Читать книгу "Тихие омуты"

6

Мы работали молча, каждая думая о своем. И не заметили, как появился с тыльной стороны Лев Маркович Лейтман, замечательный мастер акварельных пейзажей и натюрмортов.

– Доброе утро, ранние труженицы.

– Да и вам, уважаемый учитель, не до сна. Переживаете?

– Не то слово! Не буду вам мешать, тем более, что все у вас получается.

– Ничего у нас не получается. Вот сидим и рисуем, будто фотографируем красоту, приговоренную к смертной казни. Кем? За что? Почему?

– Простите меня, но ни на один из этих вопросов я не отвечу – не готов на подвиг. Удачных этюдов, уважаемые.

И Лев Маркович, подхватив свой этюдник, удалился, не оглядываясь.

Мы работали остервенело. Молча. Зажали рты, чтоб не вылетало пустозвоние и не мешало бы душе трудиться. А тут еще и солнце не поскупилось плеснуть золота на купола – творите! И творили: по мере сил и возможностей. Но как же наши листы были беспомощны по сравнению с натурой, той неповторимой, что будет грезиться до последнего дыхания. Есть какая-то таинственная сила в этом древнем зодчестве.

К нам со стороны малой речки Витьбы карабкается на гору женщина, по внешнему виду нищенка. Отдышалась.

– Малюете, красавицы? Малюйте во славу Бога. Малевать – не зничтожать.

Нищенка присела на охапку прошлогодней сухой травы. Пригорюнилась.

– Это травку-то я сгребла в копешку. На ней и отдыхаю от суеты людской.

Галя предложила сделать быстрый этюд нищенки: она так хорошо вписывалась в пейзаж.

– Вы, красавицы, меня что ли малевать принялись? Малевать – не убивать. А сколь мне годков, угадаете?

Я сказала: «За шестьдесят!» Галя прибавила. Нищенка покачала головой.

– Мне только сорок исполнилось месяц тому назад. Пошла в баню, разделась. Шайку взяла, стала воду горячую наливать. Гляжу, бабы на меня вочи пялят. А одна и говорит: «Ты что это такую старую хвизею к девичьему телу приставила?» – «А потому таку хвизею и приставила, чтоб охальники не домогались моего молодого тела. Я, девоньки, Христова невеста. Обет дала. А была я монашкой. Жила в монастыре. Жила в покорности и труде, с Богом в душе, с молитвой на устах. Кому от такой моей жизни вред? Безбожники разгромили монастырь, монашек разогнали. Какая в прислуги нанялась. А кто дворниками определились. А четверо монашек стали ватные одеяла стегать вручную, да так красиво. Заказы появились, так налогами обложили, они и бросили свое дело. А теперь, как и я, жабрачки – кто что подаст ради Христа.

Мы с Галей собрались уходить. Устали, есть хотелось. А тут и Лев Маркович вернулся. Увидел нищенку, как будто обрадовался:

– Здравствуй, Марфенька, святая душа. Какие новости?

– А новости – всегда новости. Вот сегодня, как солнце зайдет на покой, храмы взрывать будут. А только вы можете спать спокойно. Стекла в окнах, заклеенные крест-накрест, повылетают, а храмы Божьи как стояли, так и стоять будут. Можеть, чуток глянцу поубавится, где сатана грохнет.

– Твои бы слова да Богу в уши! Возьми рублик.

– От вас, Лев Маркович, возьму, в долгу не останусь. Скоро в лес налажусь, а там и грибочки, и ягодки.

Как и предсказала святая душа Марфенька, поздно вечером раздался грохот взрыва, потрясший тишину. Кто-то перекрестился, кто-то заплакал. А иной, обескураженный непонятным действом верхов, страшно и зло выругался.

Рано, часа за два до начала занятий в училище, я отправилась посмотреть, что стало с храмами. Господи! Какое счастье – храмы стояли совершенно такими же, какими были вчера утром, когда мы их пытались увековечить на листах ватмана. А стекла в окнах домов вылетели в тартарары мелким крошевом. Ай да монашка, ай да пророчица! Не могла же она знать тайну строителей, что возводили стены храмов на века, чем цементировали, укладывая кирпичик к кирпичику. Экие годы стоят храмы, не шелохнувшись, устояли и тогда, когда рванули их адской силой. И что? «Только глянцу в этих местах поубавилось…» Низкий поклон вам, мужикам бородатым, в самотканых рубахах, прикрывающих срам спереду и сзаду, в лапти обутым. А, может, у них и фартуки были, и сапоги, вручную дратвой тачанные… А, может, мне и приснились древние мастера, и голоса их я слышала: «Хведька, – укорял богатырь-бородач безусого мальца, – пошто эку полнехоньку бадью по мосткам пер, а кабы повело твою кудряву, да ты с бадьей кубырнулся?» – «Так не кубырнулся ж!» – «Береженого Бог бережет!» – «Так не кубырнулся ж я, дядя Хвядос, бадью донес. Я дюже крепкий». – «Расхвалился князь, да носом и в грязь. Иди по кирпич, кончается запас». – «Да я, дядя Хвядос, счас». – «От, жеребец необъезжанный, жаницца ему пора. Известно: репу парену жреть, вот дурь с лихостью из него и преть».

Очнулась от голосов, посетивших мою душу, и гадаю: придумала голоса строителей или они мне в самом деле слышались?

А по городу поползли осторожные слушки: «Художники в Москву про все действа мэра города прописали. Вот и не трогали больше храмы, не рвали взрывчатку. Да и мэр, вроде бы, притих». Мы с Галкой предполагали, что это были наши преподаватели. Рискуя собственной жизнью и свободой, они отважились защитить от варварства святыни, гордость Российского государства.

7

Весна тридцать шестого года выдалась неласковой. Солнце ярко светило, да совсем не грело. Будто сговорились Север с Космосом приберечь тепло на черный день. Сколько черных дней уже наваливалось на наш многострадальный народ. Неужто нет ни конца ни края этой черноте?! То свет в оконце, то тьма кромешная. Они – вечные твои спутники, как день и ночь. Все это уже было в нашей жизни. А что будет – один Бог знает.

Мы заканчивали первый год обучения в художественном училище, где некогда учился знаменитый Марк Шагал. Вряд ли кто-нибудь из нас мечтал стать знаменитым, возможно, только один Сапсунов. Соорудив собственными руками этюдник внушительных размеров, он появлялся на людном участке одной из центральных улиц: «Смотрите, завидуйте, я – художник, и никаких гвоздей!..» Особенно азартно Сапсунов входил в роль маститого художника, когда замечал: из окон здания горкома наблюдают за ним то женщины, то мужчины. Он щурил глаза, отходил от листа ватмана, приглядывался, что-то решая, затем стремглав бросался к довольно неуклюжему этюднику и артистично наносил новые мазки густой акварели. Остальные однокурсники разбредались по городу, выбирая себе уголок для этюда. На носу годовая отчетная выставка – оценки, критика. И… каникулы! Мы с Галей решили побывать на реке Лучосе. Все мыслимое и немыслимое водное пространство этой красавицы с песчаными отмелями было заполнено плотами. Терпкий запах прогретой солнцем сосны висел в воздухе. Мы напились речной воды, она была светлой, вкусной и тоже отдавала смоляным ароматом. Только мы уютно устроились, прикрепив листы, раскрыли коробки с акварелью и стали призывать на помощь вдохновение и удачу, как за спиной раздался знакомый голос монашенки Марфеньки:

– Опять встреча нам довелась, красавицы. Слава те, Господи. Я вам мешать не стану, подале отойду да костерок запалю. Тут у меня местечко давно налаженное – ушицу варю.

– А рыбку где добываешь?

– А летчики ловят, часа через два, а может, и раньше притащат разной дребедени. А уха получается – объедение!

– Какие еще летчики?

– А хорошие, молодые робята. Я их давно знаю. Да и судьбу их вижу, вот только этого говорить нельзя, грех!

Когда монашенка ушла на свое знакомое место, мы с Галей подхватили этюдники и бросились бегом вдоль берега, свернули в лес, прошли не меньше километра и наткнулись на вывороченную могучую ель – вот и объект для этюда! Сидим молча, работаем. Увлеклись… Все куда-то отдалилось, весь мир с его загадками и сложностями человеческих судеб. Только эта умирающая ель, такая могучая и еще вовсю зеленая, с гирляндами шишек – чисто золото. Свисающие корни, обвитые мхом цвета такого, что ни в сказке сказать, ни пером описать. Попробуй найди его. Мы старались, облизывали беличьи и колонковые кисти и вновь окунали их в стаканы с водой и искали на палитре ту единственную серебряную гамму для мха на корнях дерева, которому было уже все безразлично – дерево умирало. Мы поняли, что этюды удались, но молчали, чтоб не спугнуть хорошее настроение. Пора бы уже и перекусить. У нас с собой по ломтю хлеба с маслом и по одному соленому огурцу. И только мы нацелились разделаться с нашим добром, послышались шаги, хруст сучков. И вот они: явились добры молодцы во всей своей красе.

– Красны девицы, разделите с нами трапезу, отведайте ушицы.

– Ушица, ей-же-ей, на славу сварена. Уж Марфенька, святая душа, постаралась.

– Кстати, она же за вами и послала. «Нам, – говорит, – втроем не одолеть такую щуку четырехкилограммовую».

– Ну, Толя, ты того, чуть-чуть переборщил.

– Занесло малость, – согласился Толя.

– А можно посмотреть, что вы изобразили?

– Да смотрите на здоровье.

Посмотрели. Анатолий игриво подтолкнул друга:

– Ну, что скажешь?

– А ты, Толя?

– Скажу: Шишкин тут крепко теряет – молодость! свежесть! смелость!

– И красота.

– И философия: «Смерть дерева…»

– Спасибо, мальчики, небесные асы. Мы со всеми вашими словами согласны, ибо надеемся, что они от чистого сердца.

Летчики подхватили наши этюдники и деликатно помогли нам добраться до очага Марфенькиного владения, где у нее была землянка, глиняные миски, деревянные ложки, монастырские. Уха с цыбулькой, лавровым листом да горошинками перчика варилась в закопченном ведре. Каждое воскресное утро монашка поджидала летчиков, готовила им уху. Откушав янтарной, свеженькой, парни озорничали на Лучосе, бегали по бревнам, срывались в воду, плавали под плотами, выныривали и снова бесились, пока не выносило их на песчаную отмель. А надо сказать, что еще не наступил сезон для купания, и вода в реке, как и сегодня, обжигала холодом, не отличаясь от ледяной купели.

Пока летчики резвились в реке, мы на куске ватмана изобразили веселые шаржи на них и написали: «Спасибо за ушицу, небесные мальчишечки!» и исчезли со своими этюдниками, как будто нас здесь никогда не было. Поклонились Марфеньке:

– У нас экзамены, отчетная годовая выставка, оценки по заслугам, а потому надо работать и работать! Монашка все поняла:

– Помоги вам, красавицы, Великий Боже.

Об открытии выставки объявили по городу заранее. И потому, когда в последний день июня состоялось ее открытие, народу собралось видимо-невидимо. Наши с Галей акварели привлекли внимание зрителей, особенно «Храмы и дубы», «Смерть дерева в лесу», «На берегу реки Лучосы» и серия этюдов с домишками и дупловатыми деревьями при них, отживающими свой век. И, как мне тогда казалось, были в этих работах тоска и боль оттого, что перемололо все это беспощадное время, отзвенела, откуковала сила и молодость. А ведь были они: и сила, и молодость, любовь и страсти – мордасти в этих, некогда новых, с голубыми ставенками домишках. А на деревьях, зеленым-зеленым, распевали малиновки с соловушками. Да, были! И еще много чего было. Поклон земной тому, что было.

На выставку попали не только последние этюды, но и все лучшее, что было сделано нами за весь год учебы. Что-то огорчало, а что-то и радовало. Держись, соломинка, держись! Но трое из нашего курса не удержались: двое решили выбрать себе другую профессию – сыроделов. Сапсунов не пожелал стать сыроделом. Оскорбленный до предела, он исчез на три дня, а когда вновь появился в училище, это был победитель, сам Наполеон. Он поспешно сдал на склад казенное имущество – постельное барахло, в библиотеку – книги и, получив документы и расчет, зашел в учительскую, где было в это время многолюдно: педагоги, выпускники, какая-то гостья из облоно.

– Прощайте, уважаемые, я вас не устроил как будущий художник, пришлось выбрать другую работенку. И учиться всего ничего – курсы! Теперь вы все вот где – в моем, вот этом кулаке. Поняли? Вы еще не раз вспомните Сапсунова, граждане обнаженные натуры! И, карикатурно раскланиваясь, ушел, оставив обескураженное его наглостью общество. Кто он, где и кем будет, многие поняли, осознали с ледяным холодком в захребетье. Не доведи, Бог, когда-нибудь и где-нибудь встретиться с этаким исчадием ада в виде обнаженной натуры.

8

Шел тридцать шестой год, начало июля. Мы с Галей ехали в плацкартном, ясно, что в Минск. Каникулы, каникулы! Она – к родителям, ее ждут, встретят. Меня никто не ждет, не встретит. Так я думала, не очень-то страдая от такого одиночества. А была у меня одна забота, одна насущная потребность: немедленно найти работу на два месяца, чтобы что-то купить из одежды, обуви. После того, как меня обокрали в общежитии, я не стала долго плакать и рыдать, а стала соображать, как из Золушки стать принцессой. В сказке все возможно, в жизни – нужна удача, а вдруг…

В воскресные дни с альбомом для черчения – с очень хорошей бумагой – я уходила знакомиться с окраинами города. Это были домишки крестьян, бежавших от раскулачивания из деревень в город, чтобы стать рабочими. Тут тебе ни налогов, ни податей, ни оброка на масло, молоко, яйца, мясо, зерно, словом, все, что вырастил, выкормил, – отдай, а сам с семьей с голодухи погибай. От такого гнета только и спасение – бежать в рабочие. И столько этих уполномоченных развелось, разных инспекторов, начальников, что не стало никакой мочи терпеть этакую ораву трутней. Вот и побежали хлеборобы в города, сгоношили на скорую руку себе хатки с русскими печами да завели кое-какие огородишки. Кто-то поросенка растит в хлевушке, кто-то – телка, а кто и козу. А вот и она, коза-дереза, на пригорке. Ходит по кругу, сколь веревка позволяет. Всю зелень до корней объела. Я нарвала ей травы, какая под руку попалась, угощаю. Коза принялась за дело, и я тоже: коза ест траву, я козу рисую. Закрыла альбом, спустилась с бугра и пошла на маленький базарчик. Два стола, довольно длинных, при них скамейки. Пять бабенок продают пучки зеленого лука, укропа, редиски.

– Хозяюшки, – спрашиваю, – а кто у вас покупает этот товар? У всех свои огороды.

– А мужики покупают. Идет с ночной смены с припасенной чекушкой, тут же выпьет да нашим лучком с укропчиком и закусит. Наша цыбулька дужа водочный дух отбивает.

Позади столов с торгующими зеленью женщинами неказистые ларьки. На одном из них вывеска: «Продажа уцененных товаров». Любопытно – каких товаров? Захожу. Сидит очень полная женщина, глаза рачьи: выпуклые, как будто им надоело сидеть в своих гнездах, и они собрались в путь-дорогу.

– Здравствуйте, хозяйка. Вам не скучно без покупателей?

– А что здесь покупать? То молью поедено, то мышами пожевано. А то вот привезли одеяла с пожара. Горели, да не успели догореть, пожарные водой залили. А какие, дай Бог мне здоровья, одеяла! – все подряд из верблюжьей шерсти. Ой-вай, не вылезали бы мои вочи да не наливалось бы мое нутро дурным салом, разве бы я не дала рады этой шерсти!?

Она увидела мой рисунок козы.

– Ой-вай, моя Белянка, моя кормилица. Так вы художница, дай Бог вам здоровья. А у меня тут завалялись краски, каки-то сангины, а я бы сказала – глины, тоже мне, краски… Есть и целые коробки – масляные в тюбах, можа, им ужо и каюк пришел, а вот все еще числятся товаром.

И она стала выкладывать на прилавок все это немыслимое богатство.

– Это все?

– Все, а чего, мало? Еще есть какая-то темпара.

– Темпера! – поправила я.

– Ну, вы лучше знаете про все эти мазилки. Их уже три раза переуценяли. Теперь по одной копейке коробка. Ой-вай, тоже мне гешефт. – Подумав, спросила:

– А может, вы заберете это да еще обгоревшие одеяла?

– А сколько за них платить?

– Вы думаете, что тетя Раша не может сообразить, что у студентки нету денег? Думаете, тетя Раша не знает, какую никчемную вам стипендию дают? Ой-вай, подарите мне портрет моей козочки и забирайте все это мокротье, нето через день я задохнусь в ларьке от дурного духа. А вот и мой племянник Шоломка.

Вошел парнишка лет четырнадцати.

– Ты с конем?

– Ага! – ответил Шоломка.

– Тогда отвези художнице к ее дому все вот гетое барахло. Она тебе рубль заплатит. Ну, чего ждешь, тащи товар на свою громыхалку. – Она взяла листок ватмана с рисунком козы. – Шоломка, чтоб ты всегда был здоров, ты полюбуйся, какой портрет эта художница сотворила, как живая наша козочка. Пускай дает нам побольше молока, – подносит рисунок близко к глазам, – вылитая мадам Помпадур!

– Тетя Раша! Ну причем тут мадам Помпадур и наша коза? Поехали, что ли. – И Шоломка подхватил товар и понес на телегу-громыхалку.

Я не стану описывать, какую работу пришлось проделать с таким товаром. Сушили огарыши на чердаке по секрету, чтоб любопытные соседи рот не разевали. Целую неделю длинными вечерами, прихватив и ночь до рассвета, мы раскурочивали добротные куски одеял и сматывали легкие распущенные нитки в клубки. Оля, купчиха и особенно Уля были в восторге. Тоскливая жизнь наполнилась смыслом, дело увлекло. Такую пряжу только в руках подержать, и то радости под завязочку. А когда окажется в твоих руках металлический крючок для вязания, тут уж пойдет-поедет, не остановиться. Самой талантливой ученицей оказалась Уля. И когда девочка поняла, что у нее все получается как надо, неистово обрадовалась, схватила клубок с вязанием, прижала к себе и стала кружиться, повторяя одно и то же: «Я умею, я умею, я умею!» Возможно, с этого радостного порыва преодоления темноты в своей душе и началось пробуждение спящей царевны. У Бога всего много.

Через неделю с этюдником в руке я царственно шагала в училище уже не в своей затрапезной юбчонке и штопаной-перештопанной кофтенке, а в шикарном костюме строгого английского стиля цвета серебряной монеты. Единственным украшением являлись три пушистых шерстяных колокольчика с длинными тычинками. Еще по дороге в училище заметила, что привлекаю внимание прохожих, а уж когда появилась в училище…

Педагог Минин, критически оглядев, спросил:

– Откуда такая редкая вещичка?

– От Бога!

– Я так и подумал. Уверен, что даже такую красоту от черта именно вы бы не взяли.

– Спасибо, учитель, правильно подумали.

– Ба-а! Что за мадемуазель, давно из Парижа? – спросил учитель Хрусталев.

– Год, как оставила свой Париж на комариных болотах с лягушачьими оркестрами по вечерам.

– Все в жизни пригодится, все! Конечно, если вы не променяете творческую работу на хлебное место в буфете.

– Чур, меня, чур!

Подошла к двери своего класса, громко постучала. Слышу бас Бориса Нестерова:

– Входите!

Вошла, вежливо поклонилась, прошла к своему мольберту, к листу загрунтованного картона.

– Что, посылка из-за бугра пришла с костюмчиком?

– Угадал, Зяблик. Именно из-за бугра, а на нем пасется коза на привязи. Я ей травки нарвала, а она в знак благодарности намемекала мне такую тайну, что ни орлу облететь, ни коню обскакать.

– Поделись, Тоняна.

– Коза не велела: не выдавай, говорит, секреты появления твоих нарядов, иначе они исчезнут, как исчезла золотая карета Золушки.

9

Мы едем в Минск. Наша соседка по плацкартному отсеку – актриса одного из провинциальных драматических театров. Пока ее внук, десятилетний Дима, спал на верхней полке, она доверительным тихим голосом рассказывала о себе, о театре, где проработала много лет.

– У нас был режиссер гений. Талантливый и очень любил классическую драматургию: Толстой, Чехов, Островский, Шекспир. Тогда я была молода, талантлива и очень хороша собой, вот как и вы сейчас, милые девочки. Все лучшие роли были моими. Меня узнавали на улице, в магазине, на пляже у реки. «Смотрите, это же артистка Инна Плоткина! Дай же ей, Бог, всего, не жалея», – говорили вслух.

– Инна Сергеевна, пожалуйста, расскажите. Нам очень интересно, – сказала Галя.

– Да, мы совсем не знаем мир театра. Очень редко удается побывать на премьере спектакля. То денег на билет нет, то затрапезная одежда смущает. А стипендия – один смех и грех, – это уже я поделилась своей неотступной заботой. Инна Сергеевна рассмеялась:

– Девочки, милые, у вас стипендия смех и грех, а у нас, даже опытных ведущих артистов, она, зарплата наша, – позор и беда. Ее хватает на две, а то и меньше чем на две счастливые недели: есть еда! А остальные две недели до новой зарплаты – живи, как знаешь. А если у артиста семья да парочка ребятишек завелась? Тут уж вовсе трагедия: измученные нищетой папы «ударят в хомут» и прочь убегают от жены и детей. А куда? А куда-нибудь подальше, на Север, что ли. И все же мы как-то выживали, ибо родились в таком царстве-государстве с неизбежной судьбой – дюжить. Хорошее слово, оно как вечный спутник нашего люда от рождения и до последнего дыхания. – Инна вела свой рассказ спокойным, без эмоций, голосом. Приятный на слух, он убаюкивал, и, казалось, что нет никакой трагедии, что все так и должно быть, что иначе и быть не может.

– Да, дюжили. Барахтались и выживали. Мы, артисты, всегда на виду у народа. На сцене и в быту: как одеты, во что обуты весной, летом, осенью, зимой. А еще мода. Тут в самый раз пораскинуть мозгами, как на гроши быть сытым и на копейки одеваться красиво и модно. Выручали куриные потроха да кости мозговые, окраинные базарчики, где к концу дня почти задаром усталые за день огородницы избавлялись от потерявших товарный вид овощей. Мы изменяли свою внешность и уезжали из центра города в надежде, что на этих милых базарчиках нас никто не узнает. Вот так постыдно приходилось изворачиваться. Видите, девочки, я вас забавляю своим балагурством, а сама орудую спицами, вяжу модный удлиненный жакет с северным орнаментом. Клубок серых пушистых ниток уменьшается, а будущий жакет дозревает. А из каких ниток он дозревает?

– Из раскуроченного уцененного пледа, – не удержалась я.

– Ай да умница-девица. Знаете ли вы, что уцененки – это магазины актрис, самые любимые. Они – и беда, и выручка. Беда потому, что унижают человека, обязанного нести культуру в массы. И массы не должны знать, что Офелия, Джульетта, Кручинина, игрой коих на сцене наслаждались сегодня, вчера с трудом дотащила тяжелую сумку, плотно набитую носками и гетрами, уцененными из-за давности изготовления. «Боже, какая удача, – думает Кручинина из спектакля «Без вины виноватые.» – Платье – мне, доченьке – костюмчик, мужу – свитер и шарф с кистями. Целое состояние. Только приложить мои все умеющие ручки-ручки каторжанки. Если не сто, то восемьдесят процентов актрис всех возрастов и рангов умеют вязать. Голь мудра и на выдумки хитра. Мы вязали каждую свободную минутку, достигая высокого мастерства. Палантины, шарфы вызывали восхищение зрителей. Приезжаем в новый городок, первым делом – в уцененку. И все, на что натыкается взгляд творческой личности, покупаем за те гроши, какие имеем право потратить не в очень большой ущерб для желудка.

Уцененки – это «дамское счастье» для наших и поверьте, это совсем не то, что знаменитые в Париже магазины, где счастливые француженки тратили миллионы.»

– Бабушка Инна, остановись. Молчание – золото, не забывай.

– Ах ты, мой золотой человечек. Проснулся, радость моя. Может быть, твое поколение будет жить лучше, чем поколение твоей бабушки, твоих мамы и папы. Вот уехали на гастроли на самый край света. Боже мой, как они там.

Через два часа поезд прибудет в Минск. Мы с Галей стали готовиться, прихорашиваться перед тем, как сойти на перрон. А вдруг кто-то из знакомых и встретится. И если честно признаться, хотелось, чтоб кто-нибудь все же встретился. Состав пассажирских вагонов медленно ползет вдоль вокзала. На перроне люди. Лица, лица. Озабоченные глаза выискивают в окнах вагонов тех единственных, дорогих, без которых ни быть, ни жить. И тут на весь вагон, как взрыв, раздался голос Димы, внука нашей попутчицы, актрисы:

– Бабушка! Там мама, моя мама! Вон она бежит вдоль вагона с цветами. – И Дима, буквально захлебнувшись от радости, повис у бабушки на шее, выделывая ногами замысловатые па.

– Остановись, Дим! Задавишь меня своими ручищами, – урезонивала внука бабушка Инна и сразу же встревожилась: «До отпуска далеко. Что-то тут не так…»

А вот и отец Гали, и ее младший братишка Костя. Улыбаются, счастливы. Галя смахивает слезинку со щеки. А у меня никаких слезинок, никаких улыбок – я думаю до кома в горле, как там в поселке мои любимые старики, дожившие до коммерческого хлеба. Поможет ли он им, совсем потерявшим здоровье в голод, еще хоть немного пожить, пока мы, их дети, сумеем выйти в люди.

Поезд остановился, и я увидела в окно сначала огромный букет, а потом за могучим буйством красно-бордовых пионов Юркино лицо. Он так искренне улыбался, просто сиял. Подумала: «Пьесу его приняли к постановке, не иначе…»

– Юр! Ты как узнал, что я сегодня приезжаю в Минск именно этим поездом?

– Вот такой я маг и волшебник. Узнал. И вообще, я все знаю о тебе.

– Шпионишь?

– Нет, что ты. Появился доброжелатель, регулярно присылает письма в адрес Союза писателей на мое имя.

– Отвечаешь?

– Как можно, – ни звука.

– А имя свое он сообщил?

– Да. Сапсунов.

– Юра! Это страшная личность.

Мы присели на скамейку привокзального скверика, и я подробно рассказала о Сапсунове все, что знала и предполагала.

– Чур, нас, Тонек. – Юра взял мою руку и, погрузив в букет пионов, стал целовать.

Подошли Маевские. Поздоровались. Представились друг другу.

– Мы тоже, как и вы, решили отдохнуть немного, отдышаться от вагона. А пока отдыхали, явилась отличная идея: пригласить вас в нашу скромную обитель – в деревянный домик, к первобытному столу под яблоней, усыпанной «белым наливом». Возьмешь за хвостик такое яблочко, а оно насквозь светится.

– Ты, папа, говори о главном, – не выдержал Костя. – Мама с Дюней наготовили пельменей и вареников со сметаной, как на Маланьину свадьбу.

– Ну кто же в силах отказаться от такого разумного предложения. Ждите меня, я в привокзальный буфет. – И Юру как ветром сдуло.

Середина лета. Тихий безветренный день, его еще называют жемчужным. Солнце скрылось за дремотной облачной вуалью. Тихая улица. Деревянные домики и дома. Уютные калитки и заборы из досок, посеребренные временем. А за каждым забором – сады, сады. Такая мода: чтоб не хуже, чем у соседа. Мы сидим в саду у Маевских за самодельным столом на скамейках со спинками. Стол застлан новой голубой клеенкой. На подносе шумит до блеска начищенный самовар и на его конфорке пристроился заварной чайник-франт: пурпурный пузатик в белый горошек. Он благоухал, источая аромат смородинового листа, мяты, липового цвета. Но что стоили эти поэтические ароматы по сравнению с двумя огромными блюдами пельменей и вареников, обильно залитых сметаной, – живут же люди! Юрка разливал в бокалы шампанское.

– Итак, уважаемые, бокалы наполнены. Поднимем же их за будущих художниц, успешно преодолевших год учебы. Это был самый трудный, но и самый интересный год – робкий шажок на Парнас. Смелее шагайте на эту сказочную гору и помоги вам, Господь, прекрасные юные создания.

Юра был в ударе. Все тосты в честь семейства Маевских были сказаны им. Потом начались веселые рассказы из жизни его друзей и недругов – поэтов и прозаиков и самые каверзные приключения драматургов.

– Юра! Ты все рассказываешь о других, расскажи про себя. Ну хотя бы про то, как корова сжевала первую, очень дорогую для тебя пьесу «Одинокий одуванчик».

– Тебе смешно, а для меня это было неутешное горе.

– Я сама расскажу, как было дело, Юра может кое-что утаить. Все было так, как он сам мне рассказал по горячим следам. Сейчас он сожалеет об этом. Так вот. Юра сбежал от своих дружков в деревню, встал на постой к одной старушке на самом краю деревеньки. Договорились и насчет питания.

– Бабуленька, – говорит Юра ей ласково, – никого ко мне не допускайте, я буду писать пьесу, в ней пойдет сказ о старом одиноком актере. В молодости его славе не было конца, а от бабенок – отбою. Состарился, не заметил, как занемог. И стало ему ой как худо и одиноко.

– Вот так, вот эдак, сынок. – Бабулька всхлипнула. – И у меня такая беда. В девках была первой певуньей, первой плясуньей. На гармонике играла. От женихов отбоя не было. А теперь где все они, усатые-бородатые? На погосте, сынок. А я вот одинешенька век коротаю. Ты и про меня, про мою жизнь напиши. А я уж никого ко своему дворцу не подпущу. И еще один секрет знаю, ни одна сотона твою писанину не сглазит. За это ручаюсь.

Пишет Юра пьесу. Радуется. Фортуна лицом к нему. Все готово. На рассвете понесет он выстраданный шедевр к пристани, а там на пароход и в город. Съел полгоршка картошки, запил молоком и уснул счастливым сном младенца. И вдруг – это вечное вдруг – в сознание спящего проникает некий посторонний звук… Жвачное животное. Юра долго терпел это чавканье, не в силах открыть глаза, а когда открыл, увидел перед собой морду комолой бабулькиной коровы. Она с аппетитом дожёвывала последнюю страницу пьесы. Юра никогда ни до, ни после этого безобразного случая не впадал в состояние такой свирепости: он громко выкрикивал нецензурные слова. Прибежала бабулька и застала следующую картину: Юра пинал корову босыми ногами, выталкивая из сеней, где он спал на топчане. Ну и где же рукопись?! Бабулька вырвала из буренкиного рта торчащий клочок бумаги, где еще можно было прочесть: «Конец». «Юрочка, сынок, это же я виноватая. Я, старая мухоловка. Я ж твои листочки дробненькой солькой пересыпала, комолка и учуяла соль. И наделала беды – сжевала. А я ж хотела добра тебе, Юра, солью писанину твою пересыпала от сглазу людского…»

Вот такая случилась история с драматургом Юрием Будько.

Юра опустился на колени и протянул руки в мою сторону. Без улыбки, с глазами кающейся Магдалены сказал:

– Два года эта дерзкая девчонка издевается надо мной. И я терплю, потому что готов идти с ней хоть на край земли, только бы поманила.

– Поманить… Это скорее подойдет к любимой собаке, любимой лошадке, наконец, к ребенку-несмышленышу. Их можно поманить ради собственного удовольствия, развлечения. А человек, он устроен по-другому, он, не сознавая, что творит, жаждет любви, подобной тайфуну, смерчу, торнадо.

– А после что? – спросил отец Гали, постукивая чайной ложечкой о пустой стакан. Что-то в душе этого красивого человека дрогнуло, что-то вспомнилось.

– А что потом? А потом жизнь, жизнь в полетах над омутом, вечным омутом.

– Тонь! Мне страшно от твоих мыслей и слов. Жизнь проще, приземленнее. В жизни человек тянется к уюту, порядку, радуется удаче, солнцу. И просто радуется, что родился, что живет, действует, что творит и воюет за свое место под солнцем. А то – торнадо. Торнадо – это гибель, это сатанинская напасть. Для меня станет самой большой бедой, если ты, Тоня, мелькнешь в моей жизни золотой рыбкой и уплывешь в синь бескрайнюю морскую, оставив меня, дурачину и простофилю, сидеть на старом корыте, опрокинутом вверх дном.