Текст книги "Загадка о тигрином следе"
![](/books_files/covers/thumbs_240/zagadka-otigrinom-slede-ekspediciya-vlogovo-oborotnya-96734.jpg)
Автор книги: Антон Кротков
Жанр: Ужасы и Мистика
Возрастные ограничения: +18
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 5 (всего у книги 48 страниц) [доступный отрывок для чтения: 14 страниц]
Где-то поблизости хлопнули выстрелы. Одиссей увидел, как в конце улицы заметались тёмные силуэты. Но странное дело, к одинокому прохожему с увесистым пакетом под мышкой никто не посмел приблизиться. Уличные грабители, словно на расстоянии чувствовали в нём новоиспечённого сотрудника могущественного ЧК.
– Как, это вы?! – на лице открывшей дверь Свекольниковой было написано, что она до крайности изумлена приходом Лукова.
– Вот, возьмите, – Одиссей протянул женщине пакет.
– Что это? – демонстративно убирая руки за спину, холодно поинтересовалась Свекольникова.
– Здесь продукты, Надежда Павловна. Сами поешьте и мужу отнесите.
– А, понимаю!
Голос Свекольниковой сделался замедленно-вкрадчивым, а глаза округлились, став огромными, как у ненормальной. – Иуду замучила совесть. Откупится желаете?
– Напрасно вы так, Надежда Павловна. Я ни в чём не виноват перед вами. Вашего мужа должны скоро отпустить… я хлопотал за него…
– И чем же чекисты расплачиваются со своими прислужниками?
Будто не слыша обращённых к ней слов, безумная женщина взяла в пакет и заглянула в него.
– О! Весьма недурственно! Весьма… Значит, вот за этот жирный паёк вы и продали моего Николая Гавриловича.
Одиссей ещё раз попытался что-то объяснить Свекольниковой, но она вдруг набросилась на него с истеричным воплем:
– Доносчик!
Если бы не очки, обезумевшая женщина выцарапала бы ему глаза.
Выронив пакет, Луков бросился вниз по лестнице, на ходу поправляя задравшиеся на лоб очки. Сверху в него летели консервные банки и проклятия:
– Чтобы тебя дьявол разорвал! Пусть по твою душу из самой Преисподней явиться яростный зверь, чёрный человек!
Сбегая по ступенькам, Луков всё время слышал над головой это: «яростный зверь», «чёрный человек», пока всё не слились воедино в «человекозверя».
Лёг спать Одиссей только под утро. Ему снилось, что он сидит в каком-то простонародном трактире. Корчма полна народу. Люди за соседними столами едят, выпивают, громко разговаривают.
Вдруг среди посетителей проходит странный шумок. До слуха Лукова долетает взволнованные голоса: «Смотри! Это он! Он! Зверь! Зверь! Зверь идёт! Смотрите!
Все бросаются к окнам. Одиссей тоже пытается рассмотреть того, чьё появление так всех взволновало, но к окнам трудно подступиться. В конце концов, ему удаётся через чьё-то плечо заглянуть в окно, но кроме неясного мужского силуэта вдали он никого не успевает заметить. Тем не менее проснулся Луков весь в поту.
Глава 7
На следующее утро в без пятнадцати девять Одиссей уже подходил к зданию Народного комиссариата по иностранным делам33
Сокращённо Наркоминдел.
[Закрыть]. До революции оно принадлежало Первому Российскому страховому обществу. В конце XIX века в Москве появилась своя Уолл-стрит. На Ильинке обосновался крупный банковский капитал – спекулянты ценными бумагами и биржевики. А страховщики облюбовали район Лубянки. Здание Наркоминдела располагалось практически по соседству с мрачной громадиной ВЧК, откуда накануне выпустили Лукова.
У входа стоит часовой красноармеец в длиннополой шинели и папахе, вооружённый винтовкой с примкнутым штыком. Луков, немного замешкавшись перед грозным стражем, всё же медленно направляется к входу. Часовой подозрительно смотрит на него и перегораживает дорогу штыком:
– Пропуск!
– У меня нет пропуска, но мне вчера, вернее на сегодня назначено тут, – неуверенным голосом отвечает Луков.
Красноармеец ещё раз окидывает подозрительным взглядом фигуру визитёра, однако объясняет:
– Вторая парадная дверь налево.
В комендатуре Лукова уже ждёт пропуск. Вернувшись к часовому, он подаёт ему бумагу с печатью и подписями.
Красноармеец, не спеша, внимательно осматривает бумажку и насаживает её на штык.
– Проходи!
До революции Лукову приходилось однажды бывать в этом шикарном здании, и он был удивлён, что в отличие от многих других лучших домов Москвы, здесь новые хозяева достаточно бережно отнеслись к прежней обстановке. В парадном сохранилась в целости дорогая мебель, уцелели зеркала в роскошных позолоченных рамах уникальной работы. Похоже, чиновники новой власти весьма пеклись о собственном комфорте, и позаботились также о сохранности доставшейся им в наследство от прежних хозяев системы центрального отопления и о бесперебойной работе лифтов.
Луков поднялся на четвёртый этаж. Он довольно быстро нашёл нужный ему кабинет.
Это была продолговатая комната примерно 12—14 квадратных метров. Сразу было видно, что большая часть жизни хозяина данного помещения проходит в этих стенах. К единственному окну лепился скромных размеров письменный стол. За столом под большим фотопортретом Ленина сидел миниатюрный человек с узкими плечами и крупной головой. Он был настолько маленького роста, что не доставал ногами до пола и потому ботинки его стояли на специальной низенькой подставке. По его правую руку в углу стоял сейф, по левую – деревянный шкаф с канцелярскими папками. Вдоль стены была установлена узкая походная кровать, застеленная простым солдатским одеялом. Над ней прибиты к стене подробные карты восточных стран, истыканные разноцветными флажками. Для посетителей предназначались три венских стула.
Когда Луков вошёл, хозяин кабинета что-то живо обсуждал с генералом Вильмонтом, который явился сюда раньше Одиссея.
– В чём дело, товарищ? – подняв глаза на Лукова, спросил незнакомый пока Одиссею чиновник.
Генерал представил ему своего нового «ассистента».
Чиновник вышел из-за стола навстречу Лукову. Так и есть, он был почти карликом, с детским размером ноги, но, тем не менее, держался чрезвычайно самоуверенно.
– Дрэссер Михаил Абрамович – представился чиновник.
Они пожали руки.
Новому участнику разговора был предложен стул. Указывая на Вильмонта, Дрэссер пояснил:
– А мы тут уже обсудили кое-какие намётки, касающиеся предстоящего вам предприятия. Анри Николаевич заверил меня, что благодаря вашему участию экспедиция сможет избежать многих проблем.
– Весьма польщён такой оценкой – отвесил лёгкий поклон в сторону генерала Одиссей.
Дрэссер попросил Лукова рассказать, что ему известно о состоянии дорог в Афганистане и их охране. При этом он пояснил:
– Нам нужна надёжная караванная дорога для регулярной связи с Индией, чтобы перебрасывать нашим индийским товарищам и союзным пуштунам всё необходимое. А затем мы ещё раз обсудим маршрут вашей экспедиции.
Затем у них началось что-то вроде штабной военной игры, то есть отработка на картах разных вариантов движения через Афганистан. Конечно, легче всего было добраться до Индии либо через Кабул и Хайберский проход, либо по линии Герат-Кандагар-Боланский перевал.
Но Дрэссер со знанием дела указал на то, что большинство разведчиков так бы и пошли. И афганским властям, разумеется, об этом хорошо известно. Поэтому они наверняка стараются держать данные направления под бдительным контролем.
– Между тем ваша экспедиция должна оставаться тайной для официального Кабула.
Дрэссер повторил уже слышанное Луковым от Дзержинского, что заигрывание афганской власти с Советской Россией, продиктовано вовсе не искренним желанием обрести долговременного союзника:
– Центральная шахская власть по-прежнему находится под влиянием британских советников. Правда, под давлением своего военного министра Аманулла-хан против собственной воли согласился начать с нами переговоры об оборонительном союзе на случай нападения англичан. Чтобы разжечь наш интерес представитель эмира в Москве даже намекнул, что речь может пойти о предоставлении нам коридора в британскую Индию. Но наши источники в Кабуле сообщают, что никаких реальных результатов от этих переговоров нам ждать не следует. Хорошо ещё, что Кабул согласился принять наше посольство. Это серьезная уступка со стороны афганского правительства и соль на рану англичанам.
Луков с интересом рассматривал организатора грандиозных международных авантюр: очень подвижный, жёсткие волосы коротко острижены и стоят ежиком, словно наэлектризованы. Энергичная речь его сопровождалась частыми остановками, ибо в дверь постоянно кто-то стучал, то и дело начинал трезвонить телефонный аппарат на столе. Но Дрэссер неизменно отвечал всем, что он занят, и чтобы его пока не отвлекали от важного разговора.
– Таким образом, постаравшись выжать максимум пользы для себя из переговоров с шахским правительством, – продолжал он, – мы одновременно должны предпринять некоторые дополнительные шаги для превращения Афганистана в передовой форпост нашей революции в этом регионе. Вы меня понимаете?
– Уверен, что афганские власти сделают всё возможное, чтобы не допустить установления прямых контактов большевиков с мятежными пуштунами, – догадался, куда клонит Дрэссер генерал Вильмонт. – Афганская аристократическая элита, конечно, опасается, что, получив ваше оружие, пограничные с Индией племена в будущем смогут выступить не только против англичан, но и против эмира. Правителей Афганистана несомненно пугает угроза распространения «большевизма» среди населения своей страны.
Вопрос был в компетенции Лукова, поэтому он добавил к сказанному генералом, что в Кабуле наверняка также понимают, что любая помощь с стороны иностранной державы приграничным племенам немедленно станет известна английской разведке и вызовет жёсткие ответные контрмеры со стороны Великобритании.
– Вот поэтому было принято решение разыграть «пуштунскую карту» втайне от афганских властей, не дожидаясь окончания переговоров – подытожил сказанное Дрэссер.
– Итак, вы пойдёте вот здесь!
Хозяин кабинета подчеркнул, что выбор столь сложного обходного маршрута – это вынужденная мера, и он хорошо понимает, что движение транспорта в высокогорной, малонаселённой местности является делом крайне трудным даже в мирное время при наличии хорошо оборудованных баз по всему маршруту.
– Не буду скрывать от вас, что обстановка там сейчас очень сложная. Офицеры и солдаты бывшей царской армии с казённым имуществом и оружием массово уходят за кордон, чаще всего в Индию. Оставшиеся без присмотра погранзаставы грабит местное население. По нашим сведениям Памирский пост сейчас охраняют не русские пограничники, а сто пленных чехов и словаков, единственной мечтой которых надо думать является желание поскорее вырваться на родину из горной западни. Особо должен отметить активность басмаческих формирований в Ферганской долине, которые отрезали Памир от Ташкента. Таким образом, до установления советской власти на «Крыше мира» и на подступах к ней пока говорить не приходится. Поэтому не исключено, что на определённых участках пути вам придётся пробиваться с боями.
Заканчивая беседу, Дрэссер вытащил из ящика стола какую-то папку.
– Итак, теперь вы знаете, что для афганских властей вы будете вне закона. Если вас перехватят правительственные войска, запомните: вы ни в коем случае не должны признаваться, кто вас послал и с какой целью! Выдавайте себя за группу дезертиров и беженцев. Как я уже сказал, их там сейчас полно бродит, так что вам наверняка поверят. Ну а это на всякий случай.
Дрэссер протянул Лукову какой-то лист из папки и предложил:
Подвигайтесь ближе к столу.
Одиссей взял бумагу с машинописным текстом и начал читать:
«Я… сотрудник центрального аппарата ВЧК (а), выполняя особое задание Народного комиссариата по иностранным делам, обязуюсь беспрекословно выполнять все распоряжения высшего руководства и ближайших начальников, и сохранить втайне все доверенные мне сведения секретного характера. В противном случае я соглашаюсь, что я лично, а также все мои родственники будем подвергнуты высшей мере наказания – расстрелу».
К расписке прилагалась подробная анкета, в которой требовалось указать всех своих живых родственников, включая двоюродных дядей и внучатых племянников, и места их проживания.
Луков недоумённо взглянул на Вильмонта, и понял по озадаченному лицу старика, что и для него такой поворот событий тоже стал полной неожиданностью. Получалось так, что вроде бы Советская власть с большим удовольствием использует знание и опыт бывших специалистов, но при этом видит в них чуждых революции попутчиков и потенциальных предателей, которых надо держать на коротком поводке в постоянном страхе. Правда, генералу Дрэссер не посмел предложить мерзкую бумажку.
Заполнив анкету, и подписав расписку, Луков вместе Вильмонтом покинули кабинет. В коридоре и на лестнице у старика видимо на нервной почве открылся сильный кашель. Он выглядел очень сердитым и расстроенным, всё время ворчал себе под нос. На улице Луков вернулся к разговору, который у них состоялся накануне:
– Анри Николаевич, вы давеча спрашивали меня, почему я согласился на эту экспедицию. Полагаю, теперь вы догадываетесь.
На следующий день Вильмонт зашёл за Луковым, и они вместе отправились на Большой металлический завод, бывший завод Гужона. По пути старик говорил Одиссею, что у большевиков заведён такой порядок, что если для какой-то цели ими создаётся отряд, то в нём непременно должны быть руководитель (командир), а также комиссар, в обязанности которого входит следить за политическим настроением всех членов отряда, а также наблюдать за благонадёжностью командира. Афганская экспедиция тоже должна была получить своего комиссара.
– Приготовьтесь, к знакомству с преинтереснейшим экземпляром из разряда новых русских карбонариев – с изрядной долей иронии предупредил Лукова генерал. – Правда, я не могу сказать, что я хорошо знал тех собак, с которыми он спал в своей лихой юности, чтобы обогреться, но всё же кое-что мне о нём известно. Могу сказать, что он личность весьма тёмная, с уголовным прошлым, в последние перед революцией дни был замешан в каких-то мошеннических проделках с банковскими ценными бумагами. Ещё он человек чрезвычайно самолюбивый и вспыльчивый. Поэтому лучше не задевайте его непомерную гордыню. Он обязательно станет расписывать свои многочисленные подвиги. Мой вам совет: делаете вид, что верите всему. Я слышал, что не так давно он приказал жестоко высечь петлюровского полковника, или его самого приказали высечь. Но вам он, конечно, представит дело в первом варианте, хотя подозреваю, что раны на его ягодицах наверняка ещё не до конца зарубцевались. Поэтому, когда ему приходиться садиться, он устраивается на самый краешек стула.
Среди мартеновских печей в огромном заводском цеху собралась толпа рабочих в несколько тысяч человек. Без особого восторга слушали хмурые мужики красных ораторов. На заводе работали преимущественно выходцы из Калужской и Рязанской губерний. Они традиционно плохо поддавались большевисткой пропаганде, несмотря на то, что на «Гужоне» всегда был низок уровень механизации и высок травматизм, почему завод и называли «костоломным». Тем не менее, рабочие Гужона были не только постоянными участниками «обычных» беспорядков – кулачных драк, массовых попоек, но охотно участвовали и в революционных событиях, когда появлялась возможность всласть отвести душу в погромах и грабежах. В частности они были зачинщиками разрушения в 1918 году памятника прославленному генералу Скобелеву на Тверской. Но когда речь заходила о принудительной мобилизации в Красную армию и необходимости работать по 14 часов в сутки без надлежащей оплаты, «гужоновцы» не желали слушать демагогические речи ораторов о пролетарской сознательности и революционном долге.
В воздухе чувствовались предгрозовые разряды. Толпа мрачным молчанием отреагировала на речь очередного агитатора. Провожаемый взглядами исподлобья и угрожающим гулом голосов пропагандист торопливо скатился с трибуны и заспешил к выходу из цеха.
– Надо заранее смириться с тем, что вам могут переломать несколько ребер, отбить почки вместе с селезёнкой и сделать сотрясение мозга, чтобы добровольно дразнить сегодня ораву этих молотобойцев – шепнул на ухо Лукову генерал.
Тем не менее, на освободившуюся трибуну попытался взойти ещё какой-то человек в пенсне. Но тут тишину взорвал пронзительный свист, в разных концах цеха раздались злые крики:
– Долой! Надоело! До-о-лой вашу дерьмовую власть, коль прокормить рабочего человека не можете.
– Гоните к чёрту болтуна!
Председатель митинга надорвал голос, призывая к порядку, но свист, топот, крики и брань продолжались. Незадачливый оратор несколько раз пытался начать свою речь, но говорить ему так и не дали. Вскоре вокруг него возникла какая-то потасовка.
– Убьют же, горемычного, – услышал Одиссей трагический шопот какой-то сердобольной женщины.
В этот критический момент в самую гущу разгневанных спецовок чёрной пантерой ворвался какой-то сумасшедший в потёртой кожаной куртке. Одиссей успел заметить также огромную шевелюру как уголь чёрных волос отважного безумца.
– Братки! – вдруг разнеслось весёло-приблатнённое над головами людей. Толпа удивлённо замерла, затем расступилась, образовав широкий круг, по которому заметался худощавый парень. Видно было, что «толкание речей» было для него делом привычным.
– Зуб даю, ребята, будет вам жратва, водка и золотой запас, как говаривали атаманы своим казачкам на Дону. Только и вы уж, братва, не подведите свою родную Советску власть, которая в вас верит – отремонтируйте бронемашины в срок для Красной армии.
– Что же ты, мил человек, зубами клянешься, коль у тебя их нет, – раздался беззлобный крик из толпы. – Где ж тебе их вынесли, «зубоскал»?
Последовал оглушительный взрыв хохота.
Действительно у оратора отсутствовали передние зубы. Но разбитного чубатого губошлёпа не смутила брошенная в него реплика. Он весело ответил любопытному крикуну:
– А это я, дядя, в семнадцатом году пытался казачью дивизию распропагандировать – Генерала Корнилова. Может, слыхал?
– Как не слыхать. Так это они тебя? Выходит, не уговорил станичников? А ещё нам про золотой запас гутаришь, выходит ты трепло?
– Почему же, – уговорил! – усмехнулся оратор. – Правда, не сразу. Очень не кстати их полковник явился. Так донцы по его приказу вначале мне зубы повышибали. А потом немного подумали, да полковнику своему шашкой башку снесли. А мне обещали со временем всем кругом золотые зубы вставить.
Своей речью и всем своим видом оратор произвёл нужное впечатление на аудиторию. Рабочие слушали его довольно благосклонно…
После митинга состоялось знакомство Лукова и Вильмонта со своим комиссаром.
– Гранит Лаптев, – гордо представился парень. Ему было лет 20. Он пребывал в сильном возбуждении от только что одержанной победы над толпой, которая запросто могла размазать его по полу. Черноволосый, стройный, он напоминал испанского тореро, только что убившего на арене опаснейшего быка. На его смуглых щеках играл румянец, маслянистые чёрные глаза сияли.
Они вместе вышли из заводских ворот. По дороге комиссар весело, словно анекдот, рассказывал новым знакомым, как летом под Киевом его схватили Петлюровцы, зверски избили, а затем решили расстрелять. И он, стоя у стенки железнодорожного депо, кричал своим палачам вперемешку: «Шма Исраэль!» и «Вставай проклятьем заклеймённый…». Однако в последний момент петлюровцы решили заменить юному комиссару расстрел на публичную виселицу. Но ночью ему удалось сбежать из их тюрьмы.
Одиссей не мог не попасть под обаяние парня. При общении с ним вы быстро переставали замечать его отсутствующие зубы, толстые бесформенные губы, сломанный нос, неправильные черты лица. Он умел нравится, и через пять минут знакомства начинал казаться воплощением мужского шарма.
Комиссар привёл генерала и Лукова в модное литературное кафе. Он присел как-то боком на самый краешек стула, при этом поморщившись. Вильмонт выразительно подмигнул Лукову, мол, а я, что вам говорил – всё-таки разодрали хвастуну жопу петлюровские нагайки.
А комиссар, ничего не замечая, продолжал с важным видом рисоваться перед ними, хвалясь знакомством с известными поэтами. Лаптев очень хотел, чтобы его воспринимали не только как чекиста:
– Я сейчас перевожу Советскую конституцию на древнееврейский язык – похвастался он.
Но тут раздался насмешливый голос:
– Для кого стараетесь? Всё равно вас никто не сможет прочитать, это же мёртвый язык.
Лаптев метнул злой взгляд в сторону сказавшего это. Щёки его побелели.
– Язык, на котором говорил первый революционер и террорист Иисус Христос, не может быть мёртв! – крикнул он, ища глазами того, кто посмел его критиковать. – Я уже перевёл на него «Капитал» Маркса!
Это заявление сорвало всеобщие аплодисменты. Было видно, что Лаптев любит беседовать на литературные темы. И его здесь уважают, а может просто бояться.
Быстро пьянея, Лаптев становился агрессивен и неуправляем. Возбуждённый, наглый, глаза немного навыкате, он стал приглашать Вильмонта и Лукова поехать поглядеть, как в подвалах Лубянки расстреливают «контру». Одиссей, который сам недавно побывал в роли такого «контрика», почувствовал глубочайшее отвращение к человеку, который поначалу вызвал у него живейший интерес и даже восхищение.
Вместе с Лениным и его соратниками к власти пришло много сомнительных личностей. Похоже данный тип был одним из самых неприятных из них: чванливый хвастун, вознесённый «из грязи в князи». Худший тип большевика.
Впрочем, при объективном рассмотрении в характере комиссара обнаруживались и некоторые достоинства. По всей видимости он был храбр, неглуп, во всяком случае начитан, удачлив, и обладал несомненным даром влиять на людей.
Впрочем, в данный момент все достоинства комиссара затмили его отвратительные недостатки. В подвыпившего Лаптева словно бес вселился:
– Жизнь людей в моих руках, – разглагольствовал он. – Захочу, подпишу бумажку на любого, кто мне не понравится; и через пару часов нет человечка. Пшик! Одно воспоминание останется!
Тут Лаптев указал пальцем в сторону отворившейся двери, в глазах его появился недобрый блеск.
– Вон, смотрите, вошёл поэт. Он представляет большую культурную ценность. А я если захочу, немедленно его арестую и подпишу смертный приговор. Хотите?
Глаза комиссара вбуравились в мужчину лет тридцати с приятным умным лицом, гривой каштановых волос, одетого в просторную блузу художника с широким чёрным бантом в белый горошек на груди. Развалившийся на стуле комиссар пальцем поманил пока не ведающего опасности поэта. Ничего не понимающий, тот недоумённо стал оглядываться по сторонам, в надежде, что пользующийся дурной славой чекист указывает не на него.
– Я?! Вы меня?
– Да, да, ты! Подь сюда! Я давно замечаю, что ты недолюбливаешь советскую власть. Мне известно, Федька, как третьего дня ты трепался, что вскоре всех московских большевиков будут вешать на фонарях. А ты в честь этого сочинишь оду.
– Да, бог с вами, товарищ Лаптев. Я никогда такого не говорил, – начал оправдываться поэт.
– Мы пойдём, – поднялся из-за стола Вильмонт, не желая присутствовать при окончании сцены.
Лаптев пожал плечами:
– Ладно, если не хотите, я сохраню ему жизнь…
– Вы должны поговорить с Дзержинским, чтобы нам дали нового комиссара – едва они оказались на улице, чуть ли не потребовал у генерала Одиссей.
А зачем? – натягивая на руку перчатку, пожал плечами старый разведчик. – Уверяю вас: любой новый комиссар, которого нам пришлют, вряд ли будет намного лучше этого.
– Но он же негодяй! Как могут культурные люди путешествовать в одной компании с отпетым мерзавцем?!
– Хм, понимаю… Вы хотите, чтобы вши были со вшами, а клопы с клопами. Увы, сударь, мы живём в такое время, когда так уже не получится. После октябрьского переворота прежние сословия и нравы смешались в один густой борщ. Даже человек вашего склада не может теперь избежать лицезрения всех свинцовых мерзостей нынешней русской жизни.
– Но этот Лаптев чуть не убил невинного человека – прямо на наших глазах!
– Я полагаю, не стоит всё, что говорит этот позёр принимать за чистую монету. Он показался мне заядлым актёром. К тому же, как я уже вам говорил, господин Лаптев обожает рассказывать о себе разные фантастические истории. Этот комиссар из числа тех воинствующих болтунов, коих солдаты на фронте называли «трепло» или «штабная макаронина». Впрочем, то, что мне известно об этом персонаже, позволяет мне считать, что ему нельзя отказать в храбрости и ораторском таланте.
Лаптев хотя и недавно обосновался в Москве, но уже стал личностью довольно заметной, и Вильмонту кое-что известно было о недавнем прошлом живописного южанина. Он поведал Лукову несколько любопытных фактов из биографии комиссара.
Вступив в 1918 году добровольцем в формируемый в Одессе из биндюжников и рыбаков красный отряд, Лаптев (в Одессе его знали, как Якова Шенкеля – приказчика антикварной книжной лавки) вскоре влился вместе с ним в состав 3-й советской украинской армии. Благодаря прекрасно подвешенному языку молодой красноармеец быстро сделал впечатляющую карьеру, поднявшись до должности комиссара Военного совета армии. Затем стал помощником начальника штаба. Лаптев не только блестяще выступал на митингах, но и с удовольствием лично водил пехотные цепи в атаку под неприятельскими пулями. За храбрость и весёлый нрав красноармейцы обожали своего комиссара.
А потом случилась история, которая на время скомпрометировала перспективного политического работника в глазах высшего командования. В одном из занятых армией приморских городов были захвачены деньги государственного банка. Сумма трофея была огромна. И Лаптев повёл себя недостойно комиссарского звания: вместо того, чтобы отправить все деньги под охраной в Москву, он предложил командующему армией по-тихому поделить половину суммы. По требованию командарма и под угрозой отдачи под суд военного трибунала Лаптеву пришлось вернуть 7 миллионов в армейскую казну. Тем не менее, 200 000 золотом куда-то испарились. Разбираться с этим делом даже приезжал представитель Москвы. Но Лаптеву удалось как-то оправдаться, и ему всё сошло с рук.
А вскоре он случайно угодил в плен к петлюровцам, откуда чудесным образом сумел спастись. Правда, ходили слухи, что комиссар просто подкупил вражескую контрразведку. Впрочем, такие разговоры не мешали Лаптеву продолжать своё удивительное служебное восхождение. Его удача заключалась в умении быстро меняться, приспосабливаться, реагируя на запросы времени. Если из серой солдатской массы его выделили и вознесли на штабные должности выдающаяся личная удаль и ораторский талант, то когда потребовалось очистить своё имя от подозрений, Лаптев прогремел на весь фронт, как жестокий организатор красного террора. Он лично руководил казнями сотен пленных офицеров и заложников.
Достигнув должности армейского комиссара, Лаптев вдруг вспомнил, что в своё время блестяще окончил одесскую Талмуд-тору. Только ему ведомыми путями Гранит сумел получить вызов в Москву в распоряжение Народного комиссариата по иностранным делам. Благодаря своей внешности комиссар мог легко сойти за испанца, иранца или итальянца. Он владел несколькими европейскими и восточными языками, то есть выгодно выделялся на общем фоне безграмотных и примитивных сотрудников ЧК и Наркомата по иностранным делам.
– Вот увидите, если этот искатель приключений не будет убит в пьяной кабачной драке, его ждёт впечатляющая карьера у большевиков, – сказал Лукову генерал Вильмонт. – Впрочем, поговаривают, что, едва обосновавшись в «Первопрестольной», он пошёл чертить, да слоняться, и начальство уже решает, куда бы его спровадить поскорей. Может, поэтому его назначают к нам комиссаром.
Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?