Читать книгу "Прощание с Гербалаевым. Житейские хроники"

Послание двадцать восьмое

Нынче со мной приключались знамения и знаки.

Путь на службу мне преградил железнодорожный состав. Прямо через проспект тянется убогая одноколейка, из греков в варяги. Черепашьими темпами перевозят разную дрянь.

И вот я застал этот момент.

Я стоял безопасно, но на всякий случай отошел, потому что был обременен важной посылочкой для столицы и нес ответственность. Про материальную не скажу, но моральную – точно. На меня медленно надвигалась цистерна с надписью «Растительное масло». В сочетании с рельсами это вызвало нехорошие ассоциации. Томясь в ожидании, я зачем-то вынул телефон, посмотрел на дисплей. Там почему-то выскочило имя: «Аня».

У меня немузыкальная фамилия, но я не стал испытывать судьбу дальше. Рванул через пути, спасся и какое-то время нервно курил.

…Авторское место сегодня порадовало.

За столиком сидел Автор в уличной одежде. Он ничего не продавал и не предлагал, у него не было ни одной книжки, он был непоправимо одинок. И занимался именно тем, чем только и пристало заниматься Автору. Он писал. В толстую тетрадь, исписанную наполовину. Некоторым людям негде трахаться, а некоторым негде писать. Куда податься? На Авторское место, конечно.

Писал и одиноко смеялся над своими недоступными мыслями.

Я стоял и следил за рождением шедевра.

Это и есть декаданс.

Послание двадцать девятое

Уже который день мимо меня проходит толстая баба с рожками.

Лицо серьезное, как у грамотной зверушки из мультфильма.

Рожки полосатые. Желтые, а полоски – черные. И что-то еще, какой-то дополнительный аксессуар той же расцветки, непонятного назначения. Не успеваю рассмотреть.

То ли она Пчела из Билайна, то ли наступающий новогодний Тигр.

Ну нацепила ты рожки – так и стой на месте. Зачем ты в них ходишь? К чему ты меня призываешь, во что втягиваешь?

Вообще, мне иногда хочется установить здесь скользкий шест с сапожками на верхушке, ибо Ярмарка.

…Стационарная представительская коммерция привела меня к следующему заключению. Клиент не любит, когда ему мешают созерцать и предлагают «сориентировать». Но он не любит и когда ты сидишь, занимаешься своим делом и созерцаешь, в свою очередь, его – в гробу. Требуется промежуточное состояние в режиме платежного терминала, который молчит и мигает надписью: «Вставьте купюру».

Ага, ждите.

– … У вас есть книга «Употребление буквы „ё“»?

– Пока нет, но пишется…

Послание тридцатое

Сдался.

Попитался в уличном кафе. Торговая тетка со мной говорила. Она все знает.

– Здравствуйте! Ну, что? Вчера за лепешкой ходили?

– За какой лепешкой? Я никуда не ходил.

– Ну, здрасьте. В кафе за углом. «Водолей».

– Я не ходил.

– Значит, позавчера.

– Я никуда не ходил!..

Отошел, начал питаться. Меня окружили птички, пришли котики, я пользовался успехом.

Потом позвонил босс.

– Леша! – сказал он. – Тут надо выставить новые книжки. У нас есть одна переводная, предполагается, что бестселлер…

И назвал что-то сложное, вроде как про султана или шаха.

– В общем, о том, как трахаться, – подвел черту Александр Николаевич.

– Отлично, – отозвался я осторожно. – Я и сам почитаю. Но у меня чемоданное настроение. Недолго мне тут осталось, судя по замыслам сменщика…

А проблема обозначилась отчетливо. Сменщик собирается брать власть и явно надеется обойтись без меня.

Если так, то мне осталось три дня. На Крупу падет ночь. Сменщик ничего хорошего не предложит. Он будет продавать историческую книгу «Сага о Кантакузиных-Сперанских».

– Кто ж ее купит? – спросил я.

– Представьте, купили, – развел он руками. – Пришел человек и вцепился в нее. Оказалось, что он Кантакузин.

Послание тридцать первое

Авторское Место было занято приветливой писательницей, уже в годах, но отчаянно молодящейся. Она без устали улыбалась. Была любезна до судороги, предупредительна, доброжелательна. Торговала книжкой собственного сочинения – какой-то очередной сказкой про волшебную палочку.

Мне было жаль ее. Она смахивала на фею, мимо которой ходят прибарахлившиеся Золушки.

Какая тут может быть Сказка про Волшебную Палочку?

Я мог бы убить ее примерно такой книгой: «Генеалогия Тыквенно-Каретных мастеров 18 века в Архиве градоначальника города Порхова, том второй, с воспоминаниями современников, комментариями и библиографией».

Я с ней немного побеседовал. Выяснилось, что она настолько не разбирается в бизнесе, что даже путает моего сменщика с Житинским, а меня вообще впервые видит. Ну о чем после этого можно говорить.

…У сменщика пропала большая черная книга про Нуриева за тысячу рублей.

– Я подозреваю, что у кого-то есть ключ, – признался он.

Мне почему-то не по себе.

Послание тридцать второе

Приехало руководство.

Идея продать эротический бестселлер никуда не исчезла. Она материализовалась в доставке книги «Сад благоуханный. Из наставлений арабской эротики».

Я раскрыл ее на первой попавшейся странице и прочел:

«Вскоре Муклама заметил, что она действительно теряет ясность мысли (…) он сказал ей: „Встань, подойди ко мне – и дай мне овладеть тобою. Этот шатер и был ведь приготовлен на такой случай“…»

«Девятнадцатый способ: «Эль кури (горб верблюда). Женщина, стоя, нагибается и кладет ладони на постель, подняв свою заднюю часть. А ты, стоя сзади, овладей ею… Если, стоя в этой позиции, ты выдернешь член свой из женщины, а она останется в прежнем положении, из ее лона может раздаться звук, подобный мычанию теленка…»

Я поставил эту книгу на самое видное место.

…Вот еще какое случилось дело: я продал книжку на 50 рублей дороже. Я просто забыл, сколько она стоит на самом деле. Сменщик приплясывал рядом. Когда покупатель ушел, я огорченно сказал:

– Надо же – и как это меня угораздило?

Сменщик назидательно поднял палец:

– Вы только что самостоятельно открыли еще один источник личного обогащения.

Послание тридцать третье, последнее

В числе «тридцать три» есть какая-то жертвенная законченность. И почему мне так кажется?

Наступил день, когда я подвожу итоги окончательно.

С завтрашнего дня мой сменщик возвращается к полновластному хозяйствованию на месте №24. А моя миссия завершена. Вообще-то я не прощаюсь, будущее непредсказуемо, и не исключено, что я еще появлюсь здесь под какой-нибудь другой вывеской.

Делили мы тут со сменщиком огромные деньги за какую-то виртуозную операцию.

– Так, – сказал он, морща лоб. – Я должен вам двадцать рублей.

– Тридцать, – уточнил я. – Да черт с ними! Мы уже в расчете.

– Вы мешаете мне быть честным, – строго заметил он, протягивая мне двадцать рублей. – И это правильно.

Я человек обучаемый. Оценив это, сменщик не исключает нашего дальнейшего сотрудничества в той или иной форме. Но это будет уже совсем другая история, а пока меня манят новые горизонты. Они размыты, и расписывать их преждевременно, однако рискну отметить, что там замаячило нечто удивительное.

Продавцом я, конечно, не сделался. Немного покривлялся в этой ипостаси. Был – и пропал; случайное завихрение жизни, ненадолго объединившее явления бытия, ранее не соприкасавшиеся.

…Любовался новеньким экспозиционным шкафом напротив моего места.

Его установили недавно, драили весь день. Я все гадал, что там будет.

Там – трехмерная картина в раме. Голограмма в буквальном смысле: женщина в лифчике и без трусов. То есть все зависит от угла зрения, какое-то время я упражнялся: подойдешь слева – в трусах, подойдешь справа – их нет. Ну, понятно, что с моей позиции виден только последний вариант.

Издательству «Геликон Плюс» не по плечу тягаться с этим шкафом.

Зато теперь оно располагает настоящими посланиями. Если босс задумает написать историю «Геликона», он сможет воспользоваться ими, как захочет и если захочет.

Попрощался со сменщиком. Он милый человек. Я оставил ему в подарок свою книжку.

Еще я переставил несколько ценников в его книжках и ушел.

«…Забывая цветы на сцене, мы расходимся по домам».

© ноябрь-декабрь 2009

Дружина
Документальное повествование

1. Повязка

Я пока не знаю, большой ли из этого получится цикл. Вряд ли очень большой. Но я не однажды писал об этом то там, то сям; все это как-то разбросано и разорвано, и кое в чем придется повторяться, ибо хочется цельности.

Как всегда.

Вроде как в те далекие годы, когда я собирал спичечные этикетки.

В общем, главным во всем этом деле оказалась повязка. Родители шили нам эти повязки целенаправленно, из квадратного кумача, на резиночках. Чтобы не приведи господь нам не взбрело в голову накощунствовать и обмотаться пионерским галстуком. Ведь фашисты за этот галстук расстреливали, а он у тебя словно из жопы – чем же ты не фашист?

Дружинником можно было сделаться с седьмого класса.

И сдержанно гнобить всех остальных, кто младше. Гнобить старших не приходило в голову никому, хотя бы на них повязки и не было.

Я свою помню очень хорошо: квадратная, плотненькая такая, пресловутые резиночки. Мама сшила. Тимуровцы зря рисовали свои делинквентные звездочки, да вязали слабоумные красные тряпочки. Тут красноармеец, там красноармеец… Везде красноармейцы! Им надо было шить и носить повязки… Чем впоследствии все и кончилось.

Нас строили поутру и разводили по постам в коридоры, где первые классы, вторые, третьи, четвертые… Чтобы на переменах мы там все мягко пресекали и не допускали.

Что мы и делали.

Честно говоря, я еще не очень понимал, что значит носить повязку.

И понял в одно мгновение.

Из конца коридора я увидел своего закадычного товарища, который целеустремленно куда-то маршировал, ни на кого не глядя. И на меня в том числе. Он что-то увидел или просто персонально обозначался.

Повязка накинула ему лет пятьдесят.

Это была не повязка, а нашивка за ранение в процессе родовой травмы.

Я как-то по-птичьи склонил голову, оценивая товарища в новом качестве. Не то, чтобы оно привело меня в восторг. Но я понял, что времена наступили серьезные. И сразу поставил к стене каких-то малышей, которые ехали друг за другом по полу, на пузе.

2. Незримый бой

Это, конечно, была никакая не дружина.

Это было приучение к мысли, что можно носить что-то такое на рукаве и применять по назначению.

А так мы в школе ничего особенного не делали. Вообще перестали эти повязки носить. Однако это чрезвычайно частое заблуждение: полагать, будто насчет тебя что-то там забыли, тогда как никто ничего не забывал и собирается использовать тебя на все восемнадцать с половиной сантиметров.

Что и выяснилось в Первом Медицинском институте – сразу же, с первого курса. Я даже не помню, каким образом вдруг оказался в этой дружине; туда, по-моему, записали всех подряд – как в колхозники и будущие лейтенантов военно-морского флота.

Мне кажется, что это вещи если не одного, то близкого порядка.

И я осознал, что в недалеком будущем соприкоснусь уже не с начальной школой, где бегают в силу неразвитости стрио-паллидарной системы, а с настоящими правонарушителями и преступниками.

Так оно и произошло.

Первый незримый бой состоялся в пивном баре «Янтарный» – а может, он был «Янтарь», сейчас там что-то уже совсем другое. Благодаря дружине мы узнали о существовании этого бара и стали его постоянными посетителями.

А без дружины, может быть, прошли бы и мимо. Хотя навряд ли. Прошли бы мы мимо, держи карман шире.

Я не знаю, в которую комсомольскую голову явилась удачная мысль направить нас секретными агентами в бар. Пришла, волнообразно и естественно, из посторонней, первичной головы – милицейской.

Нас разделили на пары, направили в бар, велели взять не больше двух кружек пива и следить.

За всем.

В основном, за фарцовщиками в сортире, но обращать внимание и на другие вещи: хулиганов, пьяных – особенно распивающих то, чего в баре не подают.

Мы с напарником напряглись, глаза у нас стали стеклянные. Повязок не было, повязки прятались под плащами. Беззащитные, на горьковском дне, мы до того охуели, что и в самом деле взяли всего лишь по две кружке мочевины и наборчик: ломтики скумбрии («хвостик») и три сушки.

Это тогда.

И сосали мочевину в полном безмолвии, наблюдая за посетителями.

А те сидели себе и ничего такого не делали. То есть случалось, что кто-то что-то вдруг гаркнет от переполненности мочевиной, но тем и кончалось.

Мы уже почти все допили, не смея заказать еще, когда к нам подошел старший. Он еле стоял на ногах.

– У меня рацию не очень видно, ребята? – спросил он, заваливаясь латерально.

Ширинка у него была расстегнута.

– Да вы идите, идите, – махнул он рукой.

В тот черный день серьезные бандиты предпочли какой-то другой бар.

3. Структура

Дружина Первого Ленинградского Медицинского института слыла самой свирепой на Петроградской стороне. О ней ходила чудовищная молва.

Хотя там были и другие институты – химико-фармацевтический, ЛЭТИ, да мало ли какие еще. Но мы почему-то возглавили это движение.

Наверное, по той же причине, что наши капустники считались самыми веселыми.

Патрулирование в баре, описанное выше, оказалось редкостью и роскошью.

Обыденность явилась двумя полужопиями: патрулирование уличное и заседание в вытрезвителе в качестве понятых.

Поэтому в следующий раз мы всей толпой отправились уже не в бар, а в участок, типичное РУВД близ Тучкова моста, во дворике-колодце, куда легко и просто было волочь, и которым, по слухам, командовал отчаянный человек, сорвиголова, Жеглов и д’Артаньян в одном лице. Этот человек лично брал алкоголика, затеявшего ружейную стрельбу из родного окна. Он стрелял не то по прохожим, не то в самую жизнь, и предводитель РУВД его взял.

Мы осознали серьезность соседства.

По-моему, я так никогда и не увидел этого человека.

Мы были совсем молодые, и нам, конечно, хотелось всячески развлекаться, а потому мы все ценили разного рода «острые» моменты, а в глубине души даже хотели их, притягивали. Я думаю, что в дальнейшем каждый из нас так или иначе поплатился за это.

Я точно знаю это насчет себя самого.

И эти острые моменты возникали; при патрулировании, случалось, мы создавали их сами, а в вытрезвителе… Ну, об этом тоже будет подробнее, потом. Одно могу сказать: в те годы трезвак был местом куда покруче, чем нынче, когда и статуса-то у него правового нет. Сейчас он чем опасен? деньги отнимут, какие есть, да пиздюлей дадут, если найдет соответствующий стих. А раньше… раньше мы действительно расписывались за разные суммы, никто ничего при нас не крал и все возвращали – за исключением штрафа, естественно, когда находилось, из чего его высосать.

И на работу могли написать, и писали, а там уж как ляжет карта.

Это теперь на меня писать некуда.

4. Базовые потребности

РУВД – в дальнейшем «участок» – являло собой обыкновенное РУВД.

То есть специальное философское место, где вопрос о том, кто ты есть – тварь дрожащая или имеешь право – отваливался уже на пороге, как гангренозный член.

Сердце участника – обезьянник. Это вообще очень нужное помещение, предусмотренное не только в участке, но и в больнице. Я, например, по дороге в приемный покой неизменно заглядывал в зарешеченное окошечко: и кто-то там спит?

В нашем участке обезьянник, насколько я помню, был то ли без двери, то ли она не запиралась, потому что напротив, на лавочке, всегда были мы.

И мы следили за теми, кто в обезьяннике, а их потребности сводились к трем общечеловеческим: 1) Ну, отпустите, мужики! 2) Пусти поссать 3) Дай закурить.

Так что Кырла Мырла сильно заблуждался насчет этих потребностей – есть там, одеваться. Ну, пить – это ладно, без этого не обойтись, но это, скорее, не сама потребность, а предпосылка для проявления трех главных: выпустить, поссать и покурить.

Короткий коридорчик упирался в дежурное помещение. Там не было ничего интересного. Зачастую и милиционера-то не было, он занимался чем-то своим на втором этаже, а сидел там старший отряда и его опричники. То бишь мы.

На столе лежали инструкции с описанием безобразий и образцы протоколов.

Надо же объяснить, почему коммунизм вдруг временно оказался не в состоянии удовлетворить основные человеческие потребности – выпустить, пустить поссать и дать закурить.

Запрещалось, к примеру, мешать проходу граждан. Запрещалось сбрасывание из окон и с балконов предметов на граждан. И так далее. Эти граждане виделись длинным, членистоногим, заслуженно шагающим существом, проходу которого мешают и на которое с балкона сбрасывают предметы.

И, соответственно, образец: гр. К., доставлен в связи с тем, что находился в нетрезвом состоянии на улице Щорса и мешал проходу граждан (там, вообще говоря, довольно безлюдно).

Гражданин Ж., обнаружен спящим на скамейке в скверике по адресу… тыр-дыр-дыр… – очевидно, мешал проходу граждан.

И так далее.

С этими безупречными рекомендациями гражданина, опрометчиво попершего против беспечных граждан, охотно принимали в любой приличный трезвак.

Гражданин спавший, гражданин мешавший и гражданин бросавший бродили по обезьяннику, растолковывая нам основные общечеловеческие потребности, а потом приезжала хмелеуборочная машина, и мы расставались.

Во дворе прямо перед участком предусмотрительно стоял пивной ларек, и если обезьянник надолго пустел, мы забирали публику прямо из очереди.

5. Забавы

Мы не любили скучных пьяных, мы любили веселых и разухабистых, а также хитрых, агрессивных и недовольных.

Потому что агрессивного пьяного можно было повалить, связать «ласточкой» и класть ему на лицо разные вещи – например, половую тряпку.

Я не валил и не клал.

Но я стоял и смотрел.

Мне не было ни весело, ни смешно, но я ощущал малопонятный до сих пор внутренний подъем. Не исключено, что влияла энергетика стаи.

Но иногда удавалось и посмеяться.

Один мужичок потихоньку вышел из обезьянника и так вот запросто, якобы свой, присел на лавочку рядом с нами. Мы не препятствовали ему, мы перемигивались. Мы дали ему закурить, частично удовлетворив базовую потребность.

Мужичок был не особенно пьян. Он немножко поговорил за жизнь, получая от нас односложные, лаконичные ответы: мы поощряли его, приглашали продолжить.

– Да, дела, – сказал мужичок, упершись руками в колени и глядя на хитроумно покинутый обезьянник, где тосковали его товарищи по несчастью.

Он решил, что достаточно потолковал с нами и наладил контакт.

– Ну, я пошел, – вздохнул он с искренним сожалением и медленно направился к выходу.

Давясь от хохота, мой сокурсник Витя Ветлицкий, проговорил ему в спину:

– Мужик! Эй, мужик, ты куда же это пошел?

– А я здесь, я ничего, – испуганно забормотал тот и даже вернулся в обезьянник, а скоро его увезла хмелеуборочная машина.

Витя Ветлицкий был одним из тех, кто годы спустя поплатился за это. Может быть, и за другое, но я человек мистический и склонен усматривать связи там, где их, возможно, и вовсе нет. Он сошел с ума.

Он стал зрелым доктором, заступил на дежурство и в четыре часа утра сошел с ума.

У него развилась настоящая клиническая депрессия – может быть, в составе шизофрении. Ему вдруг сделалось отчаянно тоскливо, и грустно, и страшно, и невыносимо.

Он вышел на инвалидность.

Я говорил с ним однажды: речь его звучала так, будто он полушепотом рассказывал, тараща глаза, какую-то не очень страшную детскую сказочку про зверушек.

«Его унесло в детство», – задумчиво сказала на это одна дама, любительница эзотерики.

6. Еще забавы

Да, попадались необычные люди.

Однажды доставили непонятно кого: здоровенный невменяемый парень в желтой расстегнутой рубахе, с мутным взором, но от него не пахло спиртным – наркоман! Тогда это была редкость и вообще одно лишь подозрение, но все сбежались смотреть. Не помню, куда его дели – туда же, наверное, куда всех.

А одного пузатого мужика забрали из очереди, как я уже говорил, к пивному ларьку, что бесперебойно работал напротив участка.

У этого мужика уже были в сетке две трехлитровые банки пива, и он все равно стоял в очереди, и вынул одну из банок, стал из нее тут же, на месте, у нас на глазах, пить, не дожидаясь окошечка, и мы, хохоча, взяли его вместе с пузом, выпученными от переполненности глазами и банками.

А были и другие забавы.

Об одной из них я вскользь рассказывал в цикле «Мемуриалки», но хорошо бы чуть подробнее. Одно и то же спустя какое-то время рассказывается иными словами. Иногда получается удачнее.

Я был в участке один – а может быть, нас оставалось двое или четверо.

Мужик был буйный и агрессивный, его заперли в обезьянник и любовались им сквозь решетку. Он всех проклинал и всем угрожал сиюминутной расправой.

Тут приехали представители высшего звена: сержант и некто в наряде Жеглова, то есть не в кителе, а в гражданском. Вероятно, у него был отгул, или он просто работал оперуполномоченным, косил под блатного и не светился.

Они открыли обезьянник и, не делая никаких предисловий, начали мужика бить.

Руками, ногами, всеми своими членами.

Мужик прикрывался руками – не шибко-то и поддатый, а скорее оскорбленный. Они же били его, молча, без вопросов, а мы наблюдали с лавочки. Я стоял, привалившись к стене.

Мужик перестал защищаться и перешел в наступление. Он бросился на сержанта и оторвал ему половину форменного галстука.

Милиционер пришел в неописуемую ярость.

Вдвоем со штатским – возможно, это и был тот самый герой-начальник, что брал уличного стрелка – повалили мужика на шконку так, чтобы одна рука выступала за край. И сломали ее единым надавливанием. Я хорошо слышал хруст. Тогда мужик перестал сопротивляться и начал протяжно выть, со слезами. Он выл безостановочно, пока его волокли не к хмелеуборочной машине, нет – к милицейскому газику.

Его взяли за руки и за ноги, раскачали и забросили внутрь, но промахнулись, и он ударился головой о покрасневший бортик. Тогда они подняли его и бросили уже правильно.

– Вот и хорошо, – сказал штатский, оценивающе глядя на куцый галстук товарища. – Эй, друг! Теперь ты сядешь на семь лет за сопротивление милиции, за нападение на нее…

Из газика вытекал монотонный вой.

Друзья закурили, погрузились в кабину и куда-то поехали.

А мы остались стоять.

– Не надо было залупаться, – сказал кто-то из наших.

Да, не надо было.

Залупа – интимный орган, и двигать шкурку при общении с властями никому не рекомендуется. Даже в обезьяннике, где это в зоологическом порядке вещей. Двигать шкурку – прерогатива Жеглова.