Читать книгу "Прощание с Гербалаевым. Житейские хроники"

12. Однодневники

Это была особая каста, нагловатая и высокомерная.

Ей-то не спать в бараке!

Это были люди, которые сумели-таки перебраться на третий курс, хлебнули Дружины с Концлагерем и кое-что понимали. И косили правильно, а меня-то, лохичка, пугали больницей – мол, положим и выясним! – да кладите, разбирайтесь… Бог в помощь… «Я не знаю, как у вас, а у нас в Японии три врача в пизду глядели – ничего не поняли…» Моя дальнейшая врачебная практика все это подтвердила.

…Командование ведет себя, как в лагере смерти под залпы близких советских орудий.

Уже надо быть подобрее, поосмотрительнее. Уже из быдла начинают получаться какие-никакие доктора.

Поэтому Однодневники это те, кто рано с утречка, запасшись скудным провиантом, садился в поезд и ехал в Глинки, а там их уже поджидали. Никаких тебе грузчиков, только морковь и норма. Но после обеда – домой.

После обеда – а что же мы жрали, никак не могу вспомнить? Еще когда мотали полный срок? Пшенку помню, чай, какие-то макароны… домашние дачки…

Заходит Поручик в сортир, а там над дырой устроился наш сосед по нарам – опять стоматолог! Тужится и жрет сало. Протягивает надкусанное Поручику: хочешь?

И тот расхотел. И вовсе не сало.

Но мы отвлеклись. В Однодневники записывались такие зубры-токсикоманы, как мы с Братцем и Серёней – стране же нужна морковь, она рехнется окончательно без этого продукта и предмета.

Норму выполнять никто не хотел.

И Серёня совершил преступление, за которое не только из института выгонят – он и не особо задерживался он отслужил; за это и посадить могли.

Когда подъехала «Пена», Серёня, чтобы не париться с ботвой, стал просто выдирать морковь охапками, стандарт-нестандарт, и зашвыривать в контейнер с камнями и грязью. Норма пошла будьте-нате! «Пене» -то все равно, она утюжит себе ощипанную грядку и горя не знает. Узнала! Он много успел надергать! Мы помогали. Через полкилометра «Пена» все-таки что-то заметила. Или не «Пена», а штурмбанфюрер, который явился к нам и учинил гестаповский допрос – физикам Рунге, понимаешь, с распеленатым младенцем на балконе.

Он грозил нам адом, но мы ушли в полную несознанку.

А после обеда мы, естественно, отправились как свободные люди в ближайшую лавку. Она была закрыта, и Братец сказал на это: «Козлопиздячество». Намекая на крестьянскую жизнь вообще. Зато во второй прикупили три фугаса вермута и кабачковой икры. Полеживая на обочине и поглядывая на плантации, полные негров, мы неспешно закусывали и вели мудрые речи.

В принципе мы могли попасть и в колхоз насовсем, такое бывало. Студента всегда надо куда-то посылать: в колхоз, дружину (туда и не звали уже: обманули – и достаточно; так, изредка), медотряд (мы там славно насобачили с Братцем, но про то уже писано), на стройку, после 4-го курса – пить водку на практику: обязательно за тридевять земель; после пятого – на военно-морскую базу, после шестого – на хер… Но мы славно отметились в другом месте, зачетно, никакого концлагеря.

А между тем мы рисковали. Мы зря хорохорились, между прочим.

Спустя несколько дней наш подвиг с вермутом повторили еще три Однодневника, неподалеку от КПП. Из лагеря вышли старшекурсники, скрутили свободных демократических людей – прямо с улицы; быть может, вообще случайных прохожих – заволокли в зону, в штаб-гестапо, вызнали адреса, имена, курсы и группы.

И этих Однодневников выгнали из института. Никогда не забывай, на котором брезентовом поле ты пророс алюминиевым огурцом. Тихо споем и поклонимся.

…Хмельные, чумные, небритые, в ватниках и кирзачах, мы протиснулись в автобус, где юные девушки из ветеринарного техникума читали книжку про биохимию коровы. Мы начали к ним приставать. Они ответили, что для интимного контакта нам нужно хотя бы закончить первый курс того самого техникума.

Мы онемели от ярости, врачи без семи-десяти минут вечера. После войны.

Речь вернулась к нам лишь на вокзале: девушки тоже ехали в город.

Мы подсели к ним и ласково задали сугубо специальные гистологические-биохимические вопросы о стимуляции родов у крупного рогатого скота.

И девушки сразу ушли, покрасневшие, а мы позабыли о них, потому что напыщенных деревенских – и городских – дур, по одежке встречающих, полно, а нас впереди ждали многие более важные дела.

13. Новолисино

Конечно, мы считали дни.

Из книжечки для записи ящиков мы устроили дембельский календарь. Отслужившие посмеются, но я им прощу. Там не два года, там месяц с хвостиком, но для Господа Бога что день, что Вечность.

Ничто нас не радовало: ни наглядная агитация с лозунгами вроде «Выпьешь чайку – позабудешь тоску». Ни газетный стенд со статьей про Израиль, который «применил оружие массового поражения – вакуумную бомбу, триста человек погибло». Нас не радовали даже почерневшие морковные поля, где нечего стало собирать. Один грузчик в черном гражданском пальто и вязаной шапке так и сидел на ящике, неизвестно зачем дожидаясь шассика, в одиночестве, под вороньем, посреди поля, неподвижно; накрапывал дождь, они не шевелились, похожие на те самые перевозные клозеты.

Бригад стало много, все перешли в грузчики, и Сахар совсем позабыл про нас с Поручиком.

Мы рвались домой. Мучимый ревностью и думая о покинутой подруге, которая по коровьему признанию кого-то там без меня подоила проказливой ручкой, я даже осмелился ворваться к начальству, к недодоктору Дровосекову, и попроситься в город.

– Почему рожу не бреешь? – спросил черный, жукообразный, высохший Дровосеков из-за стола.

– Бритва не берет, напряжение слабое, – ответил я.

– А если отпущу в увольнение – что сделаешь?

– Пойду в здравпункт, – ответил я честно, твердо и глупо.

– Тогда не поедешь, – облегченно вздохнул Дровосеков, откидываясь на спинку стула.

Но последний день все-таки наступил: седьмое октября. В Новолисино! Нас посылают в Новолисино, а потом своим ходом – домой. Это по соседству, Новолисино. Грузить вагоны, состав. И все, и дальше – кто куда, на хер, да поживее.

Морозец, солнце, грузовички, октябрьский лесок! Железная дорога, бесконечный состав. В помощь прислали другого ранга рабов – солдатушек…

У тракториста Славы мы с Поручиком достали бутылку водки, и тот, непьющий, нас хорошо понял, и достал-купил, прикатил, вынул из-под тракторного сиденья, озираясь на пустоши. Мы догадывались, что сегодня нам не сделают уже ничего страшного.

Последняя запись в книжечке, крупно: 7 октября, ВАГОНЫ. И трижды подчеркнуто. 1982 год.

Мы долго грузили эти вагоны. Моркови-каротина было много, и мы впервые старались, что было сил, но вот управились, и отошли в сторонку, и к нам прилепился Андрюха в некогда женской шляпе-шапке, любитель сортирной любви.

Бутылка схоронилась в траве. «В густой траве пропадешь с головой. В тихий дом войдешь не стучась…»

.Мы не решались. Мы колебались. На нас не смотрели, мы были свободны, и все-таки отчаянно боялись выпить. Надо было спрятаться – куда? В лесок? Нет, стремно, за деревьями увидят, уж больно они прорежены…

Сортир! Вот же он, наполовину сгнивший, странно лесной и вдалеке от станции, построенный лешим, но все еще на ходу, стоит здесь зачем-то и для кого-то – туда, разумеется. На закуску у нас была пачка вафель.

Мы вручили Андрюхе бутылку и запустили первым как молодого.

Его долго не было.

Потом он вышел, кривясь и делая приглашающие жесты, дверь нараспашку. Об этом рассказано в другом месте, но не грех повторить из уважения к эстетике и экзотике.

Мы вошли.

Возле очка-дыры стояла початая бутыль. И рядом, возле дыры-очка, лежали распакованные, подъетые уже вафли.

А дальше? Всегда найдется любопытный, который спросит: а что было дальше? Дальше вафли полетели в дыру, я лично послал их туда пинком.

С бутылкой мы так поступить не посмели.

14. Сачок для трудолюбия

Нам ведь на протяжении срока так и не говорили, сколько осталось сидеть. Военная тайна, блядь! Врачебная. Клятва Гиппократа.

…Мы вернулись к баракам. Странно видеть демократический Бухенвальд, в котором фашистам наплевать, чем ты занят и по какую сторону колючей ограды ты находишься. Они делали вид, будто вообще нас не знают.

При мимолетных соприкосновениях с нами были отменно вежливы, все командиры.

Вроде бы будет автобус на Питер, а можно и самоходом, на поезде.

Но сначала нас посчитали нужным набить обедом. Доверху. До твердого нёба.

Мы ахнули. Посреди столовой высился огромный чан с тушеным мясом. Его, оказывается, все время было достаточно, этого мяса, но воровали усиленно всем колхозным и лагерным руководством и боялись, что украдут всё, но не успели, и вот теперь поспешно состряпали. Из чана торчала огромная разливательная ложка.

Каждый – грузчик, морковник, случайный прохожий – мог подходить и брать себе столько, сколько возжелает. Бесплатно. Без салатов. Это тебе не трактир «Ёлки-Палки». Выпьем за тех, кто командовал вротами, выпьем и ёб-поросён!…

В чане-котле скрывалась Гора мяса, потопленная Фудзияма. Мы наелись так, что не могли встать. Но мы все же поднялись и пошли, самоходом: Поручик, Андрюха – мой полуродственник – и я.

Мы отправились самоходом, поездом. День был, по-моему, выходной, и собралась толпа праздных гуляющих в Павловске – семей и туристов. Но мы никого не видели. Мы пили. Мы пили безостановочно все, что попадалось купить – на шоссе, в автобусе пили, в поезде. И нас не трогала никакая Дружина.

Потом Поручик потерялся, и мы с Андрюхой поехали ко мне.

Переходя Невский проспект я упал посреди него со своим довоенным чемоданом.

Старинная знакомая перед выходом близ Охтинского моста рассказывала потом, что видела нас. «Ты был в ватнике, шляпе и бороде. Рядом с тобой сидел какой-то мужик и упорно совал тебе бутылку водки. Ты отталкивал ее. А перед самым выходом ты вдруг ее выхватил, вцепился обеими руками и начал судорожно лить к себе в бороду, где рот, прямо из горлышка. Я побоялась к тебе подойти».

…Дома же, для родителей, как будто ничего и не произошло. Они сидели и мирно ужинали, работал телевизор, мама что-то шила. Ну, вернулись – и что? Почему в таком виде?

Ладно, молодые ищо. Пущай погуляют. Это потом мы состарились, и вид наш начал наводить ужас.

Андрюху положили на диван, и он заблевал весь пол жареной картошкой. А я, шатаясь, пошел сбривать бороду. Я изрезался до того, что уподобился Фредди Крюгеру, но бороду ликвидировал. Иногда, по сей день, я засыпаю с желанием оказаться посреди поля, в зоне бараков, в полном одиночестве, ночью, и все там спалить дотла. Но в зоне теперь, небось, уже какая-нибудь «Тойота».

…Прошел год, разгорелся 83-й.. Журналисты газеты «Смена», довольно смелой для приятно непродолжительной эпохи Юрия Владимировича Андропова, вняли отчаянным родительским письмам и увидели все: бараки, золоторотников, сачок во грядке. Они обнаглели и написали весьма критичную, хотя и неизбежно сдержанную статью о наших порядках под заголовком «Сачок для трудолюбия». Случился резонанс.

Собрался общеинститутский комсомольский шабаш, куда и меня делегировали, как ветерана; будущий врач-убийца, я пошел. Выступил холеный вожак, уже переросший свой «Гитлерюгенд». Он обратил наше внимание на клеветническую статью. Он напомнил нам о каком-то сраном июньском указе пленума по фамилии Андропов, где говорилось о надобности крепить и крепчать дисциплину. Поэтому сачок останется, а журналистам достанется. Так будет и впредь, пообещал вожак.

Впредь будет иначе, но тоже по-своему занимательно.

© сентябрь 2007

Карлики в Лилипутии
Европейский дневник

…Итак, мы отъезжаем. Отлетаем.

В том смысле, что в вашем обществе; сами-то мы давно прилетели обратно.

Ну, да! Оглянешься вокруг, так складывается впечатление, что мои соотечественники если уж не живут за границей, то ездят туда настолько уверенно, что вовсе не возвращаются. То тебе Япония, то тебе дом родной Амстердам, или в Венецию прошвырнуться небрежно; Таиланд какой-нибудь смешно обсуждать, там не был ленивый; Кения нарисовывается, всякий Китай – короче говоря, Европой никого не то что не удивишь, но даже и говорить о ней как-то неловко.

Но мне-то она в диковину. Мне даже Америка ближе, хотя прошло 15 лет с тех пор, как я отважился пересечь океан туда и обратно; что же касается фирменной парижской башни, то мы познакомились еще раньше, я уже позабыл, какие чувства под этим дубом испытывал, подъедая основы – советский «Завтрак туриста» из железной баночки.

И потому я настраиваюсь иметь незамутненный и пристальный взгляд.

И сразу же замечаю, что начал с досадной оплошности: несогласованности времен. Все потому, что предисловия пишутся в последнюю очередь, будучи заключениями.

Ну и черт с ними!

Эффект присутствия, мне кажется, дороже.

1. Полет

Должен ли я говорить по-немецки?

Ознакомившись с моей версией языка Гете, Шиллера и Гейдриха, дочка запретила мне раскрывать рот. Услышав мой разговорный английский, она и его запретила.

– Только попробуй, – сказала она.

Когда-то я прилично знал оба наречия, но все забыл, потому что мне не с кем разговаривать.

Мы летели в Берлин самоходом и самолетом дожидаться автобуса от компании «Гулливер», чтобы присоединиться к смешанной компании разного люда, катившего туда же через Брест и Польшу, а дальше ехать в упорядоченном экскурсионном сопровождении на Британские острова. Я не люблю летать, ибо жизнь и без того полна опасностей, чтобы их множить, но Брест и поезд до него почему-то заранее возбудили во мне еще большее отторжение.

– Нужно ли при посадке хлопать пилоту? – спросила дочка.

Я задумался.

– Мнения разные. Но знаешь, к пилоту я все же испытываю большую признательность, чем к тем, кому аплодируешь ты…

В аэропорту произошло загадочное событие. Пограничники приказали нам разуться, снять куртки, вынуть ремни, положить все в большую потребительскую корзину и разрешить ей уехать в местный коллайдер. На выходе выяснилось, что из корзины исчезли мои три рубля мелочью, специально мною вынутые и положенные сверху. Мздоимство таможенных аппаратов не знает границ.

Между прочим, я разработал хитрую систему хранения денег. Мне предлагали вшить в трусы кармашек, но я ничего вшивать не стал, мне не везет на трусы с карманами, я уже потерял плавки со специальным элегантным кармашком на молнии. Вместо денежно-накопительных трусов я взял с собой четыре журнала «Петербургский Телезритель», сложил их в папку, рассовал по журналам купюры, и затолкал в сумку, с которой даже ночами расставался неохотно. Журналы не кошелек, чтобы их с легкостью выудить. Сумка не маленькая, ее так просто не срезать, она висела на мне, и я воображал, как меня настигает хищный мотоциклист, как хватается за ремень. Сорвать с меня сумку можно было только вместе с матерящимся торсом.

…Потом, в Эдинбурге, я едва не выбросил пару журналов с этими деньгами.

Знакомство с иностранцами началось непосредственно в зале ожидания. Инопланетян выдает преимущественно изумленное выражение лица с высоко вскинутыми бровями и полуоткрытым ртом. Это состояние взлета; встречается также целеустремленное серьезное выражение собственно полета и еще – посадки, когда губы поджимаются, а брови слегка сдвигаются. Под полетом и посадкой я разумею не фазы воздушного путешествия, но модальности обыденного существования. А в лицах моих земляков я наблюдаю, прежде всего, бесстрастность. Пытливость непредсказуема и коренится глубоко; коммуникация не числится даже в планах – основная наша беда, начало которой теряется в трясине столетий.

Тем не менее… пусть они немцы, а мы сядем первые!..

Моему вестибулярному аппарату не понравился перелет, хотя над облаками я немного успокоился. Создавалась иллюзия, будто я пролетаю над чем-то прочным и безмятежным, да еще на маленькой безымянной высоте. Любуясь белыми барашками, я неожиданно и всерьез задумался: видел ли я Гренландию, когда в свое время, в мое предыдущее странствие, парил над океаном? Была ли это Гренландия, или?… вопреки моей восторженной убежденности?…

Когда мы приземлились, мой словарный запас, к ужасу дочери, начал стремительно восстанавливаться.

Летчикам я аплодировал уже по-немецки.

2. Берлин

Попробуйте догадаться, какое место нам полюбилось в Берлине превыше всего и даже über Alles.

Правильно: то, что соседствовало с нашей гостиницей, именно – Александрплатц. По непонятной случайности, там скопились нужные ребенку магазины. Странное стечение обстоятельств. Еще более странно то, что такая же история повторялась во всех городах.

Но это раскрылось не сразу, сначала мы явились на поселение.

Моментально случился Орднунг, то бишь немецкий порядок. Нас ждали, но не собирались пускать; в номера дозволялось проследовать лишь после четырнадцати ноль-ноль. То есть не ноль, а теперь уже оу-оу, как подсказала мне дочка, превратившаяся от моей лексики в свирепо шипящего гуся, которым и оставалась на протяжении всего странствия.

Мы сели ждать.

За конторкой резвился немецкий молодой человек, одетый причудливо: не то жилет на нем был зеленый, а рубашка – черная, не то наоборот; я запамятовал. Он держался развязно, подмигивал, и мой ребенок немедленно воспылал к нему антипатией настолько лютой, что она переросла в свою противоположность. Прибывали разные иностранцы, в том числе немецкие. Вошел старичок с легоньким рюкзачком и в шортах; за ним плелась его согбенная седая фрау с огромным заплечным мешком и двумя внушительными чемоданами. Картина выглядела естественнее некуда.

Не выдержав ожидания, мы пошли погулять. Александрплатц караулила нас, богатая магазинами, при виде которых дочура завизжала, как резаная; я погладил сумку, в которой хранились журналы, фаршированные купюрами, и похвалил себя за идею сообщить постепенность удовольствию потребления. К счастью, день выдался воскресный, и все это великолепие держали под замком. Вообще, там, в Европе, не очень любят перерабатывать, никто этим особенно не заморачивается. Вот поесть – это совсем другое дело; но ребенок мне мстил и не позволил купить уличную полуметровую колбасу для употребления на месте.

…Мне нелегко похвалить Берлин, так как от него по известным причинам ничего не осталось. Впрочем, с тем же основанием и порицать его не за что. Александрплатц мало чем отличалась от питерской, скажем, площади Карла Фаберже, что раскатана при метро «Ладожская». Правда, там господствовала какая-то странная ароматическая атмосфера. В воздухе разливалось нечто гигиеническое, от чего мнилось, будто все вымылись Туалетным Утенком и совершают променады. И все мне поначалу виделось плавным, политкорректно-невесомым; лифт дзынькал еле слышно, и все остальное – так же, даже колокола и часы; даже нетбук мой, купленный на проспекте Стачек, звучал там иначе в составе слаженного, крайне осмотрительного хора, подтягивал, оказавшись среди себе подобных. Не находилось ничего основательного, чтобы врезало по ушам, чтобы пришлось наподдать ногой, подпереть, задвинуть и забить, вспахать сохой и поднять пластом; сплошная – в основном, кинестетическая – недостаточность. Мы прошли чуть дальше и наткнулись на пьяного человека, который лежал вполне родной – правда, он выпил что-то неимоверно дорогое по нашим меркам, судя по элегантной пустой бутылочке, какое-то виски, а в остальном все то же, и трусы, и непринужденная поза. Там же, на экспозиции в честь падения Стены, я с удовольствием прочел надпись из числа градообразующих: Neues Denken – Neues Handeln, то есть Новое Мышление – Новый Метод, из чего сделал вывод, что вся эта история и вправду пошла им на пользу гораздо больше, чем нам.

Мы вернулись в отель, получили ключ – умышленно ни секундой позже оу-оу, и Германский Орднунг закончился. Точнее, я сразу же столкнулся с непостижимым для меня представлением об Орднунге, в согласии с которым администрация, не имея вайфая, зачем-то заблокировала на своем аппарате собаку-клавишу, причем сознательно, имея некие обоснования, в которых я не разобрался; они наивно полагали, что я без этого не сумею залезть к себе в почту; смешные люди. Потом мы спросили Каффе-Машину, и нам ее пообещали, но мы ее не дождались. Зная, что нам не придется задерживаться в этой стране, мы не особенно огорчились и даже сменили малый наш гнев на милость, когда выяснили, что животные в Берлинском зоопарке живут, пожалуй, получше многих наших соотечественников.

3. Автобус

Да, мы дождались его, и он приехал, пока мы пропитывались Ortgeist und Zeitgeist; приехал тайком и встал на стоянку, незамеченный нами; большой и белый, подобный ездовому киту, оснащенный телевизорами, чайником и наклейкой «СССР» над бампером и под номером, плюс красный флажок того же бессмертного государства (это многое объясняло, как выяснилось очень быстро); он притаился в тени, и мы его не сразу заметили. Утром, выйдя к нему с вещами, мы испытали нешуточное удовольствие, когда водитель приветствовал нас по-русски. Гутенморгены успели нам надоесть.

Я не люблю экскурсии и не могу судить дочуру за наследование этого моего признака. Я все забываю. Между моими ушами мгновенно образуется сквозной проход, без изгибов и рукавов. Дочура, правда, предпочитает взамен независимый стиль с уклоном в потребление; лекций не жалует, и наших туристов тоже.

– Посмотрите на то, посмотрите на это, – ныла отроковица. – Так и будет в автобусе?

Так и было. Ребенок, видя, что сбываются худшие опасения, демонстративно вынул наушники с записями людей, которых предпочитал пилотам в смысле аплодисментов.

…Салон постепенно заполнялся пассажирами.

Итак, представляю первую партию, выборочно, не всех; вторая добавилась в Лондоне.

Фотограф. Я назвал Фотографом пухлого профессионального путешественника, пингвиновидного сильно; он был душой компании, в его паспорте не осталось живого места от штампов и виз; он не сказать, чтобы изящно, зато весьма свободно и беззаботно изъяснялся на языках (так ему казалось); рассказывал анекдоты мезозойских времен – большими блоками, выливал их, считая откровениями: про Ватсона и Холмса, овсянку, сексуально недостаточных лордов; он не расставался с цифровой мыльницей, фотографируя все подряд, из окна автобуса, каждый столб, все поля, любые холмы; он вел тетрадочку, где отмечал время фотосъемки, чтобы не спутать потом германскую возвышенность с нидерландской. Впрочем, нидерландских возвышенностей не бывает. Он питался панорамами, поглощал их, приобретал, благо было уплочено; Европа задолжала ему овец, коров, черепичные крыши, мельницы, многоэтажки, соборы и палисадники. В салоне он кушал украдкой, из лоточка, воровато зыркая – когда соседка дремала.

Уточка имела вид востроносой уточки в очках – возможно, чуть более востроносой, чем уточка; в свои зрелые годы она ходила в чем-то несуразном, которое я не знаю, как назвать; но дочура знала, и приходила в неистовство не то от леггинсов, не то от слаксов; воздушность и прозрачность одеяний не соответствовала статусу Уточки; Уточка любила фотографироваться на фоне памятников и клевать, всякую мелочь, везде, понемножку; она все больше помалкивала, предоставляя разговаривать своей новой приятельнице Барби.

Барби было за пятьдесят. Крашеный башенный кок; пронзительно розовая курточка, готически черная колокольная юбка с кружевами на плотоядном заду; стоптанные туфли; хронически обиженное выражение лица; смех при выходе в туалет, когда автобус останавливался специально; фантастический аппетит, свидетелями которого мы стали при шведском столе.

– Бухгалтерия, – пробормотал я, изучая Уточку и Барби.

– Откуда ты знаешь? – вскинулась доча.

Я вздохнул:

– Знаю.

Вскоре выяснилось, что Барби работает экономистом в поликлинике.

– Как ты догадался? – недоумевал ребенок.

Я загадочно улыбался.

Евробабушка напоминала любознательную зверушку, одинаково интересовавшуюся голубем, подорожником и Вестминстерским аббатством. Она не понимала ни одного иностранного слова, у нее не было телефона, она могла потеряться, ибо обнаруживала склонность к возрастному бродяжничеству – что потом и случилось; она записывала в тетрадочку все лекции, слово в слово (поначалу, потом перестала).

Кроссвордистка дружила с Фотографом и знала все обо всем; разбиралась во всех вопросах, отдавая предпочтение педагогике и бытовой психологии, а также приусадебному хозяйству и курсам валют; не лишенная назидательности, она позволяла себе выступать с наставлениями и поучениями; особенно ее раздражал мой беломор, который нисколечко не задевал ее на природе, в условиях меня, стоявшего в сторонке; однако она полагала, что я подаю плохой пример дочери – раз, и распространяю пагубные психологические миазмы вообще – это два. Я возражал, доказывая, что пример мой очень полезен, и дочь благодаря мне ненавидит не только беломор, но и водку.

– Что посоветуешь сделать еще, чтобы потом не делала ты? – спросил я у ребенка.

Но Кроссвордистка, являвшаяся говорильной машиной, не умолкала; ее хватило бы на кругосветное путешествие. Тем было много. Начала она, помню, с кредитных карточек и мирового заговора, а закончила квасом из ревеня с огорода.

Мы ограничивали наше общение с соотечественниками спокойной и вменяемой супружеской парой. Эти двое вели себя прилично и тихо, тогда как основная компания – нет, даже если не делала и не говорила ничего.