Текст книги "Сводные. Стану первым"

Глава 22

Иван

– Ванечка пришёл, – шушукаются девчонки-администраторы.

Полинка шумно вздыхает, изображает на лице легко читаемое «не удивил», отмечается и уходит переодеваться в женскую раздевалку. А я чего? Я этих двоих только по именам и знаю, потому что в зал хожу. Нельзя?

Но ей пофиг. Эта Зараза, вся обтянутая спортивными лосинами и топом, как второй кожей, виляя упругой задницей, идёт прямиком к Дамиру. Кончик высокого хвоста бьёт между острых лопаток.

– Разогревайся, я сейчас, – доносится до меня голос её тренера.

Мне бы тоже переодеться, но я залипаю на то, как эта девчонка, делает плавный наклон вперёд, вытягивая руки перед собой и потягиваясь за ними. Её ноги в такой позе кажутся ещё длиннее, а бёдра…

Чёрт! Это не бёдра, это долбанный пульт для члена! Причём с одной кнопкой, строго вверх. Хочется подойти, накинуть на неё свою куртку, а лучше отправить домой. Ибо нехрен тут всем мужикам «давление» поднимать. Объясняй потом каждому, что она ещё мелкая и трогать её нельзя. Может, табличку повесить?

Угу, млять. И колокольчик. Чтобы слышать все её передвижения по залу. Коптель, в больничку не пора сходить, нет? Что за загоны такие? Синдром Грановского заразен, что ли? Мне не нравится!

Надо пойти и переодеться по этому поводу.

Бросив сумку, меняю штаны и свитер на удобные шорты и футболку без рукавов. Затягиваю шнурки на кроссовках, закрываю шкафчик и выхожу в зал. Полина на специальном коврике у зеркальной стены. Рядом с ней, естественно, Дамир. Пока только наблюдает за тем, как его подопечная красиво тянет руки.

Едва не споткнувшись об один из тренажёров, ещё раз матерюсь на себя и отхожу в сторону для разминки. Разогреваю мышцы, специально не глядя, чем там занимается сводная. У меня своя программа на вечер. Начну с разминки на беговой, потом поработаю на пресс, спину и ноги.

Заряжаю себе музыку в наушники и выставляю привычную программу, постепенно прибавляя скорость тренажёра и получая кайф от того, что всё тело начинает активно работать. Смарты на запястье показывают нужный пульс. Останавливаю дорожку, делаю несколько глотков воды и ухожу к следующему тренажеру. Он расположен так, что мне отлично видно Полинку.

Девчонка сидит на коврике и тянется вперёд, пытаясь лечь грудью на собственные ноги. Дамир подходит сзади и давит ладонями ей на поясницу, чтобы наклонилась ещё ниже. Поля тихо стонет, кусает губы и старается растянуться. Щёки порозовели, наконец. А то ходила бледно-зелёная, как не знаю кто.

Медленно разгибается, садится ровно, стреляет в меня взглядом и подвисает на несколько секунд на моей тренировке.

Сидя к ней боком, я работаю с весом, укрепляя мышцы спины. Футболка мокрая уже. Снимаю, вешаю на тренажёр и продолжаю пахать. Иногда чувствую на себе взгляд Полины, но поймать больше не удаётся. Когда смотрю я, не смотрит она.

Пара глотков воды, я поднимаюсь, оглядываюсь и застываю, охренев от происходящей «порнографии». Поля на прямых ногах, уперевшись ладонями в стену на уровне головы, выполняет наклон, красиво выгибаясь, а зарвавшийся тренер стоит у неё за спиной, плотно прижавшись пахом прямо к заднице моей сводной, нажимает руками ей на лопатки, прогибая ещё больше.

– Эй! Ты ничего не попутал?! – рявкаю на него. Подхожу и отталкиваю от Полины.

– Ваня! – пищит мелкая.

– Чё это было сейчас? – зло смотрю на Дамира.

– Упражнение такое, успокойся, – тоже заметно заводится он.

– Я слепой по-твоему?! – встаю так, чтобы Полина оказалась у меня за спиной.

– Чего ты орёшь? – возмущается сводная, выходя вперёд, чтобы я её видел. – Так делают растяжку, Вань. Он помогает, чтобы я нормально растянулась и… да так легче, в конце концов. Какого чёрта я опять оправдываюсь? Я ничего плохо не сделала! – злится уже сама на себя.

– Не делала она, – раздражённо закатываю глаза. – Да ты позволяешь левому мужику, – понижаю тон, – тереться об себя яйцами!

– Ваня, ты дурак? – упирает руки в бока.

– Домой пошли, потренировались. Хватит.

– Я никуда не пойду! – складывает руки на груди и вздёргивает подбородок. – У меня двадцать минут ещё. Хочешь, иди. Я приду потом.

– Чтобы он продолжил тебя лапать? Ты не доросла ещё, слышишь?

– Да сколько можно тыкать в меня возрастом? Мне почти восемнадцать!

– Ключевое здесь «почти». Мы идём домой. Хочешь растяжку? Так, – подчёркиваю, – я тебя и сам растяну без всякого зала.

– Иван, ты сейчас всё не так понял, – пытается вклиниться Дамир. Это плохая идея, меня уже вскипятило. – Это элемент тренировки. Поля просила без высоких нагрузок и…

– Она больше не будет у тебя заниматься, – перебиваю его. – И в этом зале не будет.

– А можно я сама буду решать? – упирается Полина.

– Нельзя. Пошли переодеваться, – подталкиваю её в спину.

– Ты невыносимый, – зло шипит она.

– Я просто не хочу, чтобы ты залила мою квартиру слезами, когда он трахнет тебя в раздевалке и кинет на следующий же день. Я найду тебе другой зал и другого тренера. Женщину.

Полина показывает мне фак и сворачивает в женскую раздевалку. А ухожу в мужскую. На потное тело надеваю уличную одежду. Противно до жути, но душ уже будет дома. Благо идти моим шагом минуты три.

Выхожу к стойке, жду сводную. Девчонки-администраторы снова шепчутся между собой. Ко мне выходит Дамир.

– Поговорим? – спрашивает он.

– Я тебе вчера всё сказал. Не хочешь проблем, отвали от Полины. Она мелкая и неопытная, ей ты можешь сколько угодно на уши приседать про элементы тренировок. Мне не надо. Я в зал не первый год хожу, и её растяжка была не первой в моей жизни. Отличить личное от тренерского я пока в состоянии.

– Она мне нравится, Вань, я не скрываю, – признаётся Дамир.

– А мне не нравится, что она тебе нравится, – усмехаюсь. – Забудь. Найди себе другую красивую игрушку.

Полинка своим появлением прерывает нашу тихую перепалку. Убивает меня взглядом, ещё раз показывает фак, будто я первый не запомнил, и явно мне назло улыбнувшись Дамиру, выходит на улицу.

Догоняю её. Она убегает вперёд. Снова догоняю. Мы минуты за полторы доходим до нашего подъезда. Сводная вызывает лифт и встаёт в дверях, не пуская меня в кабинку.

– На следующем поедешь. Или иди пешком, – делает шаг назад. Двери закрываются, и она уезжает.

«Ой, дура-а-ак…» – проносится в голове голосом Лизы.

Чё тебя сносит-то так, дебила, в лютый неадекват?

Но за ту позу в зале мне хочется двинуть Дамиру по роже, чтобы больше не пристраивался.

Поднимаюсь в квартиру. Дверь закрыта, хлопаю по карманам, а ключей нет. Точно, я свои забыл, когда мы уходили, закрывали Полинкиными. Стучу, она не открывает. Давлю на кнопку звонка, история та же. Набираю её номер, сбрасывает.

– Ты охренела там, что ли?! – ударяю кулаком в дверь.

«Я сейчас вызову МЧС» – диктую ей голосовое. – «Они приедут, срежут петли. Я войду в свою квартиру и точно пристегну тебя наручниками к батарее! Открой немедленно!»

«И после этих слов ты говоришь, что у Дамира какие-то не такие мысли на мой счёт?» – отвечает она.

Снова стучу в дверь. Не открывает.

«Поля, последнее китайское предупреждение. И вообще, я потный весь, а тут несколько прохладно» – напоминаю ей.

«А ты прекратишь меня тиранить и разрешишь ходить в зал?»

«Я же сказал, что найду тебе другой»

«Мне в этот удобно ходить» – упирается Зараза.

«Я вызываю МЧС» – ставлю её перед фактом.

«Вызывай» – равнодушно отвечает. – «Только не шумите там сильно. Я спать ложусь»

Закрываю глаза и стучу затылком об эту чёртову запертую дверь. Минут через десять за ней раздаётся возня. Щёлкает замок. Разворачиваюсь, открываю дверь и наконец попадаю домой.

– Прекрати отпугивать от меня людей, с которыми я пытаюсь подружиться, – требует Полина.

– То, что было в зале, не дружба.

– А если и так, то тебе-то что? – складывает руки на груди. – Мне в монашки податься до восемнадцати лет?

– Отличная мысль. Завтра узнаю, что там у них по условиям. Ты спать хотела. Спокойной ночи, – скидываю ботинки и заталкиваю в шкаф куртку.

– Спокойной ночи, Ванечка, – мурлычет, подражая девчонкам-администраторам из зала.

И мы разлетаемся с ней в разные стороны, как две шаровые молнии. Я иду на кухню, чтобы глотнуть воды, а Полинка хлопает дверью своей спальни и включает там прикольную музыку.

Жесть какая-то… Во что меня предки втянули? Говорил же, хреновая из меня нянька!

Ладно, к черту всё. В душ и спать. Завтра консультация в универе первой парой, потом в офис. Там у меня мозг быстро на место встанет.

Ополоснувшись, забиваю на одежду. Роняю полотенце у кровати и падаю в любимую позу, на живот. Вломится малая, её проблемы. Я у себя дома и сегодня хочу спать голым.

Вырубает моментально, а поднимает утренний стояк и удивление от раздавшегося звонка в дверь.

– Кого это принесло с утра пораньше? – проморгавшись, нахожу штаны. Одеваюсь, иду открывать.

На уровне моих глаз никого не обнаруживается. Взгляд медленно опускается на подозрительное сопение гораздо ниже. И мне становится нехорошо. Я буквально ловлю короткую паническую атаку, впиваясь пальцами в дверной косяк. Из корзинки, стоящей у порога моей квартиры, на меня смотрит не просто маленький, ещё совсем крошечный ребёнок! Сбоку торчит вдвое сложенный листок.

Достаю, разворачиваю:

«Ваня, это твоя дочь. У неё ещё нет имени. Назови сам. Я не могу о ней заботиться» – читаю записку, и волосы на затылке начинают шевелиться.

Глава 23

Иван

Я боюсь таких маленьких детей. Вообще детей! Я не умею, не понимаю, что с ними надо делать. Как не сломать, не уронить, как вообще вот из такого вырастает человек.

Это не моя история. Я никогда не видел себя отцом. Мне кажется, я самый осторожный из всех осторожных в плане секса! Стараюсь предохраняться всегда! Или, если уверен в партнёрше, контролировать свой оргазм, чтобы вот такого никогда не случилось.

Пережив приступ удушья и паники, ещё раз перечитываю записку.

«Ваня, это твоя дочь…»

В смысле твоя, тьфу, моя?! Да этого просто не может быть!

Нет, нет, нет, пожалуйста, пусть это будет мой грёбаный сон. Кошмар. Страшный, ужасный кошмар!

«У неё ещё нет имени»

Чё ты за мать такая? Такое вообще законно – оставить ребёнка без имени? Где ты вообще, мать?

Пупс в корзине начинает шевелиться и кряхтеть, а мне снова становится труднее дышать.

Холодно же здесь. Тормоз…

Осторожно поднимаю корзинку с младенцем с пола и на вытянутых руках несу на кухню. Ставлю на стол, опираюсь на тумбу напротив, но в итоге съезжаю на пол. Согнув ноги, ставлю их шире и, воткнувшись локтями в колени, впиваюсь всеми десятью пальцами в волосы.

Мой ребёнок. Мой ребёнок. Мой ребёнок.

Сколько бы раз я не прокрутил в голове эту фразу, она там не укладывается! Будто что-то инородное попало в черепную коробку, и теперь это нельзя вытащить. Сердце бьётся быстрее, чем вчера на беговой дорожке.

Да не может она быть моей!

Вдруг это шутка? Жёсткий прикол от пацанов. Эти дебилы и не так могут подъебать.

Хотя нет, так не станут. Оставить младенца в холодном подъезде, пусть и с обогревом, но там всё равно довольно прохладно. Да Илюха, как отец мелкого Савушки, первым бы устроил кипиш. Не-е-ет, точно не они.

Отец?

Тоже нет. Он меня предупреждал, если будут такие «сюрпризы» на стороне, заставит жениться и лишит наследства, ибо нехрен плодить бастардов, надо думать башкой.

Я думал, честно. Потому что реально не готов к детям. Никогда!

До боли закусив кулак, пытаюсь понять, что мне делать дальше. Может, в полицию позвонить? Мне же подкинули это «счастье». Вот пусть ищут мать, делают, как было и возвращают мою жизнь обратно.

Закрываю глаза. Чувствую, как нервная дрожь охватывает всё тело. Раскачиваю ногами, ударяя коленки друг об друга.

А если правда моя?

Это же конец всему! Моей привычной, комфортной, любимой жизни. Конец тусовкам, красивым девочкам, сексу до утра в самых непредвиденных местах. А карьера? У меня вообще-то планы! Путешествия. Я ещё не весь мир посмотрел, чтобы меня вот так жёстко обламывать.

Мне начинает казаться, что я только что услышал неизлечимый диагноз, с которым вроде как можно жить, но не полноценно.

Чёрт! И Полинка. Я с ней-то справиться не могу, а она, на минуточку, взрослый ребёнок, уже почти совершеннолетний. А эта… Эта маленькая! Я таких детей в живую-то никогда не видел. Это вообще нормально, что она такая?

А вдруг…?

«А-а-а-а-а!!! Проснись, Коптель!» – шлёпаю себя по щеке.

Толку-то? Младенец продолжает кряхтеть у меня на кухне. Пиздец!!!

Тряхнув головой, поднимаюсь с пола. Очень осторожно, на цыпочках, подхожу к корзинке. Заглядываю внутрь. Пупс никуда не делся. Розовенькая, слишком маленькая, с губками-бантиками, пухленькими щёчками и карими глазками, совершенно непонятно на кого похожая, в вязаной шапке, костюмчике. Одеялко сползло набок, и рядом с младенцем обнаруживается медведь. Тоже вязаный, прикольный, похоже, ручная работа. Кому-то же эта девочка была нужна…

– Что мне делать с тобой? – спрашиваю не своим голосом. У меня в ушах «вата», аж звенит. Собственные слова звучат будто из трубы.

Упираю обе ладони в столешницу. Вздыхаю, улавливая странный, ранее незнакомый мне запах. Так пахнут дети? Не знал, что у них есть какой-то особенный. Не могу его идентифицировать и понять, приятен он мне или наоборот. Я слишком растерян, чтобы давать оценку таким вещам.

Пупс хаотично шевелит ручками и поджимает под себя ножки. Раздаётся глухой, трескучий звук.

– Оу! – округляю глаза. – Ты же девочка! Они не пукают! – но она со мной явно не согласна по этому поводу. – Какая жесть… – провожу ладонью по лицу.

Где я так сильно успел накосячить, что меня обложило по всем фронтам? То есть одной Полины для кармического наказания мало?

Мля, да за такое я должен был убить целую деревню, сжечь их дома и сожрать всех младенцев! Но я же ничего такого не делал!

– Мама…

Не, тоже не вариант. Она меня любит, но такой косяк от отца скрывать не станет. Меня точно кастрируют.

В паху всё сжимается, и кажется, что вот сейчас меня точно взяли за яйца. И сдавили их так, что они в любой момент лопнут. Пупс в корзине продолжает шевелиться, кряхтит громче. Куксится, смешно морща нос, кривя губы и щуря глаза. В моей голове начинается обратный отсчёт до чего-то ещё более страшного, если такое возможно.

Три, два, один…

Хныкнув один раз, затем второй, третий, будто разгоняясь, малышка начинает пронзительно плакать на всю кухню. По-настоящему! Мордочка краснеет, щёлочки глаз становятся мокрыми.

– Ма-ма, – повторяю я. – Слышишь, эй, эй, хватит реветь, – прошу младенца. – Ты чего, а? Я же ничего тебе не сделал.

Вот зачем мне ребёнок? Они же меня тоже боятся. Комок ёрзает, касается крохотными ручками лица и не собирается останавливаться. Она только набирает амплитуду громкости.

– Хватит, пожалуйста, – берусь за края корзинки и осторожно трясу. – Не реви, я не понимаю, чего ты хочешь! Да бля-а-а, ччч, баю-бай, а-а-а… Какие ещё дебильные звуки надо издавать, чтобы ребёнок успокоился?

В ушах звенит уже, желудок свело. Я курить хочу так, как не хотел ещё никогда в своей жизни. Отхожу к окну, морщась от продолжающегося плача, беру сигареты. С сомнением смотрю на пластиковую ручку на раме. И на балкон стрёмно выходить. Вдруг ребёнок сейчас свалится?

Иду в сортир, оставляю дверь открытой, чтобы видеть происходящее на столе. Прикуриваю и затягиваюсь так, словно это моя последняя сигарета в жизни. Кошусь в сторону спален.

– Сводная, ты реально настолько крепко спишь, что ни хрена не слышишь? – ворчу, глотая горький дым. – Спи пока лучше. Твои язвительные комментарии мне сейчас никуда не упёрлись.

Кидаю окурок в унитаз, жму на кнопку смыва и возвращаюсь к идеальному на мой взгляд «будильнику». Вот так каждое утро будет заводиться, и хрен уснёшь «ещё на пять минут», кнопки выключения нет.

– Ну хватит уже, я тебя не понимаю! Можно как-то словами? Конечно нет, – тут же отвечаю сам себе. – Тише, не плачь.

Зачем я это повторяю? Малышка всё равно не слышит. Прямо филиал психбольницы!

Тяну к младенцу руку, чтобы что-то сделать. Ещё сам не знаю, что именно, но тут же одёргиваю.

– Блин, я думала мне приснилось, – хмурится вошедшая на кухню Полинка.

Адски сексуальная. Мне так нравится видеть её с утра помятую, растрёпанную. И член на рефлексах делает каменную стойку, но мне сейчас совсем не до него. Где-то мы с «младшим братом» серьёзно облажались, походу.

– Откуда малыш? – Поля подходит ближе к корзинке.

Чтобы я её услышал, малой приходится подтянуться прямо к моему уху. Её горячее дыхание касается кожи и несётся мурашками по позвоночнику…

Нет, этот день я точно не переживу!

Вместо ответа показываю Полине записку. Она хихикнув в кулак, кладёт её обратно на стол. Хлопает меня по плечу, ехидно улыбается и собирается свалить.

– Стой! – окрикиваю её. Оглядывается. – Сделай что-нибудь, – умоляюще смотрю на сводную.

– Я-а-а? – её глаза увеличиваются раза в два, наверное.

– Ну ты же… Ээээ…

– Кто? – дёргает бровями. – Чудовище? Хвост? Бесячее недоразумение? – упирает руки в бока.

– Мля-а-а… Девочка! Ты девочка, Поль! Сделай так, чтобы он не орал!

– Не-не-не, Коптель. Сам разбирайся! А я ещё подарки к праздникам не купила. Потом ажиотаж начнётся… Пойду-ка я, погуляю.

– Ну, пожалуйста, – выжимаю из себя. – Поль, спаси меня. Будь человеком, – складываю ладони в умоляющем жесте.

– Нет, Коптель! Нет, и ещё раз нет! Сам! – она даже ладошкой по столу шлёпает для убедительности. – Скажи спасибо, что я родителям не звоню. А то папа заставит тебя жениться на матери этой малышки.

– Только попробуй! – рычу на неё.

– Будешь себя плохо вести, я всенепременно сделаю именно так, – на полном серьёзе заверяет она и действительно сваливает, бросая меня наедине с кричащим младенцем.

Глава 24

Иван

«Полинке же ещё на учёбу сегодня», – вспоминаю воспалившимся от детского крика мозгом. А она свалила за какими-то подарками. Да и кому ей дарить подарки? У неё тут нет никого. Дамиру своему?

Стоп, не туда.

– Ммм, как по вискам бьёт, – смотрю на раскрасневшуюся девочку в корзинке.

Это реально плохая была идея, подкинуть её мне. Жалко. Она маленькая слишком. И, наверное, надо хотя бы взять её на руки, но я понятия не имею, как это делать правильно. А если сломаю что-то?

Берусь за края корзинки и начинаю покачивать, откапывая в недрах своей памяти песенку из старой детской передачи «Спокойно ночи, малыши»:

Спят усталые игрушки, книжки спят.

Одеяла и подушки ждут ребят.

Даже сказка спать ложится,

Что бы ночью нам присниться…*

– А дальше я ни хрена не знаю, и певец из меня тоже так себе, – продолжаю нескладно тянуть.

Откуда-то в голову лезут строчки из мультика, который я даже не помню, а вот песенку почему-то вспомнил, но тоже частично:

Ложкой снег мешая,

Ночь идёт большая,

Что же ты, глупышка, не спишь.

Спят твои соседи

Белые медведи,

Спи скорей и ты, малыш…**

Кажется, её мне пела мама, когда я был ещё совсем маленький. Должно же помогать, но не помогает. Пупс продолжает капризничать, то и дело задевая вязаного медведя. Вынимаю игрушку из корзинки, чтобы не мешала. Рассматриваю со всех сторон, надеясь найти там какие-то подсказки о матери или человеке, который создал эту вещь. К моему великому сожалению, ничего обнаружить не удаётся.

Малышка кашляет, хватает ртом воздух. Это уже смахивает на истерику.

– Мне страшно, ты понимаешь? – говорю ей. – Вот такой я дебил. А если ты ещё и моя, прости заранее. С папкой тебе явно не повезло.

Но успокоить её надо. Я ведь в этом крике даже позвонить никому нормально не смогу. Она глушит.

– Какая ты громкоголосая, – нервно улыбаюсь.

Задержав дыхание, очень осторожно кладу руку на животик девочки. Выхватываю в ладонь странный, щекочущий импульс. Тёпленькая, вибрирует вся от собственного крика.

– Тише, – прошу её, поглаживая по комбинезончику. – Слушай, а таких маленьких детей разве не пеленают? – продолжаю с ней разговаривать, чувствуя себя чокнутым. – Какая разница? Я всё равно понятия не имею, как это делается.

Снова бормочу под нос строчки из песни про медвежонка, удерживая ладонь на малышке. Она ёрзает под моей рукой и вроде затихает.

– Вот так, молодец, – хвалю её. – Ты не кричи больше, ладно? Сейчас я телефон найду и чего-нибудь придумаю.

Беру корзинку с собой в комнату. Ставлю на кровать, переворачиваю одеяло, подушки в поисках мобильника. Вопрос о том, кому звонить в первую очередь, даже не стоит. Единственный из наших, у кого есть реальный опыт общения с детьми, это Илья. Семья многодетная, где он самый старший брат, волчонок Таськин опять же. Большенький, но вряд ли сильно самостоятельный.

Набираю друга и понимаю, что ещё никогда в своей жизни так сильно не ждал ответа на свой звонок. У меня сердце через раз бьётся. Это, блядь, самое охреневшее утро за всю мою жизнь! Так ведь и поседеть можно раньше времени.

– А ты чего, не в универе ещё? – бодро спрашивает Бондарев.

– Илюх, если ты сейчас тоже окажешься у меня, а не в универе, даже не знаю, что я буду тебе должен. Спасай, я в заднице, – стараюсь говорить шёпотом, чтобы Пупс снова не заплакал.

– Судя по панике в голосе, тебя либо женить собираются, либо кто-то залетел, – ржёт Илья.

– Всё сильно хуже, бро. Кто-то уже родил, – признаюсь ему.

– В смысле?! – он давится чем-то, кашляет.

Отняв телефон от уха, включаю камеру, делаю снимок младенца и отправляю другу. В ответ такая странная тишина…

– Илюх?

– Где ты его взял? – отмирает он.

– Давай ты сейчас ко мне приедешь, и я исповедуюсь. Только быстрее, пожалуйста. Она плачет на разрыв аорты. И если пока больше никому не скажешь, тоже будет неплохо. Я морально не готов к стёбу.

– Ну ты… пиздец! – невнятно выдаёт Бондарев. – Приеду сейчас. Если опять будет плакать, возьми на руки… Ай! Не трогай ничего. Постараюсь быстрее, – отбивается, а я сажусь на кровать и смотрю, как сопит эта кроха.

Моя – не моя, ни хрена не ясно пока. Разглядываю её внимательнее. Несуразная вся такая. Пальчики маленькие, корявые, нос смешной, как кнопка, сейчас ещё и красный, а под ним мокро. Бровей толком нет, ресниц тоже. Пузырик из слюней надувает. Умилительная при всей своей несуразности. Но я бы лучше на расстоянии посмотрел, конечно.

Никак не могу поверить в то, что у меня может быть ребёнок. Я и сам в каких-то моментах ещё не вырос. Куда мне её, а?

«Дверь открой» – приходит сообщение на мобильник.

Подвинув корзинку к центру кровати, иду открывать, цепляя по дороге сигареты. Я обычно не курю в квартире, но сейчас мне плевать. Затягиваюсь прямо в прихожей и впускаю друга.

– Чего не позвонил? – киваю на дверь.

– Чтобы не напугать младенца, – поясняет Илья.

Без лишних объяснений, отдаю ему записку. Читает, косится на меня, усмехается, ещё раз читает, сильно напоминая в этом действии Полинку.

– Задница, конечно, – даёт заключение, будто я без него не знаю.

Бросив недокуренную сигарету в унитаз, ставший на сегодня моей пепельницей, веду друга в спальню. Он обходит кровать, заглядывает в корзинку и улыбается малышке. Кладёт на неё ладонь, как я недавно. Гладит по животу. Уходит мыть руки и возвращается.

– Ей недели две на вскидку, Вань. Может, меньше. Чё за сука так поступила? – смотрит на меня.

– А я откуда знаю? Мне не доложили! – огрызаюсь в ответ.

Илья подносит палец к губкам-бантикам. Они открываются и начинают ловить фалангу, а когда не получается, Пупс снова хнычет.

– Голодная. И скорее всего, её пора переодевать. Я так понимаю, в комплекте ничего нет? – спрашивает Бондарев.

Я только руками развожу, примерно понимая, сколько всего нужно маленькому ребёнку. А Илья звонит Тасе и сдаёт меня с потрохами, уточняя, какое питание подойдёт для малышки в таком возрасте. Со знанием дела обсуждает с женой виды сосок, размер бутылочек и температуру смеси.

– Спасибо, Кошка, – урчит ей в трубку. – Тася приедет после работы, а пока будем справляться сами, – говорит мне. – Давай заказ сделаем и подмоем её.

– Чего сделаем? – сажусь на край кровати.

– Сама она мыться ещё не умеет, – ржёт Илья. – Не парься, всё не так страшно.

Мы с ним, как две мамаши-наседки, выбираем в детском интернет-магазине всё необходимое от памперсов до мыла с ромашкой. Зато я теперь знаю, что эти одноразовые трусы на липучках бывают разного размера. Раньше они делились для меня на детские и взрослые. В нашу корзину падают пелёнки, пара чепчиков, распашонки, специальные штуки на резинках, которые одеваются на руки, чтобы Пупс себя не поцарапал. Илюха рулит, я киваю, требуя лишь, чтобы вещи были хорошие.

Оплачиваю заказ и достаю из шкафа самую мягкую из простынок. Следом на кровать летит полотенце.

– Смотри, – показывает мне Илья. – Аккуратно берешь её под голову. Не дави, просто поддерживай. Второй ладонью под попку и поднимаешь. Вот та-а-ак, – и кроха оказывается на руках у друга.

Он кладёт её на постель. Расстёгивает комбинезон, вынимает ручки из рукавов. Они смешные, в складочку и тоже розовые. Стаскивает комбез полностью и кидает на пол.

– Стирать, – сообщает мне. – Порошок детский тоже вроде заказали, – хмурится. Там было столько всего. Магазин на нас недельную выручку точно сделал.

Илья расстёгивает липучки на памперсе.

– Вот чёрт, – закатываю глаза.

– А ты думал, там бабочки? – продолжает стебаться Бондарев. – Не парься. В таком возрасте они даже не пахнут толком.

– Это слабо успокаивает, знаешь ли, – делаю ещё шаг назад. – Дальше-то что с этим делать?

– Помыть её, конечно. Пошли, – берёт младенца на руки и несёт в ванную.

Регулируем воду, льющуюся в раковину, до подходящей температуры. Когда Бондарев прямо на руке переворачивает девочку на животик и подставляет попкой под воду, у меня внутри всё застывает, а ей нравится. Она не кричит, только забавно дёргает ножками, похожими на лягушачьи.

Илья показывает мне, как её мыть. Я киваю, продумывая план, как оставить эту шикарную «няньку» жить у себя. Боюсь, Тася не оценит моих поползновений в сторону её мужа, но идея всё равно крайне заманчивая.

– Ты уже думал, как назовешь её? – спрашивает Илья, укутывая малышку в полотенце и снова ловко перекладывая её у себя на руках.

– Я зову Пупсом, – нервно улыбаюсь другу.

– Так и запишешь в свидетельстве о рождении? – язвит он. – Так, пеленать я не очень умею. Давно матери помогал с младшими. Но сейчас попробуем.

И через несколько минут возни с заранее приготовленной простынёй Пупс превращается в «гусеницу». Уже в таком виде возвращается в родную корзинку. Кладу рядом с ней медведя. Теперь бы доставку дождаться и понять, что делать дальше.

Курьер к нам приезжает только через два с половиной часа. Странно косится на двух мужиков, забирающих пакеты с детскими приблудами. Пожимает плечами и сваливает. Нам пофиг. Мы с Ильей в четыре руки быстро разбираем доставку. Разбираемся со стерилизатором для бутылочек, смесью и памперсами.

И тут выясняется, что накормить младенца из бутылочки тоже довольно непросто. Вот спрашивается, в чём проблема? Ты же голодная. Ешь! Нет, она мусолит эту соску, плачет, выплёвывает, даже давится. У меня по спине течёт пот, а Илья ведёт маленькую войну с Пупсом.

В итоге, она всё же схватывает соску и начинает сосать смесь, издавая странные звуки.

– Матерится на нас, неуклюжих придурков, – смеётся Илья.

Но мы оба с огромным облегчением выдыхаем. Всё стало получаться. Выдыхаем снова, когда малышка в чистом памперсе, кружевном чепчике, похожая на розовую гусеницу в своих новых пелёнках засыпает.

Это нереальное счастье. Прошло всего несколько часов, а по моим ощущениям пара недель.

Уходим с Ильёй курить. Вытягиваю вперёд руку с зажатой в пальцах сигаретой, показывая, как она дрожит.

– Вляпался ты, конечно, – выдыхает он вместе с дымом. – Что делать думаешь?

Я только руками развожу. Мой мозг всё ещё в агонии, пытается принять факт наличия ребёнка и то, что мне придётся с ним взаимодействовать, пока я не найду его мать.

– Тест на отцовство надо сделать, – уронив голову на вытянутые предплечья, смотрю себе под ноги. – Камеры в подъезде есть. Глянуть бы, – начинаю раскладывать всё по пунктам. – Потом не знаю, Илюх. Правда. У меня состояние такое… Я в себя никак не приду. Это ж, блядь, не кукла! Это ребёнок. Настоящий, живой, мать его, ребёнок! – меня начинает накрывать. – Как вообще можно взять и просто бросить новорождённого под дверь? Чем думает эта ебанутая тёлка?!

– Да я, честно говоря, тоже чёт подохренел немного, – признаётся Илья. – А Пупсу твоему ещё бы педиатра хорошего вызвать. Пусть посмотрит. Мало ли что.

– У вас есть хороший? – продолжаю смотреть себе под ноги.

– Есть, я скину тебе номер. А Полинка где? – режет по мне своим вопросом.

– Свалила, – усмехаюсь. – Поругались вчера…

– Чего ты её третируешь? – улыбается друг.

– Бесит потому что! Упрямая.

Тяну из пачки ещё одну сигарету и какого-то хрена покрываюсь мурашками, услышав Полино мелодичное:

– Вань?

Вернулась…

–

* «Спят уста́лые игру́шки» – колыбельная песня композитора Аркадия Островского на стихи поэтессы Зои Петровой.

** «Колыбельная медведицы», Аида Ведищева, 1969. Музыка: Евгений Крылатов. Слова: Юрий Яковлев.