Читать книгу "Прощание с Гербалаевым. Житейские хроники"

4. Цепкие руки Родины

Итак, свой первый концлагерь я замотал. Как отец моего отчима, еврей, когда попал в немецкий плен. Всех раздели и стали высматривать обрезанных евреев. А Лев Борисович сдвинул оставшуюся шкурку очень сильно и ловко, и его не признали. Он не отлынивал от внутрипечного дела; он бежал и потом долго партизанил, так что не надо мне говорить о его врожденной этнической хитрости.

А после второго курса нам предложили: либо дружина, либо колхоз. Мы выбрали Дружину, и про нее я уже написал. И разумеется, нас обвели вокруг двадцать первого пальца – не обрезанного, к сожалению, под корень – и в тот же колхоз отправили, когда все пьяницы и хулиганы были обезврежены.

Я радостно поскакал в здравпункт с уже отлаженной и полюбившейся мне сказочкой про беспричинный плач, но там уже не было старенькой бабушки-невропатолога в маразме. Там сидел крепкий молодой человек, которого мой рассказ нисколько не тронул.

– Плач, говорите? Голова болит! Так мы же от этого и лечим! Физическим трудом и физкультурой!

Мало того, что отправил в колхоз, так еще и записал в основную физкультурную группу, а это караул, это заслуживает отдельного рассказа – да я уже писал, как бегом отрабатывал в мае лыжи, не сданные в марте. Один на стадионе, по шесть километров каждое утро, до уроков.

Так что я бодренько подхватил припрятанный было чемоданчик и положил туда все, что нужно, благо уже представлял, что мне понадобится. Я знал, что вторично мне фарт не выпадет и придется мотать срок от звонка до звонка. Я даже прихватил письменные принадлежности и книгу, благо уже тогда начинал писать, да еще рассчитывал почитать, но я не пописал и не почитал.

Лагерем заправляли полноценный доктор Назаров, недоделанный доктор Дровосеков и местная колхозная блядь в сапогах и цыганском платке, вся накрашенная, бригадир. Ну и опричники со старших курсов, это само собой понятно.

Меня положили едва ли не на те же нары, что в прошлый раз. Мне было труднее, чем в первый раз: ведь есть и минусы – народ давно перезнакомился и подружился, а я опять остался чуточку в стороне, как и положено аутисту.

Нам выдавали белье, ножи, рукавицы. Старшекурсники сновали по баракам и следили, не курит ли кто внутри и не пьет ли. Таких помешанных не нашлось.

…А поутру был подъем. Пока еще стоял сентябрь, и было довольно тепло, но шесть утра есть шесть утра. Подъем объявлялся посредством песни Пугачевой «Я вас спою еще на бис». Такие были у штаба вкусовые предпочтения. С тех пор я ненавижу эту песню.

Мы плелись, как вши на дезинсекцию, выстраивались, выслушивали нормы и всякую галиматью, потом шли в столовую. И в этот же – первый, считайте, день – мне снова, прямо в столовой, повезло. Мне повезло так крупно, что я поначалу даже не понял, что случилось, просто ноги сами согнали меня из-за стола и понесли под местного значения заборчик.

В столовую. Вошел красивый и статный молодой человек, в бороде и шляпе, курса с пятого-шестого, и нехотя объявил:

– Кто хочет в грузчики – собраться у забора…

Его фамилия была Сахар.

Ходили слухи, что он поебывает блядовитую бригадиршу. Это еще вопрос, кто кого… Короче говоря, моей особой заинтересовалась аристократия.

Через несколько минут у забора собралось человек пятнадцать, но Сахар троих-четверых отогнал, заявив, что покуда ему достаточно – грузить еще нечего. Меня оставили. И я угодил в элиту. Я мог забросить морковный нож, но только не в стену барака, и покуривать-поплевывать, следя, как обреченный люд строится, готовый выйти на бескрайние поля.

5. Золотая Рота

Грузчики считались особой кастой.

Они не резали морковь.

Им выделяли трактора-шассики, и они парами катались по полям, расшвыривая морковникам порожние «тройники»: ящик вставлен в ящик вставлены в ящик. Грузить пустые тройники в шассик – сплошное удовольствие.

Потом, конечно, приходилось грузить полные ящики, но и это было намного приятнее обряда морковного обрезания во славу Саваофа.

Мне и еще одному прохвосту, который впоследствии заработал кликуху Поручик и с которым мы сдружились на всю жизнь, дали шассик, которым управлял тракторист Слава. А нашим соседям-напарникам – другой шассик, с пухлым трактористом без имени, но с фамилией Жижмар.

Работы на первых порах было мало, и Сахар – в силу служебного долга – сурово бранил нас за безделье. Мы изображали напряженное ожидание порожнего шассика: когда же он приедет?

Потом грузчиками сделались почти все; поля опустели, морковь убрали… Но мы протолкнулись первыми. Я заважничал, начал отращивать рыжую бороду и носил шляпу.

Кормили нас в первую очередь и намного лучше других, морковников: давали больше мяса. Все мы работали в любую погоду, и сами-то еще могли отсидеться в штабелях, но вот морковники в накидках продолжали усердно стучать ножиками.

А в последнюю очередь запускали в столовую и кормили совсем других.

Отстающих.

Тех, кто не справлялся с нормой.

Я рассказал об одной песне, теперь расскажу еще об одной.

Перед отбоем всех этих вредителей и тунеядцев-туебней выстраивали на плацу. Бараки совместно со столовой и штабом образовывали плац.

И старшекурсники командовали запевать.

Песня начиналась так:

 
Не кочегары мы, не плотники – да,
Но сожалений горьких нет, как нет,
А мы сачки-золоторотники…
 

…Кому-то шлем там свой привет – вероятно, Рейгану.

Дальше они пели, что непременно исправятся и вернутся на правильный путь колхозного строительства.

Потом их отпускали отдыхать и спать, последними.

…Там, на тех участках морковных полей, где трудились золоторотники, старшекурсники втыкали Сачок.

Это означало: здесь работают сачки.

6. Задорные капустные песни

Достоевский в «Записках из мертвого дома» писал, как в острожном самодеятельном театре он со слезами убедился, что и здесь возможно жить!

Нас развлекали. Периодически.

Все те же командиры-старшекурсники, которые все, как один, участвовали в студенческих капустниках, и этими представлениями славился институт, и даже Питер.

И я однажды испытал похожее чувство, хотя был и буду далеко не Достоевский.

И здесь выживают! В тридцати километрах от дома!

А когда представление завершилось, выступающие возбужденно пообещали нам, что так будет и впредь! Будут, будут еще капустники.

Не было. Однократные гастроли.

Ненастным вечером нас загнали в сырой и душный барак. По-моему, в женский. Туда мы подбрасывали в окна мужские половые органы, искусно вырезанные из моркови.

И нас принялась развлекать профессиональная студенческая агитбригада с медицинским радикалом.

Сначала пели древнее, романтическое: «Между листьев – кровь заката, словно к ране там прижата с растопыренными пальцами рука…»

Потом показали клоуна-Карлушу с приемами каратэ: голова и руки от одного надсмотрщика, а ноги – от другого, который спрятался сзади. И накрылся простыней. Карлуша всех очень веселил.

Вообще всем было отрадно. Показалось, что и да! Проживем-таки, дотянем до октября! Неизвестно какого числа его.

Потом, разгулявшись, запели оптимистическое-универсальное, про велогонку, но всем же ясно, что про морковь:

 
Вперед не плача,
Давай, крути,
И ждет удача
Тебя в пути;
Не бойся пота,
Напор удвой,
Крути-работай,
И финиш твой, и финиш твой.
 

Потом уже неотвратимое и печальное, но тоже оптимистическое, врачебное:

 
Вот ты закончишь институт —
Тебя на Север отошлют,
На Юг, на Запад, на Восток,
Но ты не будешь одинок!
В лесу, в таежном лазарете
Ты вспомнишь курс веселый свой:
Первый, второй, и третий,
Четвертый, пятый, шестой.
 

Я вспоминал, хотя до лазарета не дошло… Поближе оказалось совсем не хуже.

…Мы покидали концерт крайне возбужденные.

На горизонте мигали неизменные огни.

Мы напевали про себя услышанное и думали: а все-таки неплохие они ребята, наши командиры.

…Капустная тема неспроста систематически обозначалась в нашей реальности. Одна дивчина ушла в самоволку по сильной любви. Сбежала. Такое случалось, но редко. Поздним вечером, боясь охраны, она решила не возвращаться в барак. И ночевала в мокром, холодном капустном поле – у нас росла и капуста. Отморозила себе все – почки, пузырь, придатки.

А потом в лагере начался вирусный гепатит от грязи. По всем канонам любой такой лагерь при первом же случае заболевания закрывают. На карантин.

Никто ничего никому не сказал и ничего не закрыли. Без каротина у государства медленно ехала крыша, в которую старый Альцгеймер из последних сил заколачивал ржавые, гнутые гвозди.

Это был лагерь от мединститута, позволю себе напомнить.

Хотя будем справедливыми: нас даже в баню возили пару раз за весь срок – один месяц и семь дней.

7. Павловский парк

За добросовестное разбрасывание ящиков и собирание оных в шассик нам с Поручиком выдали увольнение для прогулки в Павловский парк.

С нами пошли еще трое.

На КПП наши бумажки проверили, и вот мы на свободе. Бараки позади, колючка позади, дымится классическая высокая труба, а мы вышагиваем налегке к автобусной остановке.

Временное чувство свободы – чем бы это выразить? Оно слишком непродолжительно, чтобы врезаться в память прочной эмоцией. Да, отпустили; да, поехали в парк.

Именно туда, а не куда-нибудь. Но волка сколько не корми, а он принюхивается к магазину. И мы взяли там пару бутылок легкого сухого вина, на пятерых-то.

Дворцы и скульптуры нас мало интересовали; мы расселись на берегу речки, все скоренько выпили, зажевали чесноком и увидели милицейский мотоцикл. Он приближался к нам.

Еще недавно я был в Дружине, и вот теперь уже сам распивал в неположенном месте, мешая проходу несуществующих граждан. Сейчас нас заберут, оформят, доложат, вышвырнут, пригласят в ректорат, вернут документы; в военкомате нам выдадут новые, и мы вернемся двухсотым грузом продолжать обучение в качестве анатомических экспонатов.

Три наши малознакомые нам спутники бросились бежать кто куда – и сбежали.

Но мусорам хватило и нас с Поручиком. Мы были немедленно арестованы.

Их не интересовало распитие.

– Где удочки?! – орали они.

Оказалось, что здесь запрещено рыбачить, и они, стало быть, бдительно патрулируют в защиту осетров, карасей, ершей и карпов.

Удочек, естественно, не было. Это не наш профиль. Мы специализируемся в других грехопадениях. Не найдя ничего, нас послали на хер и отпустились.

Мы поспели в лагерь вовремя, ворвались в штаб, показали увольнительные документы. На милостиво кивнули. Мы пошли к выходу. И тут какая-то штабная сука, курса с шестого, белокурая бестия, заорала:

– А от кого это здесь шмонит? Кто тут пил?

Груз двести актуализировался заново.

Мы сделали очень умную вещь: выскочили из штаба, благо послать нас в армию могли и за кружку пива, трижды обежали вокруг лагеря, ворвались в свой барак.

Там мы стремительно переоделись – ватники, шляпы, брюки – прочь. Все новенькое, домашнее. И сели на нары друг против друга играть в шахматы. Мы, честно сказать, умели лишь двигать фигуры, но и тех не касались, а напряженно зависли над ними.

Начальство металось по баракам, разыскивая мятежников.

Нас не запомнили в лица, и мы оставались неузнанными. А в самом бараке стоял такой сложносоставной аромат, что разобрать, чем там и от кого пахнет, было никак нельзя.

Нас не нашли.

Но ходили еще и ночью, не лень им было, с фонарем, светили в лица, выискивали.

Удочки, блядь, ага.

8. Встречи и проводы

Здесь будет фрагментарный повтор, но куда без него – я предупреждал. Гармония требует.

К нам приезжали. И было очень нехорошо наблюдать, как они все потом уходят за колючую проволоку к автобусу, которого даже не видно за поворотом.

Нам привозили пищу.

Иногда заканчивалось довольно печально, потому что все это происходило близ КПП, да не каждого выпускали назад: а вдруг это свой, дезертир?

Про моих отчима и дядю так не подумали.

Перед отъездом я выпил полбутылки коньяка, спрятанного в баре.

А утром собрал вещички и уехал.

Через две недели матушка собрала мне передачку, полную сумку. С этой миссией она послала ко мне дядю и отчима – фигуры, о которых я тоже не раз писал. Под Павловск. «Сколько, мальчики, можно дома сидеть, да в шахматы играть?» (с водярой под подушкой). «Съездили бы хоть погулять в Павловск…» Дядя с отчимом не поверили своему счастью. Дядя с отчимом, ибо им дали денег, едва шагнули за порог, сразу стали решать, что купить на скудные сбережения: немножко водки или сразу много пива. Как-то они вышли из этого положения, и даже доехали до нашей зоны.

И вот я выхожу из барака, одичавший, заросший, исхудавший. Вижу: отделенные от меня колючей проволокой стоят дядя и отчим; отчим, человек тихий, только глядит укоризненно. Под ногами – сумка с колбасой. А дядя обрушился без предисловий:

– Мудак! Ты зачем коньяк жрал? Мать экстазничала – у нее, дескать, коньяк есть! Запомни, мудак, если жрешь – жри ВСЕ! Чтобы не было потом!… А то мать расстраиваешь! У нее и без того горя по самые яйца!…

После:

– И колбасу один не жри, а то морду набьют!

Как будто я смел. Ее почти один съел чеченец Дато, зато Поручик угостил меня пирогом, какого больше уже не мог съесть. Очень ласково присел рядом и начал настаивать.

Этих не тронули: слишком опасно.

А вот подруг моих тронули – вернее, тогдашнюю, любимую, которая приехала в паре со своей товаркой. Тронули специальные волки-сыскари, старшекурсники, дежурившие на остановке.

Моя покинутая гусенька простодушно покаялась – другого места и времени не нашла – скучая по мне, она надрачивала моему сопернику, который внимательно следил за ходом поршня ебусинками глаз.

– Ну… без тебя я… работала… – застенчиво созналась она в надежде, что я догадаюсь о сути работ. Я догадался, и меня переклинило на пару недель.

Так вот на обратном пути к автобусу их задержали как беглянок и доставили в штаб.

Впервые я пришел в неописуемую ярость и набросился на самого недодоктора Дровосекова, которого все мы, конечно, звали иначе. Покусились на святое! Задержали в Освенциме алмаз моей жизни, напугали, оскорбили…

Эмоции мои были настолько впечатляющими, что мне дали капель, а девушек немедленно отпустили.

А еще приезжали закосившие одногруппники, в том числе покойный друг-наркоман по прозвищу Братец. Он отслужил в армии, и все ему было мило и весело.

Я шутил, как мог:

– А гостинчика мне привез? Скажем, супчика?

Тот просекал мгновенно:

– Супчика?.. Хуюпчика!…

Мы были хронически голодны, и он это отлично понимал.

9. Любовь и морковь

Вот мне один благодарный читатель, про банные дни наши скорбные поузнавши, написал, что у них бывали совместные душевые помывки обоих полов, что порождало пикантность.

Я это так теперь и буду называть: пикантность.

У нас тоже были пикантности.

Как же без нее, без любви-то, в смешанном коллективе, да на свежайшем воздухе? А так. Поди полюбись, когда ни дверей тебе, ни даже занавесок, а только нары, нары и нары – купе на четыре шконки.

Трудно это.

Был среди нас один человек, мой, скажем, неродной родственник, делинквентная дубина, сама простота. Он ходил на дискотеку.

У нас была дискотека, иногда: зальчик размером с маленькую кухню. Людей там было как в метро на «Техноложке» в час пик. Не то что танцевать, а просто двигаться никак нельзя. Я туда не ходил. Но он в своем вытянутом свитере как-то перетаптывался и спокойно улыбался.

А после подошел к одной барышне и предложил:

– Пойдем поебемся.

Он был еще и в шляпе: отчим ему привез по случаю холодов женскую серую шляпу с обрезанными полями, и получилась душевнобольная шапка, которая его полностью устраивала. Звали его Андрюхой.

Барышня спросила только:

– А где же?

На улице холодно.

– Да в сральнике.

И они пошли.

Так что и у нас была любовь, как в образцовых, веселых отрядах других институтов. В одном, правда, под Выборгом, нашелся человек, который через мужскую дыру перебирался по каким-то балкам в женскую и снизу смотрел, как оно происходит. Ну, изловили его и обошлись без психотерапии. И вразумление было куда эффективнее.

А вообще сортир у нас был презанятным местом.

В соседнем колхозе «Коммунар», где трудился мой друг – несостоявшийся провизор – сортир поделили на мужское и женское отделения. Диалог: «У меня хуй встал». Из-за перегородки: «А у меня пизда чешется». Любовь!

Иногда, между прочим, на поле бывало трудно без сортира, и приезжал спецтрактор с туалетом, который посреди поля и ставил: налево не пойдешь, направо не пойдешь, только вперед. Однажды мы заперли там особо вредного мелкого бригадира, уложили сортир дверью в землю и вертели по-против часовой стрелки, всем показывая сквозь дырявую крышу, как ему там замечательно..

В нашем колхозе в сортир запрещалось ходить после отбоя. Он был вне барака, а покидать барак запрещалось.

Но вот один покинул, зашел; отделение было на две персоны. Одна персона уже присутствовала: командир-старшекурсник. Сидел орлом, со спущенными штанами, и тут вошел нарушитель. После отбоя.

А тот еще не доделал. Но заревел:

– Стой! Как так? Фамилия! Отряд!

Лиходей спокойно помочился и молча вышел, а командир все сидел и призывал его из сортира покаяться, а потом вроде бы тоже ходил с фонарем по бараку, хотел опознать.

10. Ямы, карлики-командиры, циклодол и школьные друзья

Школьный дружок из химико-фармацевтического института, где он трудился в колхозе «Коммунар» и где тоже было не сладко, но либеральнее, чем у нас, припомнился очень кстати.

Звали его Мишей.

Еду я как-то один в кузове шассика – развалился, блаженствую один. Ящиков нет, даже Поручика нет, одни морковники повсюду трудятся. Не так уж мне и плохо становится, в зоне-то!

…Нам ведь придали в помощники еще одного третьего, первокурсника-стоматолога. Если о стоматологах лечебники писали на партах «стоматолухи – гниды беременные», то это точно про него, а не про остальных. Без этой, знаете, огульности без толерантности.

Он, толстый и румяный, просто щенок, обожал ломать ящики. Брал целые тройники – ящик в ящике в ящике – из штабеля и целиком подкладывал под колеса шассика.

Слышался дикий хруст, и даже молчаливый тракторист Слава начинал материться. А этот подпрыгивал, восторженно махал руками от причиненного ущерба, и восклицал:

– Огонь! Море огня!…

И вот еду я себе превольготно и замечаю вдруг, что справа по борту шассика несется какое-то мелкое существо в строительном шлеме. Присмотрелся: Миша!

Торопится по грязи-месиву, не поспевает, косолапит, улыбается во всю пасть.

Ну, вам трудно сейчас представить, как это – встретить среди унылого полутюремного говнища что-то или кого-то родного из детского прошлого.

Его, оказывается, отпустили, да хоть бы и на ночь. И он решил затусоваться. Мы и потусовались. Обнялись, облобызались, посетовали на сучью жизнь, да на сортирную любовь. Потом недоделанный фармацевт Миша достал пластинку таблеток и таинственным голосом сообщил, что это циклодол.

Я тогда в этом слабо разбирался.

– Зачем он?

– Глюки бывают, галики. Правда, потом отходняк может быть с утра, как после трехсот водяры.

Не желая отходняка, я отказался, и Миша все сожрал сам.

Он погулял по нашему лагерю: никто его не тронул – брали тех, кто выходил, а не тех, кто заруливал на территорию. Потом пришел к нам в барак, улегся на верхние свободные нары и начал спать. Потом рассказывал, что ничего такого не было: увидел карлика и какую-то яму. А рано утром ушел, уже после побудки. Как он сумел – одному Богу известно.

Все потянулись на зэковское построение под песню «Я вам спою еще на бис». Еще – уже – темно; холодно, никто не выспался, хочется жрать.

Миша не вышел.

Какой-то командир старшего курса пошел по бараку проверить: не кемарит ли кто. Вдруг выяснилось: кемарит! Да так, что не растолкать!

– Вставай!…

Миша, кулем лежавший, не отозвался.

– Подъем, кому сказано!

Миша, лежа на боку и отвернувшись:

– Да пошел ты на хуй.

Партайгеноссе вылетел пулей. А Миша неожиданно исчез.

Весь наш барак выстроили после завтрака в ряд; высокий штурмбанфюрер прохаживался взад и вперед и грозно спрашивал:

– Кто послал на хуй начальника отряда?

Все молчали.

Между прочим, многие знали, что чужака приволок с собой я. Это к вопросу о стукачах, которых – поговаривали – хватало.

…Миша тем временем уже шагал проселочной дорогой в свой демократический «Коммунар» – вероятно, воображая себе яму, куда он хуем заколачивает карлика-командира.

Он еще в пятом классе пытался трахнуться со щелью в полу.

11. СестриТца

Не могу сказать, что грузчики трудились до седьмого пота.

Бывали, конечно, деньки, но в основном… Мы с Поручиком (третьего по нашему настоянию забрали) отправляли либо нагруженный морковкой ящик, либо пустой шассик с одним только Славой, и сидели, прикинувшись ветошью.

Ковбойская шляпа строгого Сахара была видна издалека.

Укрыться от него, однако, было очень нелегко. Он сделал нам внушение; отъезд нагруженного шассика его не впечатлил. Наша ценность как грузчиков упала довольно низко, ибо таких, повторяю, стало довольно много, а моркови – меньше. Поля чернели, и над ними кружило воронье.

Кроме того, прибавилось еще одно чудище: «Пена». Этот страшный машинно-тракторный механизм шел как-то хитро, утрамбовывая высосанную борозду, а по бокам у него были закреплены контейнеры, куда морковники сваливали морковь. Эти «Пены» разъезжали по нашим земным-земельным полям, как марсианские захватчики моркови.

С центральной борозды морковь кидали в «Пену», а та утюжила боковые. Была даже шутка: пустить по центральной «Пену».

Сахар сказал, что выгонит нас: переведет на норму. То есть на морковь. Это было наказанием. Он велел нам вести учет погруженных ящиков.

Мы завели тетрадочку и отмечали каждую ходку. Она до сих пор где-то хранится у меня. Но бывали и странности. Ковбойские аксессуары странно действуют на людей – посмотрите на Буша-старшего. Однажды мы сидели и страдали херней, а Сахар вырос, как из-под земли, и похвалил нас. Это было отмечено отдельной записью.

А однажды Слава и Жижмар загнали шассики на какую-то среднерусскую возвышенность, где нас не могли отыскать ни сахар, ни соль, и полдня трепались о всякой всячине, предоставив нас самим себе. Мы соорудили из морковин половой орган и положили на борт шассика Жижмара так, будто тот выглядывает из-за бортика и сильно интересуется. Жижмар метнул этот орган в нас.

К нашему изумлению, оба всегда были трезвые.

А еще однажды мы с поручиком спрятались в крохотной роще, опять-таки посреди поля, и там был сельский микропогост. Нам запомнился крест с самодельными стихами:

 
Смирно птицы зерна клюйте,
Тихо птицы, не шумите,
Сдесь под етим под кустом
Спит сестритца кребким сном
 

Мы сняли шляпы, попятились – не без веселости некоторой, врожденной и гадкой – и попытались испечь поминальную картошку в истлевшем прахе сестритцы – ну, чуть поодаль, чтобы не нарушать кребкого сна; вот куда надо возить зарубежных гостей, а не в музеи.