Текст книги "Быстрая Молния"
![](/books_files/covers/thumbs_240/bystraya-molniya-40070.jpg)
Автор книги: Джеймс Кервуд
Жанр: Исторические приключения, Приключения
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 3 (всего у книги 13 страниц) [доступный отрывок для чтения: 4 страниц]
Если бы Пеллетье и О'Коннор видели их в этот момент, благородство и величие этих диких существ, несомненно, произвели бы на них неизгладимое впечатление. Если бы их глаза были глазами Ау, знахаря и шамана из стойбища Топека, то Ау поклялся бы всеми богами, что видел величайших на всем Севере дьяволов, мчавшихся по своим неприглядным делам. Высотой в холке оба гигантских зверя были одинаковы, дюйм в дюйм. По длине Мистик превосходил Быструю Молнию, однако по размерам челюстей и груди Быстрая Молния восполнял этот недостаток, так что в драке трудно было бы отдать предпочтение кому-либо из них. Но у Мистика в голове было много такого, чему Быстрой Молнии предстояло еще научиться. Ибо Мистик прокладывал свой жизненный путь в борьбе с миром белого человека. Его правая передняя лапа была деформирована укусом железных челюстей капкана. Он чуть не умер в страшных мучениях от сжигавшей его внутренности отравленной приманки. Он познал смертельную опасность западней и ловушек, и больше всего на свете он боялся белого человека.
Поэтому, когда они приблизились на достаточно близкое расстояние, чтобы запах хижины на краю ледниковой расселины коснулся их чувствительных ноздрей, Мистик рванулся назад, настороженно лязгнув зубами. Шерсть на загривке у него встала дыбом, уши прижались, и он закружил по ветру, но уже не гордо выпрямившись, а крадучись, с опаской и осторожностью преследователя и преследуемого. Быстрая Молния смотрел на окно. Нынче ночью в нем не было света, и в воздухе не пахло дымом. Он подошел ближе и услыхал за собой зловещий предостерегающий вой Мистика. Осторожно обойдя хижину, он тщательно исследовал все оттенки запахов, приносимые ветром. Запахи эти давно остыли. Совсем немного времени понадобилось ему, чтобы убедиться в том, что жизнь, свет и дым покинули это место. Хижина была мертва. Трепетное возбуждение, призывавшее сюда Быструю Молнию, покинуло его, и он отважно подошел к окну, ближе, чем когда-либо прежде. Здесь он уселся на снег и устремил взгляд туда, где он прежде наблюдал сияние маленького желтого солнца. В сотне ярдов позади него сидел Мистик, и в эти несколько секунд их обоюдного молчания между ними пролегла бездна, более широкая, чем сама снежная пустыня. Ибо в душе Выстрой Молнии медленно росло неукротимое желание закинуть голову к небу и завыть перед этим окном пустой хижины, точно так же, как он был не в силах сдержаться и тогда, когда здесь горел свет. Мистик, услышав его вой, отполз еще дальше назад, потому что он различил в нем встревожившие его нотки, те самые, которые он слышал когда-то на юге в печальном и стонущем вое собак. Он отползал все дальше, двигаясь но широкой дуге, пока не достиг границы ледникового ущелья в шестистах футах от хижины; здесь наконец и присоединился к нему Быстрая Молния.
В течение многих недель расселина, словно глубокая колея, накапливала в себе нанесенные ветром снежные сугробы и местами была переполнена почти до краев. Там, где это случилось, искривленные и перекрученные ветви древесных вершин лежали, неуклюже распростершись на снежной поверхности, подобно нелепым и уродливым лапам застывших в мучительной схватке чудовищ, погребенных внизу. В других местах проказы ветра оставили глубокие темные впадины, где совсем не было снега, и в эти провалы Мистик устремил взор своих глаз, пылающих, словно угли жаровни. Именно здесь, а не на открытых равнинах увидел он первую слабую надежду на добычу и бесшумной, крадущейся походкой лесного волка скользнул вниз, в самую темную и глубокую из всех впадин. Быстрая Молния последовал за ним. Он чувствовал, как у него над головой сомкнулась густая кровля из мохнатых сосновых и еловых лап. Сияние звезд померкло. Быстрая Молния двигался во мраке, который был ему не но нутру, и в этом мраке глаза Мистика светились красными и зелеными точками, когда тот оборачивался к нему. Дважды он слышал неподалеку щелканье могучих клювов полярных сов. Однажды Мистик совершил стремительный прыжок в сторону призрачной тени, которая пронеслась так близко над их головами, что они даже ощутили ее дыхание и услышали свистящий шорох крыльев. Из этой впадины они перебрались через огромный снежный занос в следующую и здесь также не обнаружили запаха дичи. После этого лидерство принял на себя Быстрая Молния. Он снова выкарабкался наверх, на равнину, и Мистик последовал за ним в сторону карликового леса, где несколько недель тому назад Быстрая Молния встречал множество больших белых зайцев.
Оба они уже не бежали. Усилия, с которыми они преодолевали рыхлые сугробы и непроходимый бурелом на дне снежных провалов, как нельзя лучше свидетельствовали об их слабости. Много часов тому назад они прошли через физические муки голода, но процесс голодного умирания продолжался и после стадии острых болей и терзающих мышечных спазм. Исчезла грызущая боль между ребрами. На ее место пришло все усиливающееся и подчас непреодолимое желание лечь. Недавно колдовские чары хижины побуждали Быструю Молнию напрягать остатки угасших сил. Теперь это был образ леса из кедров и сосен, выраставших не выше человеческого колена, и воображение Быстрой Молнии переполнялось танцующими видениями больших белых зайцев.
Они подошли к лесу и вошли в него. Большинство карликовых деревьев были погребены под снегом, полностью утонув в снежных заносах. Изредка попадались прогалины, где снег был начисто выметен ветром. За всю свою жизнь в густых и болотистых зарослях юга Мистик никогда не видел ничего, подобного этому нелепому уродливому лесу полярных широт. Его деревья, многим – из которых было по нескольку сотен лет, походили на распластанных осьминогов. Как некогда человек, преследуя свои корыстные цели, искусственно создавал людей-карликов, так и природа при помощи жестоких, пронизывающих холодов создала из можжевельников и кедров изуродованных и искалеченных горбунов. И здесь не пахло мясом. Исчезли даже маленькие белые лисички-песцы, которых так ненавидел Быстрая Молния. Голодная смерть наложила тяжелую костлявую лапу на карликовый лес так же, как и на окружающую равнину.
У Быстрой Молнии оставался один последний указующий и направляющий инстинкт – инстинкт, который гнал по снежной пустыне погибающую стаю. На месте прежних охот оставалось много костей. Теперь, кода мечты о белых зайцах исчезли, мясо перестало быть реальностью в его представлении о мире. Он видел кости. Он видел их, лежащие толстым слоем там, где когда-то снег обагрялся горячей кровью под невозмутимым сиянием звезд. Он бросился к ним, к спасительным костям, и Мистик – несокрушимый в своей вере, хотя его телесные силы постоянно угасали, – безропотно последовал за ним.
Спустя час они наткнулись на широкую тропу, по которой в шестой, и последний, раз Топек и Оле Джон со своим оленьим стадом проделали путь через открытую равнину. След был теплым, и воздух все еще был напоен густым запахом потных, горячих тел. Сердце Выстрой Молнии едва не выпрыгнуло из груди. На минуту он замер, весь дрожа от возбуждения. И Мистик дрожал рядом с ним. Все голодные вожделения вспыхнули в них с новой страстью, невыносимой и мучительной, как жажда в гибнущем от зноя человеке, перед которым возник мираж в виде текущей прохладной воды. Оба глубоко дышали и стояли неподвижно, пока их тела, словно механизмы, настраивающиеся на новую работу, накапливали энергию для последнего отчаянного рывка. Кровь быстрее заструилась в их жилах. Головы приподнялись. Изнуренные мышцы ног и плеч вновь окрепли, и позы их приобрели прежнюю живость, напряженность и готовность к действию. Они не только напали на след стада, но главное заключалось в том, что стадо находилось близко, почти рядом, и оба волка инстинктивно прислушивались, пытаясь уловить отдаленный топот копыт.
И тут Быстрая Молния сел посреди тропы, поднял к звездам большую темно-серую морду и послал в пустынные пространства страстный стонущий призыв стаи к охоте. И Мистик, усевшись рядом с ним, раскрыл огромную пасть и присоединил свой голос к этому призыву, так что они вдвоем распространили вдаль и вширь по безветренным равнинам оповещение о предстоящей охоте. С расстояния около мили пришел ответ. Еще один – с расстояния в две мили. Голос передавался один другому, пока застывший под мириадами звезд морозный мир не затрепетал от волнующего известия и изнуренные, с торчащими ребрами тени не начали торопливо сбегаться, как призраки из ночи, – голодная, дикая орда, безжалостная и не требующая жалости к себе, бич божий, гунны полярных широт, самые свирепые из всех бойцов за пищу во имя жизни.
И на этот раз путь, указанный им пустыми желудками, вел прямо в западню, устроенную белым человеком.
III
Там, где ранние атаки зимних бурь нагромоздили ледяные торосы на узкий перешеек между Северным проливом и Бухтой Нетопырей, находился тупик: огромная щель длиной в полмили между толстыми неровными стенами из плотно смерзшихся ледяных и снежных глыб, глубокая ледяная расселина с единственным проходом, западня, из которой был только один выход. У устья ширина ее достигала сотни ярдов, а в конце – менее двадцати.
В эту ловушку Топек с Оле Джоном и загнали своих оленей. Не единожды, но целых шесть раз прогоняли они стадо между ледяными стенами, и на шестой раз оставили оленей в своеобразной ледяной загородке посередине между входом в тупик и его противоположной стеной. План Пеллетье был прост и – если все пройдет гладко – абсолютно безотказен. Француз в своем воображении живо рисовал его успешное осуществление. По горячим следам оленей волки помчатся в тупик, и сотня охотников из своих укрытий у входа в расселину бросятся за ними, а возле ледяной загородки их будут ждать другие, чтобы защитить стадо Оле Джона от возможного ущерба. Стаю загонят в узкий конец тупика, и тут, по расчетам Пеллетье, и состоится грандиозная бойня.
Топек, выставив ухо из-под мехового капюшона, первым услыхал далекий ружейный выстрел, сигнализировавший о появлении волков. Мгновение спустя раздался второй выстрел, уже поближе, а за ним и третий – не далее мили от лагеря. И не успело замереть эхо этих выстрелов, как голоса Топека и Оле Джона уже громко повторяли быстрые команды Пеллетье и О'Коннора: Топек у входа в расщелину, а Оле Джон у оленьего загона. С первым находился Пеллетье, а с Оле Джоном – О'Коннор. В течение трех или четырех минут у устья и в центре ловушки происходила торопливая суета, пока охотники поудобнее устраивались в своих укрытиях; раздавалось приглушенное кудахтанье возбужденных эскимосских голосов, топот бегущих ног, треск раскалываемого льда и звон оружия. Затем наступила глубокая напряженная тишина.
В тупике царило мертвое спокойствие. Пеллетье дрожал в своих меховых одеждах, несмотря на то что кровь в тревожном ожидании горячо пульсировала в его жилах. Издалека до него донесся едва различимый, словно дуновение ветерка, скулящий голодный вой – отдаленный голос волчьей стаи. На неуловимую долю секунды сердце его защемило от этого звука, и он почувствовал угрызения совести и… сожаление. Подобно волку, француз сам всю жизнь боролся с тяготами и невзгодами Севера. «Волчья драка», – частенько говаривал он, когда ему предстояло выполнить тяжелое и рискованное задание. И теперь, в минуту торжества, мосле осуществления всех его замыслов и усилий, ему вдруг пришла в голову мысль о бесчестности его затеи. То, что он задумал, не было борьбой. Это не было даже состязанием в хитрости. Это было избиение голодных существ, которых он загнал в тупик, избиение пустых желудков, убийство созданий, стремящихся найти себе пищу. Осознание всеобщего равенства перед лицом голода охватило его, когда, повыше подняв капюшон, он прислушивался к нарастающим голосам волчьей стаи. Ибо он сам, Франсуа Пеллетье, не раз вступал в единоборство с этим диким миром ради того, чтобы ощутить вкус мяса и сохранить живую душу в собственном теле. И, приготовившись убивать, он задумался над вопросом: а имеют ли, в конце концов, эскимосы с их лживыми богами больше права на жизнь, чем рожденные в непорочной чистоте голодные волки?..
Во главе белой стаи мчался Быстрая Молния, и рядом с ним бежал Мистик, лесной волк. Стая опять сформировала охотничий строй, но не безмолвный, как месяц тому назад, когда они охотились на карибу. Теплый и густой олений запах в ноздрях возбуждал волков, словно само мясо, и полторы сотни жадных, алчных глоток подавали нетерпеливые голоса по мере того, как обезумевшая от голода орда проносилась по снежной равнине. Этот вопль, казалось, поднимался до звезд. Стенающий и дрожащий, он далеко, на целые мили, разносился над замерзшей пустыней. В стойбище Топека женщины, дети и старики прислушивались к нему и замирали от страха.
Расстояние в три мили отделяло стаю от входа в тупик – расстояние, которое быстро сократилось до двух, а затем и до одной мили. Голодный вой прекратился, сменившись тяжелым прерывистым дыханием, хриплой одышкой, пыхтением ста пятидесяти глоток, – и сто пятьдесят истощенных до предела хищников напрягли каждый нерв в последнем отчаянном усилии. Искра жизни едва теплилась в их телах. Более выносливые вырывались вперед, а слабые оставались позади. В самом хвосте стаи двигалась редкая цепочка изнуренных, выдохшихся животных; они из последних сил все еще стремились принять участие в общей резне и тихо угасали в призрачной звездной мгле снежных равнин.
Опередив своих ближайших последователей на добрую дюжину прыжков Быстрая Молния и Мистик возглавляли стаю убийц. Очертания ледяной горы неясно вырисовывались впереди, и теперь будь хоть по тысяче человек но обе стороны оленьего следа, стая бы не остановилась. Слепые, глухие и бесчувственные ко всему, кроме запаха мяса, который уже ощущался почти как вкус на языке и па зубах, умирающие от голода животные промчались в зияюще разверстую пасть ледяного ущелья. Впереди опять пронеслись Быстрая Молния с Мистиком – мимо сотни людей-забойщиков, притаившихся в ожидании момента, когда можно будет преградить им путь к отступлению, мимо горящих глаз, следивших за ними из-за ледяных торосов и снежных сугробов, – вперед, все вперед к загородке из нагроможденных ледяных глыб, за которыми укрывались олени, – и за ними по пятам мчалась лавина голодных зверей.
И тут, в тупике, под бесстрастным и всепроникающим блеском звезд, развернулся рукотворный ад. Послышался душераздирающий вопль – пронзительный вопль Оле Джона – и крики О'Коннора; за этими криками последовали визгливые возгласы сотен голосов, грохот ружейных выстрелов, треск острог и гарпунов, свист копий и дротиков, пролетавших в воздухе. Но весь этот шум перекрывал отчаянный вопль Оле Джона. Ибо Оле Джон прежде всех убедился в том, что замыслы людей провалились. Несмотря на непрерывную стрельбу и на толпу охотников, сбежавшихся, чтобы сразиться с волками врукопашную, доведенные голодом до отчаяния звери огромными прыжками перескакивали через ледяную загородку оленьего загона. Как умирающий от жажды готов на смерть ради капли воды, так и они забыли обо всем при виде живого мяса, и из-за высоких стен загона поднялся отчаянный топот копыт, тупые удары сталкивающихся тел, визг забитых рогами и копытами хищников. Смерть косила стаю безжалостно и молниеносно. Команда стрелков поливала ее свинцовым градом. Автоматическая винтовка О'Коннора выпускала непрерывные огненные трассы. Дротики вонзались в цель со смертельной точностью. И тем не менее лавина белых тел неудержимым потоком продолжала перелетать через вершину загона.
Внутри загона смерть расправлялась так же безжалостно, как и на утоптанном снегу снаружи. Овцеподобное стадо Оле Джона встретило здесь свою кончину. Быстрая Молния уже рвал глотку оленю. Мистик вцепился в другого. Все смешалось: разорванные глотки, запах и вкус крови, и голодные пасти, набитые мясом.
В рядах сражавшихся людей Оле Джон, пришедший в неистовство от ярости и отчаяния, дико вопил по-эскимосски, выкрикивая жалобы и стенания. Белые люди оказались лгунами! В волков действительно вселилась нечистая сила! Боги миссионеров показали себя фальшивыми и лживыми обманщиками, – ведь они допустили, чтобы его стадо было уничтожено на его собственных глазах!
В бешенстве, утратив всякое чувство осторожности и страха, он бросился с огромной дубиной на ползавших вокруг раненых зверей. Добрых два с половиной десятка волков валялись на снегу, и некоторые из них были все еще живы. Залитые пузырящейся пеной челюсти злобно лязгнули вслед О'Коннору, пытавшемуся пробиться к оленьему загону. Он заглянул в него сверху через край ледяной загородки. Он увидел там сплошную корчащуюся и кружащую массу, ужасную и бесформенную арену, где в свете звезд свирепствовала смерть. Он выпустил наугад полную обойму в самый центр загона, криками сзывая людей с копьями и ружьями. Стадо Оле Джона было обречено, оно уже валялось на снегу, и сто двадцать пар алчных челюстей рвали на куски мясо убитых животных, – но О'Коннор видел также, что ценой принесенного в жертву стада здесь можно было уничтожить большинство волков. Он обернулся, чтобы отдать распоряжения, но то, что он увидел, заставило его сердце подпрыгнуть и едва не застрять в глотке. Эскимосы повернули и убегали прочь! Даже самые храбрые из них выкрикивали, что ни один волк на свете не станет резать скотину и устраивать пиршество под прицелом ружей и копий, на глазах сотни сильных охотников! Это были дьяволы! Это были звери, в которых вселились черные души кровожадных чудовищ, и поэтому всем им следует бежать отсюда, пока эти чудовища не оставили мясо оленей и не набросились на них самих!
Напрасно О'Коннор кричал им вслед. Лишь Оле Джон заколебался было на мгновение, но затем последовал вдогонку за остальными. И тогда страх охватил О'Коннора. Не страх перед дьяволами – но страх перед живыми чудовищами, этими дикими тварями, когда они покончат со стадом и обнаружат его здесь одного.
Вслед за толпой перепуганных эскимосов мчался констебль О'Коннор, один из двух храбрейших мужчин, чья нога ступала когда-либо к северу от шестидесятой параллели, и Оле Джон, увидев его, принялся еще громче выкрикивать проклятия по адресу белых людей и белых богов и припустил так, что в конце концов возглавил толпу бегущих.
На полпути до выхода из тупика Топек, Пеллетье и отряд охотников встретили беглецов. Еще издали они услыхали дикие вопли перепуганных забойщиков, заклинавших своих товарищей немедленно бежать отсюда. Ночь звенела от возбужденных голосов, беспорядочно оравших о страшной трагедии и о дьявольском наваждении в ледяном загоне, и вторая линия охотников дрогнула и рассыпалась. С минуту Топек пытался навести порядок, но голос его потонул в общем хаосе, как и голос Пеллетье. А когда появился сам Оле Джон с дико выпученными глазами, выкрикивающий визгливые проклятия и богохульства, Топек тоже не выдержал и повернул в сторону стойбища. Затем прибежал О'Коннор, запыхавшийся, бранящийся сквозь одышку на чем свет стоит, и когда последний охотник исчез из вида, оба белых человека мрачно последовали за ними тропою позорного бегства в становище Топека-эскимоса.
Вот так случилось, что этой ночью в ледяном загоне коварной ловушки, придуманной белым человеком, состоялось грандиозное пиршество; и так же, как в часы своего кажущегося триумфа Франсуа Пеллетье терзался сомнениями и мучился над неразрешимыми вопросами, так и теперь, после поражения, он удивлялся глубокому скрытому смыслу всего того, что произошло, – тому, что судьба и Оле Джон должны были за пятьдесят миль пригнать сюда вдоль побережья стадо домашних оленей как раз вовремя, чтобы спасти от голодной смерти стаю белых полярных волков.
Глава 3. Одиночество Быстрой Молнии
Ужасна и беспощадна долгая полярная ночь: она погибель для всего, что стремится к жизни и свету, божья кара за ошибку, допущенную провидением, пагубное последствие неполадок в замысловатом механизме Солнечной системы, – ужасна и все же великолепна; беспощадна и вместе с тем порой бывает редчайшим из всех прекрасных явлений на земле. За долгие месяцы ее постылого мрака человек и зверь теряют рассудок, пытаясь пережить ее. Ранние сумерки предупреждают о ее приходе. И затем – kin-oosew tipiskow! – беда на пороге, и все злые демоны совершают нашествие на землю. Подобно тому как в деревенских хижинах и лесных избушках далеко на юге черноглазые потомки французских переселенцев продолжают верить в блуждающие огни и оборотней и рассказывают детям чудесные сказки о призрачной неуловимой галере – небесном Летучем Голландце и о том, как бесплотные духи поют песни древних странников, так и эскимосы во время наступления Полярной Ночи толкуют друг другу о бесчисленных скоплениях духов и о дьявольских чарах, которые закрыли солнечный лик. Затем в течение долгих томительных месяцев длится битва сильнейших за выживание. Мириады холодных звезд, и луна, и смешливое Северное Сияние смотрят вниз на борьбу жизни против смерти, и под небом, расписанным чудесными красками и украшенным широкими радужными полотнищами полярных сполохов изумительных расцветок, люди и звери охотятся, и голодают, и умирают. Беспредельно величие и красота в небесах, бесконечна борьба внизу, на земле. Нет предела замерзающему морю, нет предела вечному стремлению насытить голодный желудок, нет предела трагедиям, разыгрываемым в этом освещенном звездами и разукрашенном Северным Сиянием исполинском Колизее на краю земли, – нет предела до тех пор, пока не исчезнут злые духи и Земля опять не повернется к Солнцу. Тогда опять приходит весна, лето и изобилие Для тех, кто боролся и жил.
Однако и здесь иногда временами наступает так называемая pekoo-wao – «передышка». Кажется, будто высшим силам надоедает монотонность борьбы, и они предлагают развлечение. Температура быстро повышается. По сравнению с недавними холодами в воздухе как будто даже ощущается тепло. А при таких явлениях может произойти многое.
На третью ночь – если считать по часам – после кровавой расправы Быстрой Молнии и его стаи белых волков со стадом домашних оленей Оле Джона «pekoo-wao» пришла на побережье залива Коронации. Это была ночь, вибрирующая от электрических колебаний, ночь, дрожащая от величественных колдовских чар, ночь, наполненная бесчисленными таинственными и загадочными явлениями. Звезды высыпали на небо, яркие, словно точки белого огня. Месяц был живым существом. Северное Сияние, как гигантский чародей, вознесшийся на сотни миль над землей, простреливало небеса залпами электрических разрядов, которые принимали форму то раскрывающегося, то закрывающегося огромного многоцветного зонтика. Под этой выставкой сияющего великолепия свирепствовал ужасный ветер. Его стоны и завывания наполняли замерзший мир, пока в циклопической ярости он временами не возвышал голос до чудовищного рева. Но он проносился так высоко, что ни малейшее его дуновение не касалось поверхности земли, и этим объяснялось то чудо, что между небом и землей не было ни облачка. Для тех, кто слушал и наблюдал внизу, это была буря-призрак, и непонятное волнение и причудливые фантазии переполняли души очарованных наблюдателей.
Возбуждение охватило и Быструю Молнию. Три ночи тому назад он привел свою стаю из ста пятидесяти голодных волков в ледяной загон к оленям Оле Джона. С тех пор эскимосы, уверовав в злых демонов, поразивших сердца этой могучей стаи, больше не тревожили их. И волки пировали. Они продолжали пировать непрерывно, день и ночь. Еще с неделю они не оставят свою добычу, пока не будет разгрызена последняя кость, и последняя унция костного мозга не будет извлечена оттуда. Из всей стаи один лишь Быстрая Молния, с каплей крови собаки, связывавшей его через двадцать поколений волков со Скагеном, его предком, позволил себе уйти прочь от мяса пятидесяти мертвых оленей. В эту ночь прежнее стремление к одиночеству охватило его. Жалобный стон призрачной бури, которую он не мог ощутить, яркое сияние ночных огней, трепетные сполохи электрических разрядов в небесах разжигали кровь в его жилах, словно крепкое вино. На время, когда подобные настроения овладевали им, он переставал быть волком. Тогда он становился носителем наследия прошлого, и дух Скагена возникал в нем, деля с волком власть над его телом. Странные перемены происходили в нем; это была тоска по чему-то давно утраченному, чего он никогда не знал, – зов предков-собак, дошедший до него сквозь таинственную завесу лет.
Подобное наваждение охватило его и сейчас. Он выбежал из ледяного туника, где были зарезаны олени, и остановился в одиночестве среди замерзшей безжизненной равнины. Любой, увидев его. сказал бы, что это не волк, а пес, гигантский пес, огромный как по размерам, так и по физической силе. Он не был белым, как полярные волки, но унаследовал темно-серую шерсть своего предка, Скагена. И стоял он в позе собаки, прислушиваясь к завываниям ветра высоко над толовой. Именно ветер в большей степени, чем яркость звезд и луны или игра Северного Сияния, переполнял его чувства беспокойством и странным волнением. Ему хотелось мчаться под этим ветром, подобно собаке, ради наслаждения самим бегом, – и бежать одному! Инстинкт предводителя стаи исчез. На время он перестал быть волком. Но он не был и собакой. В его теле струилась алая кровь дикаря, рожденного волком. Призраки двадцатилетней давности взывали к нему, призраки, которые жили под надежными кровлями псарен, призраки, которые собирались у человеческих очагов, призраки, которые лаяли, а не выли, – и Быстрая Молния откликнулся на этот призыв, хоть и не понимая зачем и не рассуждая, почему на этот промежуток времени он стал изгоем в собственном мире.
Он бежал строго по ветру. Это противоречило осторожной предусмотрительности волка, но нынче ночью что-то заставляло Быструю Молнию бежать без всяких предосторожностей, ибо он не охотился и не опасался каких-либо угроз. Взрослый волк не затевает игры. Он живет жизнью мрачной и угрюмой. Но сегодня, поддавшись капельке собачьей крови, струившейся в потоке крови двадцати поколений волков, Быстрая Молния ощутил желание поиграть. И это желание само по себе было для него загадкой, ибо, подобно взрослому, у которого не было детства, он попросту не знал, как надо играть. Душа собаки нашептывала ему что-то на чужом языке. Он пытался понять, он силился ответить, но единственным откликом на потребность в игре, возникшую в нем спустя много поколений, была возможность бежать наперегонки! И поскольку у него не было живого товарища, который, воодушевленный этой же потребностью, составил бы ему компанию, он бежал наперегонки с ветром! Он всегда состязался с ветром, когда тот выл и стенал где-то между ним и звездами, не касаясь земли в своем полете. Ветер был его игрушкой. Быстрая Молния мог, напрягая все силы, состязаться с ним в беге, но никак не мог победить. Ветер подгонял его, издевался, насмехался над ним, – и он смеялся вместе с ветром. Сегодня ночью ветер был для Быстрой Молнии почти живым существом. Время от времени он поднимался так высоко, что Быстрой Молнии казалось, будто он уже совсем покинул его; затем внезапно ветер устремлялся вниз, едва не касаясь его спины, – причудливое игривое создание, распалявшее в нем бешеное стремление еще более увеличить скорость. В такие моменты Быстрая Молния издавал звуки, которые не издавал ни волк, ни маламут, ни лайка. Это был почти лай, хриплые вздохи, игривый вызов голосам, звучащим в ветре.
Миля за милей бежал он, поддерживая постоянную скорость. Язык его вывалился из пасти, дыхание участилось, и наконец он остановился в изнеможении. Он уселся на снег, вывесив язык чуть ли не на всю длину, пытаясь отдышаться. Сейчас он еще более, чем когда-либо, походил на собаку. Он смеялся! Однако, наряду с этой собачьей усмешкой и добродушно вываленным языком, было что-то извиняющееся и абсолютно не волчье в том, как у него виновато повисли уши. Ветер опять победил его, как это, впрочем, всегда случалось и прежде. Ветер настолько опередил его, что сюда от него больше не доносилось ни звука, и Быстрая Молния вопросительно посмотрел вверх, на звезды и на Северное Сияние, постоянно распахивающее и захлопывающее свой гигантский зонтик. В течение долгих минут в природе царили странная тишина и покой, к которым он прислушивался и присматривался. Потом вдруг опять послышалось завывание ветра, но теперь уже позади него! Уши Быстрой Молнии опустились еще ниже. Пасть его сомкнулась в удрученном признании поражения. Ветер не только победил его: он запросто обежал кругом и снова появился сзади, насмешливо приглашая его к очередной попытке.
Длинное серое тело зверя рванулось вперед, подобно сверкнувшей молнии. Лишь один или два раза в жизни мчался он так, как сейчас. И тем не менее стенающие и воющие голоса, которые носились в ветре, всегда опережали его, один за другим, причем каждый насмешливо окликал его, оставляя далеко позади. Когда Быстрая Молния остановился вторично, он успел покрыть расстояние в десять миль. Бег не утомил его. Огромная скорость, которую он поддерживал все время, просто вызывала у него небольшую одышку. Его тело все еще было насыщено мощными электрическими зарядами этой ночи. Но он больше не пускался наперегонки с ветром. Азарт, переполнявший его до краев, постепенно угас, и он не спеша потрусил сквозь яркий светящийся полумрак, прислушиваясь и присматриваясь, в ожидании встречи с чем-то новым и неизвестным. Он не представлял себе определенно, что это такое и как это может выглядеть. Он не искал дичи, поскольку не охотился и не имел к этому ни малейшего желания. Так бродит пес в звездную лунную ночь в тех краях, где существуют псарни и белые люди. Так бродили много лет тому назад предки Быстрой Молнии, пробегая мелкой трусцой под луной вдоль дорог, по полям и лугам, без всякой цели, невесть что выискивая и разнюхивая вокруг, радуясь и восторгаясь жизнью и ее Великой Загадкой. Подобным образом бежал и Быстрая Молния, выискивая Загадку перед собой – таинственное что-то, влекущее его через ночь.
Так он странствовал в течение двух часов, пока насмешливая проказница «pekoo-wao» – перемена погоды – не подбросила на его пути нечто совершенно неожиданное. Мистапус был крупным полярным зайцем, почтенным седобородым хитрецом, умудренным опытом и годами. На склоне равнинного плоскогорья, где под замерзшей поверхностью лежал мох, пышный и зеленый, Мистапус и два десятка его друзей – одни юные, другие пожилые – собрались, чтобы «встретить ветер». В бурю большие полярные зайцы всегда так поступают – встречают ветер, зажмурив глаза, принюхиваясь и прислушиваясь. Таков один из непреодолимых инстинктов, предохраняющих их от опасности, совсем как знаки: «Стоп – Оглянись – Внимание!» – предупреждают путешественников об угрозе проходящих поездов. Потому что волкам, лисам и полярным ласкам ничего не стоит подкрасться совершенно неожиданно и незаметно в суматохе и слепящих порывах штормового ветра. И нынче ночью Мистапус с компанией, мудрые во многих отношениях, но глупые именно в данном случае, решили, что разразилась буря. Буря должна быть, – рассудили они, если зайцы вообще рассуждают, – хоть они ее и не ощущают. Ведь голос ее звенел в их длинных ушах. Давно уже они прислушивались, как она стонет, и завывает, и проносится где-то высоко над их смешными лобастыми головами, – и давно уже они стоически сидели, повернувшись в ту сторону, откуда долетали эти звуки, закрыв глаза, тревожно распушив настороженные бакенбарды, развернув уши наискосок и напряженно ловя воздух чувствительными ноздрями. Они походили на большие взбитые белые подушки, разбросанные по площади в двести или триста квадратных футов. Мистапус весил, должно быт, около пятнадцати фунтов и, как и все его сородичи – независимо от достигнутого ими возраста, – был самым сочным, нежным и лакомым блюдом во всей снежной пустыне.
Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?