу прочности, которые в него заложила природа. Вот старик начал осторожно ощупывать пальцами свой череп, потом хрипло ещё слабым дрожащим голосом объявил:
– Господа, должен вас огорчить – поминки откладываются: покойник скорее жив, чем мёртв.
У Одиссея отлегло от сердца – а старик то и в самом деле не промах! Как не худо ему сейчас, всё-таки нашёл в себе силы посмеяться над собственными бедами.
– Почему вы и в самом деле не вышвырнете эту паршивую овцу вон из машины? – задал Одиссей генералу вполне закономерный вопрос после того, как старик окончательно пришёл в себя. – Только грозите ему, а ведь он уже во второй раз поднимает на вас оружие. Сколько ещё вы собираетесь терпеть его выходки!?
– Соблазн избавиться от него был, – признался Вильмонт. – Но, подумав, как следует, я всё же решил, что это будет неправильно. Помните, я сказал вам, когда мы впервые увидели этот экземпляр в действии, что любой новый комиссар, которого нам пришлют, с большой долей вероятности будет только хуже предыдущего.
– Да, – согласился Одиссей. – Вы оказались правы. И я полагаю, тот факт, что уже второй комиссар подряд оказывается прохвостом, не простая случайность. Природа вообще редко допускает случайности, она их не любит. Как учёный, я предполагаю, что творящееся в нашей замкнутой группе безобразие, как в капле воды отражает картину нынешнего положения всей России. В стране поставлен невиданный по размаху и жестокости социальный эксперимент, когда широкая элита общества – дворяне, интеллигенция, офицерство, священники – уничтожается, изгоняется, а на первый план выдвигаются близкие новой власти выскочки. То есть налицо противоестественный отбор, который направлен на отсечение лучших. Но если культурные люди не объединяться и не начнут бороться с засильем хамов, пусть даже в узких рамках небольшой экспедиционной группы, то, в конце концов в масштабе всей страны попадут в рабство к ничтожествам.
Генерал нечего было возразить Одиссею, он лишь
заметил, что и среди большевиков встречаются по-своему порядочные и даже благородные борцы за идею. Впрочем, в главном он вынужден был согласиться с Луковым:
– Хотя по большому счёту вы конечно правы, Одиссей Гекторович, – в нашей бедной России нынче действительно преобладают прохиндеи различного засола. Мне рассказывали, уж не знаю, правда ли это, что незадолго до февральской революции этот Лаптев тайно приобрел где-то или украл списанный телеграфный аппарат, придумав гениальную по своей простоте и эффективности афёру. Он уходил из города, цеплял проволоку к проводам и передавал в ближайший банк распоряжение выдать ему некую сумму. Приученные доверять официальной телеграфной ленте банковские кассиры даже не могли заподозрить подвох и исправно выдавали мошеннику деньги. Так он гастролировал некоторое время по приморским городам Крыма и Кавказа, пока на его след не напала полиция. Его осудили и даже упекли в тюрьму. Но тут удачно грянула революция. Из застенков афериста вынесла на руках восторженная толпа погромщиков, как жертву проклятого царизма. На этом самом первом своём политическом капитале наш любезный комиссар и начал делать революционную карьеру. А результаты мы с вами, не скажу, что с удовольствием, но тем не менее имеем возможность наблюдать.
Неожиданно генерал поинтересовался у Лукова, как тот относится к тифозным блохам. Вопрос показался молодому человеку странным, и он замешкался с ответом.
– Вот видите – улыбнулся мудрыми глазами седой ветеран, – вы скорей всего воспринимаете этих зловредных насекомых, как неизбежное зло. Один мой друг – талантливый архитектор, построивший много великолепных зданий по всей России и во многих европейских городах, умер два года назад в тифозном бараке, и его безутешная вдова всё никак не могла смириться с чудовищным по её мнению фактом, что такого гениального громадного человека убила ничтожная тварь размером с горчичное зернышко. «Лучше бы он умер как-нибудь иначе, пусть даже погиб на войне, – сокрушалась она, – Мне бы от этого, наверное, стало бы легче. А то какая-то блоха!».
Как вы полагаете, Одиссей Гекторович, нам с вами станет легче, если на смену одному ничтожеству пришлют новое?
Подумав, Луков, всё же снова согласился, что новый Лаптев вряд ли окажется лучше нынешнего. А Вильмонт раскрыл ещё одну причину, по которой он собирался и дальше терпеть у себя в команде эту занозу.
– Мы должны учитывать, что у нас могут найтись активные противники среди московского начальства, которые постараются закрыть экспедицию, обвинив нас в умышленном устранении одного за другим двух политических представителей их большевистской партии. Но даже если экспедицию и не свернут, мы можем надолго застрять в Астрахани или в Ташкенте, пока будет вестись разбирательство и нам станут подыскивать нового комиссара. Для нас же каждый день на вес золота. Поэтому, мой дорогой друг, мы должны проявить выдержку. Впрочем, это не означает, что мы капитулируем перед этим Стенькой Разиным. В любом случае его надо как следует приструнить.
Они вернулись к машине. Лаптев, как ни в чём небывало громко храпел, перебравшись с пола кабины на пассажирский диван. Из его раскрытого рта стекала ниточка слюны. В этом отвратительном типе невозможно было узнать пламенного оратора с пронзительным вдохновенным взглядом, который умел с первых слов нравится тысячам своих слушателей.
Для начала Вильмонт взял спящего дебошира за ворот, хорошенько тряхнул и влепил две звонкие оплеухи – не из мести, а чтобы побыстрее проснулся. Лаптев открыл глаза, увидал перед собой старика и начал браниться.
А ну-ка, братцы вытащите его из машины, – распорядился начальник экспедиции. Упирающегося Лаптева выволокли на снег и поставили на колени. Связанный по рукам и ногам, совершенно беспомощный он сразу переменился – стал клясться, что всё понял и такого больше не повториться.
Луков смотрел на плаксиво скривившуюся мордочку «гордого пассионария мировой революции» и только диву давался. Человеческая натура не уставала поражать Одиссея своей непредсказуемостью и разнообразием. Кто бы мог подумать, что натура, окружённая героическим ореолом отчаянного храбреца, одним своим словом поднимавшего на белогвардейские пулемёты красногвардейские цепи, и не раз в своей ещё короткой революционной биографии командовавшего собственным расстрелом, так позорно потечёт от пары пощёчин!
Для большего «педагогического» эффекта Вильмонт наставил на хулигана реквизированный у него громадный револьвер. Лаптев сразу прекратил нытьё – зачарованно установился на дуло, нацеленное ему аккурат в переносицу, втянул голову в плечи, задрожал, стал умолять, заикаясь:
– Клянусь, б-больше ни глотка не сделаю. Поверьте!
«Крайняя жестокость – оборотная сторона трусости» – подумал Луков, вспомнив с каким безжалостным равнодушием комиссар посылал на смерть и лично убивал под Симбирском обвинённых им в трусости лётчиков. Оказавшись же сам в их шкуре, почти мгновенно сломался. Впрочем, Одиссей чувствовал, что натура комиссара намного сложнее. Гранит Лаптев был человеком обстоятельств и настроения. В определённые моменты психологического взлёта он мог действительно вести себя как сверхчеловек, но в минуты «эмоционального пике» пасть до уровня полного ничтожества, как теперь.
– Если не желаете, чтобы я прострелил вам башку прямо здесь, и оставил ваши бренные останки на растерзание шакалам, повторяйте за мной! – потребовал генерал.
– Говорите, – поспешил изъявить готовность Лаптев, и шмыгнул носом.
Генерал начал произносить слова на ходу придумываемой им клятвы:
– Клянусь, что если я ещё хотя бы раз попытаюсь угрожать словом либо оружием кому-то из моих спутников по экспедиции, или не дай бог всерьёз подниму руку на соратника, то пусть меня немедленно прикончат, как бешеного пса…
Комиссар торопливо повторил…
Когда клятва была принесена, генерал позволил развязать пленника, но мрачно сообщил, что оружие комиссар пока не получит.
– Я сам буду выдавать вам револьвер, когда того потребует ситуация.
Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?