Читать книгу "Прощание с Гербалаевым. Житейские хроники"

21. Снова Берлин

Круг замкнулся.

Атмосфера неуловимо менялась; мы шкурой чуяли, что чем дальше на восток, тем хуже.

Автобус показывал нам кино; Погонщица молчала, рассказывать больше было не о чем. В придорожной забегаловке у Фотографа сменился лингвистический регистр. Он легко и свободно переключился с английского языка на немецкий. Указал на свиную поджарку и сделал заказ:

– Швайн.

…Агабек был врагом Ходже Насреддину, и все-таки при расставании взгрустнулось!

С авиагруппой мы распрощались еще в Йорке, простились с Какаду, Туфелькой, Джейсоном. Теперь мы ехали в облегченном варианте демо-версии. Все у нас шло без сучка и задоринки, так не бывает, и что-то должно было произойти. Оно и произошло, косвенно подтвердив мои ощущения насчет восточного направления.

Я уже писал, что с нами не поехала одна пара. Эти двое преследовали автобус не хуже Летучего Голландца, значась повсюду и путая карты в отелях. И вот они дотянулись лично до меня. В десять часов вечера нас с дочурой высадили возле берлинского отеля и попрощались с нами, намереваясь ехать в другой; мы оставались еще на день, обособленно, тогда как основная компания катила дальше. Автобус уехал; тут-то фашист за стойкой и обрадовал нас известием, что наша бронь аннулирована.

Нас спутали с призраками.

Не знаю, кто это сделал – компания «Гулливер» или Москва; все в итоге склонилось в пользу последней.

Я не стал пререкаться с медленно свирепевшим немцем, а позвонил Погонщице и развернул автобус. Все вернулись; мы стали виновниками паузы, тогда как обществу хотелось поесть и поспать, однако то, что с нами произошло, наверняка преследовало каждого в кошмарах, и нам посочувствовали довольно дружно, и нас простили. Мне было очень приятно в качестве бонуса увидеть родные лица Барби, Уточки, Кроссвордистки и Фотографа. Я готов был и дальше любоваться тем, как они натягиваются головами на продукты питания в ходе завтрака-континенталь. В конце концов нас поселили вместе со всеми, в первоначальную гостиницу; правда, и там мы были записаны всего на одну ночь, а нужно было на две. В лифте я ехал в обществе Уточки и Барби. Уточка не успела втиснуться, и дверь начала наезжать. Барби гибельно завопила предсмертным китом; так голосят в глубинке, заметив хряка, забравшегося под сарафан. Я придержал дверь и вышел раньше.

– Нам больше не надо нажимать? Или снова кричать?

– Не кричите на него, – сказал я.

С утра Погонщица, ни в чем не повинная, клялась, что все улажено; мы отпустили автобус и пошли гулять – конечно же, на родную Александрплатц, где я распоясался до того, что объяснил провинциальному немцу, как пройти на Унтерденлинден; мое живописное описание ее перехода в Карл-Либкнехтштрассе было достойно киносъемки в 3D. Крестьянин был крайне признателен – правда, пошел куда-то не туда, но это уже не мое дело. Немного позже я впервые за все путешествие увидел на улице военных – моряков. Правда, при близком рассмотрении оказалось, что они наши, с Балтийского флота. В местном книжном магазине я наконец-то купил то, за чем охотился с самого начала: три альбома карикатур Гэри Ларсона. Больше я ничего не хотел от Европы. Мы долго веселились, их изучая, пока дочура не спросила:

– Он наркоман?…

Вернувшись, мы обнаружили, что «Гулливер» ничего не уладил. Номер был заперт, а ключ заблокирован.

Тут-то я и распробовал ихнее гестапо.

Фрау на ресепшене имела внешность надзирательницы из Равенсбрюка. Я начал качать права, и мой немецкий достиг совершенства. Выражение лица фрау оставалось любезным и даже улыбчивым, однако глаза выдавали переход в новый режим, где Орднунг предписывал немножечко меня стреляйт и вешайт. Фрау кивала, показывая, что слышала все это много раз. Мне пришлось заплатить. Вечером фрау вернула мне деньги, потому что подтверждение нашей невиновности все-таки прибыло факсом, но мы успели понять на будущее, что здесь почем. В демократическом отеле вновь начался всякий разный кипятильничек, провезенный контрабандой; зато я вволю покурил на знакомом балконе; о Каффе-Машине я больше не заикался, наученный опытом.

Европа начинала таять; вернее, таяли мы, становясь полупризраками.

Мы готовились воссоединиться с привычной данностью, лишенной королевских павлинов, что и произошло на следующий день. Наверное, мне нужно сформулировать выводы, но тогда придется сменить тональность, а смешивать стили не всегда хорошо.

Я оставил себе на память английский переходник. Три штыря – это правильно, черт побери, и я не могу объяснить, почему.

© июнь-июль 2010

Макароны в санях
Финско-итальянский дневник

Увертюра

Недавно я узнал, что время от времени пишу, оказывается, не путевые заметки и никакие не дневники, а «травелоги».

При слове «травелог» мне сразу представляется сочное пастбище, где насыщается вооруженная рейтингом внимательная скотина. Нет! Пусть травелоги пишут разные травести, а я предпочту по старинке.

Лично я не видел от Италии ничего плохого, чтобы писать о ней травелог. Никогда. Италия построила, между прочим, город, в котором я проживаю. И даже верстовой столб у меня на углу – тоже итальянской работы. Вы знаете историю про этот столб?

Питерцы не ходят в музеи, это так. Знай и люби свой город! Листал я однажды книжку про наши станции метро. Первым делом нашел, конечно, свою. С достопримечательностями вокруг меня дело плохо. Кроме дачи Дашковой ничего и нет.

И вдруг читаю: верстовой столб конца восемнадцатого века. Архитектор Ринальди! Стоит буквально рядом. Я мимо хожу каждый день. Сказать, что я озадачился – ничего не сказать. Живу здесь без малого полвека и знать не знаю никакого столба. Прямо сегодня там был, ничего не заметил!

Естественно, я сразу решил, что этот столб снесли под покровом тьмы и продали арабскому шейху или свезли на государственную дачу. Ну, суки! Висеть вам на фонарях! Опять же почти полвека мне этот столб был на хер не нужен, а нынче я вдруг понял, что не могу без него дышать и этот столб понадобился мне позарез.

Я до того возбудился, что на месте не усидел. Вышел якобы за сигаретами – так я себе сказал. Вырулил на проспект, присмотрелся. Стоит! Я и понятия не имел, что это он. Мало ли, что какая там торчит ерунда. Мне вообще казалось, что это сталинский ампир и демонстрация мощи. Игра леватором пениса на ужас шведам.

Я вернулся успокоенный. Столб на месте. Я ассимилировал его и воспарил.

Но вернемся к пролегоменам. Если какие-то итальянцы и ехали сюда принудительно воевать, то я уверен, что исключительно под печальные звуки аккордеона. Об этом есть стихотворение у Светлова. Примерно так: зачем ты, дескать, сюда пришел и лежишь теперь по причине естественного хода вещей, глядишь в бесконечное небо пустыми глазами? Что ты здесь забыл? А, вот как правильно: «Молодой уроженец Неаполя! Что оставил в России ты на поле?» Дальше не помню. Что-то вроде: «Как святая Мадонна ни ахай, все равно ты отправишься на хуй».

Итальянцы – те еще воины. Своих королей они невзлюбили сразу. Те ввели воинскую повинность, а итальянцы говорят, что «лучше в хлеву, чем в казарме» – народ, духовно мне близкий. Ясно, что итальянцу у нас совершенно незачем задерживаться. И Буратино, если исключить момент телепортации, но аллегорию допустить, свалил через нарисованный котелок не в страну Советов, а я не знаю, куда. Судя по времени написания, он пригрелся у Муссолини, что немногим лучше, но все же родное.

Помню, знал я одного Франко. Старик приехал в Питер торговать дорогой плиткой и мебелью, а я успел проститься с коммерцией, но в медицину еще не вернулся и думал попробовать себя в роли агента. Сразу скажу, что добром это не кончилось. Дела у Франко не шли. «Дотторе! Дотторе!» – трогал он меня за рукав. Доктор! Плитка была дороже нашей, которая лежала на каждом углу, раз в десять. Франко ухитрился продать винтажную лестницу – витую, красного дерева, но и ее, пока везли из порта, успели сломать, и я сочувственно осмотрел эту вещь, благо давал Присягу Врача Советского Союза. Оно было понятно, что дотторе, но в лестницах я совершенный ноль.

Нам у них делать тоже нечего, они это знают, а потому приезжать туда сподручнее через Финляндию. Иначе у итальянцев возникает масса вопросов о твоих намерениях и доходах. Поэтому приходится сделать небольшой круг в санях при оленьей упряжке.

1. Контрабандисты

Итак, мы с Половинкой решили отправиться в Рим на деньги, которые я получил за книжку, написанную десять лет назад о больнице, откуда тринадцать как уволился навсегда. Четыре года в государственной медицине в итоге равняются трем итальянским выходным, и это вполне ожидаемо и понятно с учетом курса валют. Исчисление приблизительно то же. Половинка, для ясности, это моя жена. Мы, правда, все никак не поженимся, но это не страшно, потому что оба есмы ветераны брака.

Впрочем, в Хельсинки я предварительно отправился с дочурой. Откатывать визу. Дочуре приспичило на концерт коллектива «National», и чтобы поспеть туда, нам пришлось ехать ночью.

Для питерцев откатывание финского шенгена сродни постановке на воинский учет. Им будет скучно читать дальнейшее, можно пропустить. Остальным расскажу, что туда ходит маршрутка. И не одна, их целая хищная стая. Возле финского визового центра с утра поселяется саранча. Она окутывает прохожих и нашпиговывает визитками. Лично я секунд за десять получил их штук сорок. Все, что угодно душе! Если бы не дочурин концерт, я не поехал бы в Хельсинки, ибо видал их в гробу. Можно и ближе. В Лаппеенранту, например, на час. Накупить для порядка какого-нибудь говна в придорожном магазине – и домой, как международный урка из романа Алешковского, который бегал по бабам не только из Воркуты, но даже из Майданека. Сделает дело – и обратно.

Ну и мы, разумеется, незамедлительно сделались участниками преступления. Приблатненная Сопровождающая попросила нас записать на себя блок сигарет. И всех остальных пассажиров тоже попросила. Сигареты в Финляндии стоят в пять раз дороже. Будучи заложниками проклятой маршрутки, мы согласились. И поехали под Дорожное Радио, которое я поначалу прекраснодушно принял за уже Сибелиуса.

Ехать было скучно. Пересекши границу, я начал дремать. Стояла глубокая ночь. Финны – механизированная публика. К полуночи по взмаху волшебной палочки умирает все. Мы миновали бездыханные селения, как будто опустошенные марсианской чумой. По моему двору в любое время суток бредет какая-нибудь сволочь, да еще и поет. У них же, при одинаковой географии, прекращается всякая жизнь, и даже свет не горит ни в едином окне, ибо положено спать.

Нечего и говорить, что пустынным было также шоссе. Там я пережил жуткие минуты.

Верстах в семидесяти от Хельсинки маршрутка причалила к мертвому цементовозу. Тот зловеще стоял на обочине, освещенный покойницким фонарем. Вокруг не было ни души. Пассажиры спали или делали вид, как я. Водитель вышел и начал что-то сгружать, перетаскивать ближе к лесу. Все это происходило в абсолютной тишине. Воображая себя Печориным в Тамани, я захотел выйти и посмотреть, но выход перекрывало кресло с неподвижной Сопровождающей. Мне осталось смотреть в окно. Разбойник молча трудился. Его зарубежные сообщники поджидали, очевидно, в лесу. Они не показались. Я так и не увидел, чем промышляли эти злодеи. Явно не сигаретами, потому что разгрузка длилась около получаса.

Чувствуя себя героем романа, оставшуюся дорогу я не сомкнул глаз.

2. Сэм и сэр Артур

Нет ничего доброго в том, чтобы приехать в Хельсинки к пяти утра.

Город почти не дышит. Пульс нитевидный. Один «Макдональдс» дымится в агонии, да и то до шести. Известно ли, кстати заметить, читателю, что Хельсинки едва ли не столица «Макдональдса»? Да как бы не сам он лично. Шесты с этой омерзительной буквой торчат отовсюду. Я не то чтобы против него и даже захаживаю, но я не люблю шестов. В Италии, между прочим, такого безобразия нет. Там эта шушера знает свое место и хоронится по углам.

Города мы не знали и взяли такси.

Шофер нас слегка удивил. Наверно, он был самый обычный, но мы к таким не привыкли. Он назвался Сэмом из Египта и был несказанно услужлив. Еще бы! Содрал с нас по ночному тарифу десять шкур за три минуты езды. От такой публики масса зла, такие люди подрывают мою онтологическую убежденность в добре. Ясно же, что мы ему на хер не сдались и видит он нас впервые, однако Сэм написал о себе решительно все и даже показал, где живет, и пригласил в гости. Добавив, что живет один. Зачем он это сказал? Он вез родителя с дочкой. Кому он больше обрадовался? Меня не устраивает ни один вариант. Я даже не знаю, который больше.

Отель назывался «Артур». За раннее вселение с нас сняли предпоследнюю шкуру. Готовясь в Хельсинки, вскрыл снизу копилку. Это у меня обрезанная нижняя половина шотландца в килте. Волынщик просрался на сумму пять евро и двадцать центов. Прочие шлаки были не актуальны.

О, нищета! О скорбь.

…От места этого по коже бежал мороз. Пустынный коридор был залит мертвящим светом. По полу стелилась ковровая дорожка, мгновенно напомнившая кинговский «Оверлук». Первый же номер слева поверг меня в трепет. Это был номер сэра Артура. Там так и значилось: «Sir Arthur Suite». «Не курить?»… Я пошел прочь на цыпочках. Здание было построено в 1908 году.

Уже на месте дочура скривилась:

– Фу! Простыни!

– Что?

– Ничем не пахнут!

– И слава богу!

Мы немедленно вырубились, но я проснулся довольно рано. Топотали со всех сторон, будто в спортзале. Источника я так и не нашел. Далекий, глухой перестук. Возможно, это была оленья упряжка, носившаяся кругами.

3. Хельсинки

Развитие вне Российской Империи пошло Гельсингфорсу на пользу. Напрасно считают, будто мы такие же финны или хотя бы вепсы. Ничего подобного. Достаточно обособиться, и все становится очевидно.

Хельсинки чинны и образцовы до тошноты, а потому прискорбным и естественным для своего склада образом я уже прицельно высматривал язвы. Но ничего не нашел. Кирпич положен ровно, вьется плющ. Да! Я видел, как человек высморкался на проспект Маннергейма! Но он был сумасшедший, потому что дальше заплясал. Ну, все равно, хоть какое-то непотребство. Моим глазам было не на чем задержаться. Конечно, я наслышан о тамошних достопримечательностях, однако меня так и не вынесло к ним.

Я прогулял по центру часа четыре, уныло взирая на магазины системы «Стокманн» и ощущая себя среди московского новостроя или же в Питере где-нибудь на Гражданке. Я не люблю современность. Из финской натуры меня привлекают сугубо нерукотворные каменные разломы в окружении дикой природы, валуны и вечная мерзлота. Наблюдать их желательно из окна автобуса или поезда. И все. Денег после Сэма и Артура у меня осталось только перекусить. Я до того обалдел, что даже подписал на вокзале петицию против похищения органов в народном Китае.

Дочура же шаталась по магазинам. Конечно, напоролась на соотечественников.

– Маш! Снимай трусы, мерь новые!

Но это и правильно! Кататься в Хельсинки – разве что рыбки прикупить.

Другое дело – тамошний народ. До чего доброжелательная публика! Вагоновожатые сплошь изъясняются по-английски. Один вообще не поехал, пока не понял, чего нам нужно; уразумев, он начал править трамваем легко и небрежно, аки добрый ямщик, объясняя по ходу, что сели мы не туда, и денег не взял, когда высадил через две остановки. Я моментально ощутил себя в глубочайшем зарубежье, откуда скоро вернусь в глубочайшую родину. Немного утешился лишь на вокзале, где обнаружил в киоске знакомый книжный ассортимент. Способность многих авторов окормить собой все народы и языки поистине удивительна. Мне завидно. Лично у меня есть вещи, которых не понимаю даже я сам. Так и метался! То вдруг покажется, что все вокруг родное. То померещится, что вовсе наоборот.

Вернулся я домой, смотрю в окно. Недавно был субботник. Любуюсь пасмурным гниением листьев куч. Странно! Присел я на лавочку в Хельсинки. Гляжу – шагает дворник с огромным феном, похожим на лучемет. Сдувает этой пушкой листья, все до единого, на дорожку. Следом идут еще двое с граблями и совками. Две минуты – и чисто.

Никаких взволнованных мероприятий с нарукавными повязками и радиомузыкой для гражданской бодрости.

…Мы отправились есть итальянские макароны.

Да! Я не дождался Рима и согласился на финских виртуозов сковороды. Да какие финские, они и были итальянцы. Может, и малазийцы, но точно не финны. Завороженно следил я за тем, как подбрасывали они всякую раскаленную пищу. Повторить не мечтал, не сомневаясь в увечьях. Отведав тамошних макарон, которых хватило бы на ползоопарка, я ощутил убийственное объемное насыщение, мне стало нехорошо, и я поклялся, что сделаю все навыворот: в Риме не подойду к макаронам на пушечный выстрел.

Жизнь полна парадоксов. Слово свое я сдержал. Больше о них не будет ни слова, невзирая на заглавие.

4. Концерт окончен

Куда мне было податься за неимением времени и средств? В зоопарк? Да. В любой непонятной ситуации ступай в зоопарк. Но тот оказался на каком-то острове, и я не пошел.

На концерте, куда стремилась дочура, я тоже не был. Ничего не имею против вокально-инструментального ансамбля «National», но он не моего эстетического ряда.

Дочуре понравилось. Солист выпил четыре бутылки вина, забыл пару куплетов, а после спустился и всех этим вином, что у него еще осталось, облил. Дочуру в том числе. Я, принюхиваясь, не очень поверил в эту историю, но промолчал.

Однако действо поразило меня извне. Я ждал снаружи. Как, например, проходят концерты в питерском СКК? Не стану описывать. Уходя оттуда в разгар «Короля и Шута», я жалел, что у нас запрещено огнестрельное оружие.

В Хельсинках тоже водятся лихие люди. До меня доносился рев. Ходили развязные личности в пирсинге и наколках. Все нормально. Но! Но.

Концерт закончился. Вся эта орава хлынула прочь. Площадка перед комплексом была забита велосипедами. Публика дружно расселась и разъехалась. Велосипеды были не у всех, и наряду с ними ко входу потянулась длинная вереница такси. Четверть часа – и возле стадиона не осталось, считай, никого. Мгновенно пала ночь, и город занялся привычным и приятным анабиозом.

Я прямо онемел.

Поздней ночью я вышел подышать на улицу Вуорикату. Специально сейчас проверил название. Мой мозг не в состоянии запомнить это сложносоставное мяуканье. Улица предсказуемо вымерла, ни души. Я постоял, надеясь высмотреть подгулявшего прохожего. Тот не появился.

…Возвращение было унылым, погода испортилась, и стало совсем как дома, то есть отвратительно. С дочурой мы вдрызг поругались – я, видите ли, бдительно надзирал и не давал воли, а также шумно дышал и коверкал прекрасный английский язык.

Думаю, что мы и вовсе поступили неправильно. Во всяком случае, лично я. В страну Суоми ездят иначе. В идеале желательно запрячь оленя в рождественский поезд с колой и скрыться под звон бубенцов в лесах, где водятся сауны. А там уже упиться до потери пульса и стремительно овладеть финским языком.

5. Белиссимо

Моя аэрофобия крепнет год от года, и я не знаю, почему. Да, рухнул самолет! Но ведь не наш. И мы узнали об этом, когда уже сели дома. Непонятно, с чего я переживал в небесах, еще не будучи в курсе.

Я завидовал Половинке. Она, как сядет куда, сразу спит. Не то со мной. Пулковская служба безопасности насторожила меня. Она пропустила нас с бутылкой воды, не заподозрив в ней бинарного оружия. А молодая пара, сидевшая в самолете через проход, хлестала винище из бутылочек-чекушек, хотя разрешается не больше ста граммов.

Аэропорт Фьюмичино встретил нас знакомым пейзажем: обсерваторией на горизонте. Я даже подумал, что мы полетали и вернулись в Пулково. Не иначе, за те три часа, что мы кружили, в стране окончательно укрепилась вертикаль и нас решили не выпускать, а то еще, может быть, морочат голову угонщику вроде семеновского Кротова, который воображает себя в зарубежном раю.

Но Пулково быстро кончилось. Начались пальмы. И платаны. И средиземноморские сосны. Правда, римский спальный район не сильно отличался от отечественных, но лишь до момента, когда проезжую часть заняли акробаты, он и она. Машины стояли при светофоре, а эти двое безмятежно строились в пирамиду. Мы отъехали уже далеко, а я все оглядывался.

Потом вдруг сразу нарисовался старый центр, а с ним и гостиница. В ней хозяйничал седой усач в зеленом жилете, которого мы для удобства окрестили Джованни. Он не знал языков, был основателен и ничего, в отличие от его финских коллег, не стал забивать в компьютер. У него имелась амбарная книга. Отель был старый, трехзвездный.

Кстати!

Самое время вспомнить о новом Папе. Еще не ведая будущего, кардинал Бергольо прибыл в Рим на вокзал Термини, от которого мы жили в полутора шагах. И оставил вещи в трехзвездном отеле. Вроде бы там и пожил. Будучи избран Папой, отправился их забирать, на такси. Я не стал прицельно расспрашивать Джованни, чтобы не разочаровываться. Как знать! Может быть, Папа, как я, мучился с телевизором, который в нашем номере так и не включился. Может, общался с Мадонной, простираясь без сна на том же ложе. Короче говоря, его ненавязчивое присутствие улавливалось повсюду. Впоследствии я и святого какого-то потрогал за ногу, в смысле статуи – на счастье; и напился святой воды, и руку сунул в купель, и вообще испытал на себе всякое католичество, смутившее мой патриотический рассудок.

Перед отлетом я прикидывал, есть в Риме комары. Ничего смешного, между прочим! Вопрос фумигатора.

Знал я в Киеве, куда наезжал, дядю Сережу. Непростой человек. Вроде бы крутит баранку, а если копнуть, так он и вопросы разные порешать может, и в прошлом вообще майор ВДВ, что ли – короче, пятьдесят у него парашютных прыжков. Человек домовитый, обстоятельный. Может, и пулемет в огороде закопан. Бог весть! Разговорились мы с ним, и я показал фумигатор: дескать, прихватил его. Потому что достаточно песен одного комара.

Добрые глаза дяди Сережи вдруг стали злыми и тусклыми. Губы поджались, как будто даже обиженные существованием такого зла.

– А вот это пиздец, – процедил он, соглашаясь и без тени юмора.

Комаров в Риме не оказалось. Погода же испортилась. В Риме это редкость. Снег – Апокалипсис. На весь город имеется одна снегоуборочная машина. Ненастье пришлось и на день, когда того же Папу выбирали. Ленивое население расселось у телевизоров, решив, что нынче уж ничего не будет. Завтра! И тут повалил белый дым. Горожане сорвались, помчались к святому Петру кто на чем, застигнутые врасплох.

Но только не мы. Раз пошел дождь, мы отправились погулять, послушные карме.