Читать книгу "Когда все возможно"

Сестра

Пит Бартон знал, что его сестра Люси собирается приехать в Чикаго по случаю очередного тиража ее новой книги (на этот раз в мягкой обложке). Он следил за ней онлайн, хотя всего несколько месяцев назад сподобился установить в доме вай-фай и купить маленький ноутбук. Больше всего ему нравилось смотреть, чем в данный момент занята Люси. Он испытывал благоговейный восторг при мысли о том, что она все-таки сумела стать тем, кем хотела. Когда-то она сбежала из их убогого домишки, из их жалкого города, из той бедности, в которой все они даже не жили, а с трудом выживали – сбежала и уехала в Нью-Йорк, а там стала – по крайней мере в глазах Пита – настоящей знаменитостью. И когда он видел Люси на экране своего компьютера – видел, как умело она говорит, как прекрасно держит внимание любой аудитории, даже если в зале яблоку негде упасть, – то всегда испытывал глубокое волнение, даже безмолвный трепет. Надо же, его сестра…

Они не виделись семнадцать лет. Люси не приезжала домой с тех пор, как умер их отец, хотя в Чикаго за это время побывала много раз – она сама Питу в этом признавалась. Зато она почти каждый воскресный вечер ему звонила, и они подолгу разговаривали. Он забывал, какой Люси стала знаменитой, и сам что-то ей рассказывал, и слушал ее рассказы – например, о том, что у нее новый муж (она еще несколько лет назад вышла замуж во второй раз), или о том, чем занимаются ее дочери. Впрочем, ее дочери Пита не особенно интересовали, он и сам не знал почему. Но Люси, похоже, это понимала и упоминала о них лишь мельком.

Когда в воскресенье вечером у него зазвонил телефон – а с тех пор, как он узнал об очередном приезде Люси в Чикаго, прошло как минимум недели две, а то и три, – и он услышал в трубке ее голос: «Пити, я снова в Чикаго и через субботу хочу взять в аренду автомобиль, все-таки добраться до Эмгаша и наконец повидаться с тобой», он настолько удивился, что сумел сказать лишь: «Это же здорово!», однако, едва они поговорили, ему стало по-настоящему страшно.

У него было всего две недели.

И все это время страх Пита только усиливался. Но когда в следующее, промежуточное, воскресенье Люси снова позвонила, он сообщил ей: «Знаешь, я так рад, что ты собираешься меня навестить», хотя на самом деле надеялся, что она сама найдет какой-нибудь предлог, чтобы от этой идеи отказаться, и скажет, что на этот раз ничего не получится. Но она сказала только: «Ой, и я тоже ужасно рада!»

И Пит принялся приводить дом в порядок. Он купил моющее средство, высыпал его в ведро с горячей водой, подождал, пока поднимется пена, потом опустился на четвереньки и стал отскребать пол, удивляясь невероятному количеству скопившейся грязи. Затем он принялся за кухонные столы, и толстый слой жира и прочей мерзости на них удивил его ничуть не меньше. На окнах помимо жалюзи висели еще и занавески, и Пит снял их и сунул в старую стиральную машину. Вообще-то он всегда считал, что эти занавески приятного серо-голубого цвета, однако после стирки они оказались грязно-белыми, до такой степени, видимо, успели выгореть за эти годы. Пит выстирал их еще раз, и они, пожалуй, стали немного чище, но так и остались грязно-белыми. Он вымыл окна изнутри, потом заметил, что с внешней стороны они покрыты потеками грязи, вышел на улицу и принялся их мыть снаружи. Наконец, еще раз вымыв окна изнутри и снаружи, он полюбовался на свою работу и обнаружил, что в последних лучах августовского солнца на стеклах по-прежнему отчетливо видны грязноватые разводы. Тогда он решил, что все-таки лучше, наверное, снова спустить жалюзи да так и оставить, как это, собственно, всегда и было.

Но когда, покончив с окнами, он снова вошел в дом – отворив ту единственную дверь, через которую сразу попадаешь и в маленькую гостиную, и на кухню, расположенную в закутке справа, – то словно посмотрел на свое запущенное жилище глазами Люси и подумал: господи, да ведь эта депрессивная обстановка ее убьет! Не зная толком, что делать, Пит решил поехать в загородный «Волмарт». Там он купил большой ковер, постелил его, и ему показалось, что гостиная сразу стала выглядеть значительно лучше. Хотя, конечно, старый диван так и остался старым и кочковатым, а его некогда желтая обивка, изношенная чуть ли не до основы, была порвана на углах. Пластмассовая столешница на кухне тоже выглядела ужасно, и ее никоим образом невозможно было заставить выглядеть новее. Ни одной скатерти он в доме так и не нашел и некоторое время размышлял, не купить ли ему еще и скатерть. А потом сдался. И все же за день до приезда сестры Пит съездил в город и постригся, хотя обычно сам приводил волосы в порядок. Но на обратном пути его одолели ужасные сомнения: надо или не надо было давать на чай парикмахеру?

В ту ночь Пит спал плохо и проснулся в три часа от кошмаров, но даже вспомнить не мог, что ему привиделось. Потом он все же снова заснул, но проснулся в четыре и больше глаз не сомкнул. Люси обещала подъехать днем, часам к двум, и в час Пит все-таки решил поднять жалюзи на тщательно вымытых им окнах, но несмотря на то, что день был пасмурный, грязные разводы на стекле были по-прежнему хорошо видны, и он снова опустил жалюзи. Потом сел на диван и стал ждать.

* * *

В двадцать минут третьего Пит услышал, как по гравию подъездной дорожки заскрипели колеса автомобиля, и осторожно выглянул в щелку между пластинками жалюзи. Из белого автомобиля вылезала женщина. Вскоре в дверь постучали, и Пит пришел в такое волнение, что перед глазами у него поплыла пелена, и он даже решил, что у него что-то случилось со зрением. Вообще-то – как он понял впоследствии – он ожидал, что вместе с Люси в комнату ворвется солнечный свет и зальет все вокруг, словно обозначив ее сияющее присутствие. Но Люси отнюдь не сияла и почему-то оказалась гораздо меньше ростом, чем помнилось Питу, и гораздо худее. И одета она была в черный жакет, который, по мнению Пита, больше подошел бы мужчине, и в черные джинсы, а на ногах у нее были черные ботинки. А каким усталым – и старым! – выглядело ее лицо! Зато глаза прямо-таки светились от счастья. «Пити», – с нежностью сказала она, а он откликнулся: «Люси».

Сестра протянула к нему руки, и он осторожно ее обнял. У них в семье никогда не обнимались и не целовались, так что этот жест дался ему нелегко. Макушкой Люси доставала ему примерно до подбородка. Потом, чуть отступив от нее, он похвастался: «А я постригся!», и даже по голове себя погладил.

– Ты замечательно выглядишь, – похвалила его Люси.

И тогда он почти пожалел, что она вообще сюда приехала, понимая, каким утомительным для него будет ее визит.

– Представляешь, я даже дорогу нашу не сразу нашла! – сказала Люси, и на ее лице отразилось настоящее удивление. – Я по ней, должно быть, раз пять проехала и все думала: да где же она? И только потом – господи, какая же я дура! – до меня наконец дошло, что ту старую вывеску сняли. Ну, ту самую, на которой было написано «Шьем и перешиваем».

– А-а-а, да. Я ее больше года назад снял. Решил, что пора.

– Ну, конечно, Пити. Давно пора было ее снять. Это просто моя старая глупая голова виновата – все мне казалось, что я вот-вот ее увижу… вот я и… Ох, здравствуй, Пит! Господи боже мой, да здравствуй же! – Она заглянула ему в глаза, и он наконец понял, что это действительно она, его сестра. Он ее увидел.

– Я тут весь дом в порядок привел по случаю твоего приезда, – похвалился он.

– Ну, спасибо, дорогой.

Ох, до чего же он нервничал!

– Пити, послушай-ка. – Она подошла к дивану и так привычно на него плюхнулась, словно все эти годы только и делала, что на нем сидела. Сам Пит медленно опустился в старое кресло, стоявшее в углу, и стал смотреть, как Люси стаскивает с ног черные ботинки – теперь-то он понял, что они все-таки больше похожи на туфли. – Нет, представляешь? – снова заговорила Люси. – Я видела Абеля Блейна! Он на мои чтения пришел.

– Ты видела Абеля? – Абель Блейн был их троюродным братом со стороны матери. Когда-то давно он несколько раз подряд приезжал к ним на все лето вместе со своей младшей сестрой Дотти. Абель и Дотти были из такой же бедной семьи, как и у них. – И какой он теперь? – Пит много лет Абеля даже не вспоминал. – Вот это здорово, Люси! Неужели ты и впрямь Абеля видела? А где он теперь живет?

– Погоди, я сама тебе все расскажу. – Люси подобрала под себя ноги, потом наклонилась с дивана и отставила в сторонку черные то ли ботинки, то ли туфли. Пит никогда таких не видел. В задники у них были вшиты маленькие молнии. – Ну, значит, так, – сказала Люси и расправила на груди черный жакет, – сижу книги подписываю, а ко мне подходит мужчина – высокий, с красивыми седыми волосами, я его еще раньше заметила, когда он терпеливо стоял в очереди, – и говорит: «Привет, Люси», и я чувствую, что голос у него уж больно знакомый. Нет, ты представляешь, Пит? Ведь столько лет прошло, а у него голос звучит, в точности как у тогдашнего Абеля. Ну, я немного растерялась, говорю: «Погодите-ка, погодите…», а он засмеялся и сказал: «Это же я, Абель!», я так и подскочила, и знаешь, Пити, мы с ним обнялись, поцеловались, и я была так рада, так рада… Боже мой, Абель Блейн!

Пит тоже разволновался. Казалось, охватившее Люси возбуждение передалось и ему. А она продолжала:

– Он живет в пригороде Чикаго, в таком пижонском поселке среди роскошных особняков, и много лет управляет фирмой по производству кондиционеров и деталей к ним. Я спросила: «А твоя жена тоже здесь?», и он сказал: «Нет, она, к сожалению, не смогла приехать, у нее срочная встреча или что-то в этом роде».

– Пари держу, она просто не захотела приехать.

– Вот именно! – Люси энергично кивнула. – Как же ты прав, Пити! Молодец, что быстро догадался. Мне тоже сразу стало ясно. Ну, то есть я видела, что Абель лжет. По-моему, он вообще никогда толком врать не умел.

– Он женился на какой-то снобке, – сказал Пит и снова сел. – Мама еще сто лет назад так го– ворила.

– Мама и мне это говорила – я тогда в больнице лежала, а она приехала меня навестить. – Люси поплотнее запахнула черный жакет и продолжила: – Она сказала, что Абель женился на «этакой штучке», дочери своего босса. Вообще-то одет он был и вправду очень хорошо – в такой, знаешь ли, дорогой костюм…

– А как ты определила, что костюм дорогой? – спросил Пит.

– Ну, в общем, верно. – И Люси кивком как бы подтвердила правоту брата. – Мне и впрямь понадобилось много лет, чтобы научиться понимать, дорогая вещь или… Через какое-то время достаточно просто взглянуть – и сразу все становится ясно. Короче, костюм на Абеле сидел идеально и сшит был из очень хорошей материи. Впрочем, это совершенно не важно. Главное – Абель был так рад меня видеть! Ох, Пити, просто умереть можно!

– А Дотти как поживает? – Пит сидел, поставив локти на колени и подперев подбородок руками, и смотрел прямо перед собой, понимая, что у них в гостиной на стенах нет ни одной картины. Вообще-то он крайне редко сидел в этом кресле, а потому, должно быть, просто этого не замечал. Обычно он сидел на диване лицом к двери – там, где сейчас расположилась Люси. И ему вдруг показалось, что стены гостиной буквально нависают над ним, грязно-белые и совершенно пустые.

– Абель сказал, что у Дотти все хорошо. Она теперь хозяйка гостиницы «B&B» в Дженнисберге, это рядом с Пеорией. Детей у нее нет. Зато у Абеля их трое. И уже есть двое маленьких внуков. Мне показалось, что он очень, – Люси даже слегка пристукнула по коленке, – очень рад этому. Он выглядел таким счастливым, когда говорил о внуках.

– Но, Люси, это же чудесно.

– Да, и впрямь чудесно. Это замечательно! – Люси провела рукой по волосам, которые спереди были выстрижены чуть длинней, чем сзади, примерно до подбородка, и по-прежнему были светло-каштановыми. – Ой, догадайся, кого я видела в Хьюстоне? Я подписывала книги, и ко мне подошла женщина – вот ее я бы действительно никогда не узнала! – и оказалось, что это Кэрол Дарр.

– А, да-да, конечно… – Пит откинулся на спинку кресла, по-прежнему изучая пустые стены своей гостиной. Теперь ему казалось, что по углам они имеют более темный оттенок. – Дочка Дарров. Она давно отсюда уехала. Значит, она в Хьюстоне живет?

– Мы с Кэрол в одном классе учились, и знаешь, Пити, она была такой врединой! Ох, до чего же эта девчонка была вредной, и как подло она вела себя по отношению ко мне!

– Ну, Люси, к нам тогда все так относились.

Отчего-то эти слова заставили их посмотреть друг на друга, и они дружно фыркнули – обоим вдруг стало смешно.

– Да уж, – сказала Люси. – Ну и ладно.

– А в Хьюстоне она тоже вела себя подло? И была вредной?

– Нет. Как раз об этом я и хотела тебе рассказать. Она держалась скорее застенчиво. Скромненько так назвала себя и вела себя очень даже сдержанно. Застенчивая Кэрол Дарр, представляешь?! Ну, я, конечно, сказала: «Ах, Кэрол, как я рада тебя видеть!», а она стояла и ждала, чтобы я подписала ей книгу – только что я могла ей написать? Ну, я и придумала: «С наилучшими пожеланиями», и отдала ей, а она наклонилась и тихонько так говорит: «Знаешь, Люси, я ведь тобой горжусь, по-настоящему горжусь». Я, разумеется, ее поблагодарила: «Ой, Кэрол, спасибо тебе большое!» Не знаю, Пити, но мне почему-то показалось, что она не просто повзрослела, но еще и плохо себя чувствовала. Или, может, ей немного не по себе было. В общем, на меня она именно такое впечатление произвела.

– А она замужем? – спросил Пит.

Люси подняла палец, покачала им и медленно промолвила:

– Н-не знаю… Во всяком случае, мужчины с ней рядом не было. Хотя, возможно, она его дома оставила. – Люси снова задумчиво посмотрела на брата. – Ну, не знаю я. – Она слегка пожала плечами и, погладив ладонью комковатый диван, сказала: – Пити, теперь твоя очередь. Пожалуйста, расскажи мне о себе все-все. Как ты живешь, а то я, не успев толком в дом войти, сразу языком молоть принялась, да так и болтаю, причем исключительно о себе!

– Но это же хорошо. Мне так приятно тебя слушать. – Ему, правда, было приятно. Да что там, он был счастлив!

– Пити, а почему бы тебе собаку не завести? Ты же всегда любил животных. – Люси огляделась, и Питу показалось, что она впервые сделала это по-настоящему. – У тебя когда-нибудь была собака?

– Нет. Но я много раз думал об этом. Вот только когда я на работе, ей придется весь день в одиночестве сидеть. Мне при одной мысли об этом грустно становится.

– А ты заведи сразу двух собак, – предложила Люси. – Или даже трех. – Затем попросила: – А расскажи мне, Пити, поподробней о своей работе. Ты упоминал о ней по телефону, но мне интересно, что это такое на самом деле. Ты ведь работаешь в бесплатной столовой, да? Для нуждающихся? Расскажи, пожалуйста.

– Хорошо, – кивнул Пит. – Ты помнишь Томми Гаптилла?

Люси вдруг села очень прямо и спустила ноги на пол. Пит заметил, что носки у нее разных цветов – один коричневый, а другой синий.

– Конечно. Он у нас в школе уборщиком работал. Чудесный был человек!

Пит кивнул.

– Ну, а теперь мы с ним вроде как друзья. Раз в неделю я вместе с ним и его женой езжу в Карлайл и работаю в бесплатной столовой.

Люси одобрительно покачала головой.

– Но это же замечательно, Пити. Я прямо-таки гордиться тобой начинаю.

– Почему гордиться? – Он действительно не мог этого понять.

– Потому что далеко не каждый способен работать в бесплатной столовой. И я горжусь, что ты на такое способен. А давно в Карлайле эта столовая появилась? – Люси сняла с джинсов пылинку и подбросила ее в воздух.

– Несколько лет. Не помню точно. Но я стал туда ходить всего месяца два или три назад.

– А Томми здоров? Он ведь, должно быть, уже старый. – Люси посмотрела на брата.

– Да, он старый, но еще вполне крепкий. И жена его тоже. Они иногда спрашивают о тебе, Люси. Ей-богу, они были бы счастливы тебя повидать. – И его удивило, как мгновенно переменилось выражение ее лица. Она словно отгородилась от него.

– Нет, этого не нужно. Но ты непременно передай им от меня привет. – Она помолчала: – Слушай, хочу, чтоб ты знал: я позвонила Вики и предупредила, что сегодня обязательно сюда приеду, а она мне ответила, что сегодня она занята. Но это ничего, это нормально. Я не обиделась, я все понимаю.

– Она мне сообщила о вашем разговоре, и я жутко на нее разозлился. Понимаешь, Люси, она ведь все-таки твоя сестра… – И Пит невольно провел пальцем по ближайшей к нему стене, с которой темным ручейком посыпалась пыль.

– Ну, Пити, постарайся посмотреть на эту ситуацию с ее точки зрения. Во-первых, я как уехала отсюда, так больше и не возвращалась, а во-вторых, она регулярно просит у меня денег – ты знал об этом? Ну да, просит, и я всегда ей даю – ясное дело, она в своей лечебнице много не заработает. А ты знаешь, что ее мужа уволили? В общем, она, должно быть, чувствует… ну, да ты и сам понимаешь, как она себя чувствует. Ты-то хоть с ней видишься? Она счастлива? А, впрочем, я и так знаю, что не счастлива. Я хотела спросить – она здорова, у нее все нормально?

– Да, с этим у нее все о’кей. – И Пит смахнул себе на джинсы со стены очередной темный ручеек пыли.

– Ну и хорошо. – Какое-то время Люси молча смотрела прямо перед собой, словно ее вдруг одолели тяжкие мысли, потом тряхнула головой, вскинула глаза на Пита и снова радостно воскликнула: – Но до чего же я все-таки рада тебя видеть!

– Люси, мне нужно кое-что у тебя спросить.

– Что?

Питу показалось, что в глазах у нее промелькнула тревога.

– Скажи, полагается давать на чай тому парню, который мне волосы стриг? Вообще-то я всегда сам стригусь, но на этот раз я специально поехал в Карлайл, и этот парикмахер меня постриг, а потом снял с меня эту странную штуковину вроде фартука и отряхнул. Я с ним, конечно, расплатился, но с тех пор мне не дает покоя вопрос о чаевых. Так я должен был дать ему на чай или нет?

– А это его парикмахерская? Он ее хозяин? – Люси опять уселась поудобней и подобрала под себя ноги.

– Не знаю.

– Если он хозяин парикмахерской, ты никаких чаевых давать ему не должен. Но если он там работает, тогда тебе следует всегда оставлять ему немного денег. – Люси пренебрежительно помахала рукой. – Да не беспокойся ты так. Если снова туда пойдешь, дай ему чуть больше, скажем, несколько долларов, только не беспокойся.

Какая же она добрая, хорошая, с нежностью думал Пит, как хорошо знает этот мир и как хорошо понимает его, Пита! Ее, похоже, ничуть не смутило то, что он задал ей подобный вопрос. Он чувствовал себя по-настоящему счастливым. И, возможно, поэтому не услышал скрежета гравия на подъездной дорожке. Когда в дверь вдруг громко постучали, Пит и Люси от неожиданности одновременно подпрыгнули, и он успел заметить промелькнувший в глазах сестры страх. Она тут же села очень прямо, и лицо ее стало очень строгим, словно застывшим. Ему и самому стало не по себе. Он прижал палец к губам и, бесшумно подойдя к окну, с превеликой осторожностью отогнул самую тонкую пластинку жалюзи.

– О, – с облегчением выдохнул он, – это же Вики!

* * *

Тучи рассеялись, и солнце теперь светило вовсю, а вокруг, освещенные его лучами, простирались кукурузные поля. Распахнув дверь и стоя на пороге, Пит вдруг понял, что Вики ужасно растолстела. Он, собственно, и так знал, что она толстая, но как-то не осознавал этого. А теперь она показалась ему действительно чересчур жирной. Наверное, он обратил на это внимание, сравнив ее с Люси, которая была очень маленькой и худенькой. Вики надела цветастую кофту и темно-синие брюки – в пояс у них, наверное, была вшита резинка, иначе они попросту не застегнулись бы на ее необъятной талии. В руках она держала маленькую красную сумочку. На носу у нее еле держались сползшие очки. Они с Питом кивнули друг другу в знак приветствия, и она решительно шагнула мимо него. А он еще немножко постоял на крыльце, глядя на окрестные кукурузные поля и думая о том, что сегодня Вики выглядит иначе, чем всегда, и выражение лица у нее какое-то незнакомое. Когда же Пит снова вернулся в дом, Люси стояла в несколько странной позе, но тут же снова села, и Пит догадался, что она, должно быть, хотела обнять Вики, но та не выразила ни малейшего желания с ней обниматься, что и было явственно написано у нее на лице.

– Это еще что? – спросила Вики, указывая на ковер.

– А, это ковер, – сказал Пит. – Я его на днях купил.

– Правда, выглядит симпатично? – спросила Люси.

Вики обошла ковер по периметру и остановилась напротив Люси.

– Так. Значит, явилась? Ну, рассказывай, каким ветром тебя занесло в Эмгаш из твоего широкого и прекрасного мира?

Люси кивнула, словно подтверждая, что поняла тайный смысл этого вопроса, и сказала:

– Просто мы постарели. – И она подняла глаза на сестру, горой возвышавшуюся над ней. – И все больше стареем.

Вики бросила на пол сумочку и уселась на диван как можно дальше от Люси. Но диван был не так уж велик, а Вики была очень большая, так что ей не удалось отодвинуться от сестры достаточно далеко. Усевшись, она попыталась положить ногу на ногу, но ей мешали слишком толстые колени, так что она сдвинулась на самый краешек дивана. Волосы Вики, почти совсем седые, были пострижены коротко, «под горшок», так что лоб был закрыт дурацкой округлой челкой. И сейчас она сидела в такой нелепой напряженной позе, что казалась Питу похожей на одну старуху, тоже очень тучную, которая вполне уверенно чувствовала себя, сидя в автоматическом инвалидном кресле и повсюду на нем разъезжая – эту женщину он видел в Карлайле, когда ездил туда стричься.

И тут он заметил главное: на губах у Вики была яркая помада!

Ее рот – и изогнутую верхнюю губу, и пухлую нижнюю – покрывал толстый слой оранжево-красной помады. Пит даже вспомнить не мог, видел ли он когда-нибудь раньше, чтобы Вики пользовалась помадой. Потом он посмотрел на Люси, увидел, что у той помады на губах нет вовсе, и внутри у него вдруг все затряслось. Это была такая противная, пронизывающая, внутренняя дрожь, и ему казалось, будто у его души разболелись зубы.

– То есть ты хочешь сказать, что все мы вскоре помрем, а потому ты решила, что надо бы приехать и с нами попрощаться? – спросила Вики, в упор глядя на сестру. – Между прочим, ты и оделась, как на похороны.

Люси положила ногу на ногу, пристроила на колено руки со сплетенными пальцами и спокойно сказала:

– Я бы не стала так это интерпретировать. Это я насчет того, что «все мы вскоре помрем».

– А как бы ты стала? – спросила Вики.

Питу показалось, что лицо Люси слегка порозовело, когда она ответила сестре:

– Я бы сказала именно так, как ты слышала. Мы постарели, Вики. И все больше стареем. – Она слегка кивнула в подтверждение своих слов и прибавила: – И потом, мне просто захотелось повидать вас, ребята.

– У тебя что, беда какая? – спросила Вики.

– Нет, – сказала Люси.

– Ты, может, больна?

– Нет. По крайней мере мне об этом ничего не известно.

И после этих слов в комнате надолго воцарилась тишина. Питу даже показалось, что она слишком затянулась. Вообще-то к тишине он привык, но это была нехорошая тишина. Он снова вернулся к тому креслу в углу и очень медленно, осторожно в него опустился.

– Как поживаешь, Вики? – спросила Люси, глядя на сестру.

– У меня все отлично. А ты как?

– О господи! – сказала Люси и, упершись локтями в колени, на несколько секунд закрыла руками лицо. – Вики, пожалуйста…

– «Вики, пожалуйста»? – тут же взвилась Вики. – «Вики, пожалуйста»? Это ведь ты, Люси, отсюда смоталась, а с тех пор, как умер папа, ни разу не приезжала. И ты говоришь мне «Вики, пожалуйста», словно это я что-то нехорошее совершила!

Пит провел пальцем по стене, и снова на пальце у него остался комок пыли. Он собрал еще два таких же комка, но потом все же заставил себя положить руки на колени и выпрямиться.

А Люси сказала, глядя куда-то вверх:

– Все это время я была очень занята.

– Занята? А кто не занят? – Вики подтолкнула сползшие очки. И, немного помолчав, добавила: – Слушай, Люси, разве ты сейчас правду говоришь? Я совсем недавно видела в компьютере, как ты что-то вещала насчет правдивых слов и сентенций. Несла какую-то чушь вроде того, что «писатель всегда должен писать только правду». И вот сейчас ты сидишь передо мной и оправдываешься, что была очень занята. Ну, так я тебе не верю! Ты ведь не приезжала сюда, потому что не хотела?

И Пит с удивлением увидел, что теперь на лице Люси написано явное облегчение. Она кивнула сестре.

– Ты права.

Но Вики еще не закончила. Она чуть наклонилась в сторону Люси и сказала:

– А знаешь, почему я сегодня сюда приехала? Чтобы сказать тебе – да-да, я прекрасно помню, что ты даешь мне деньги, но ты больше не обязана давать мне ни гроша, я, собственно, больше и не возьму у тебя ни гроша! – сказать тебе прямо в лицо: меня от тебя тошнит! – Вики снова выпрямилась, уселась поглубже и погрозила сестре пальцем. Тонкий кожаный ремешок от часиков у нее на запястье буквально впился в плоть. – Да, Люси, меня тошнит от тебя. Меня тошнит каждый раз, как я смотрю в компьютере твои выступления и вижу, как же здорово ты научилась играть свою роль!

Пит уставился на новый ковер. Ему казалось, ковер кричит: «Какой же ты кретин, что купил меня!»

Прошло много времени, прежде чем Люси тихо произнесла:

– Что ж, и меня от этого тошнит. И на самом деле во время любой из подобных программ, какую бы из них ты ни смотрела, – а кстати, зачем ты вообще смотришь передачи с моим участием? – мне больше всего хочется крикнуть: «Да пошли вы все к чертовой матери!»

Пит поднял голову.

– Ого! И кому это тебе хочется такое крикнуть?

– Ну, – сказала Люси, проводя рукой по волосам, – чаще всего это бывает во время выступления какой-нибудь особы, которой мои книги не нравятся, вот она и желает заявить об этом во всеуслышание. Или репортера, которому непременно хочется разузнать подробности моей личной жизни.

– А что, – удивился Пит, – неужели кто-то действительно встает и говорит, что ему твои книги не нравятся?

– Иногда бывает.

Пит даже чуть подвинулся вперед вместе с креслом.

– Но тогда зачем эти люди приходят на передачу? Почему они дома не остаются?

– В том-то все и дело. – Люси слабо отмахнулась. – Да пошли они все…

– Бедная Люси! – съязвила Вики.

– Да, бедная я, – кивнула Люси и снова села.

– Любимица нашей мамочки! – тем же тоном прибавила Вики, и Люси встрепенулась:

– Что?

– Я сказала, что ты была ее любимицей. Вот только много тебе самой это дало?

Люси растерянно посмотрела на Пита, потом переспросила:

– Я была ее любимицей? – Пит был поражен ее искренним изумлением. – Это правда? – Он только плечами пожал, а Люси сказала: – Я и не знала, что кто-то вообще мог быть ее любимцем.

– Это потому, что ты вообще почти ничего не знала о том, что у нас в доме происходит! Ты ведь почти каждый день в школе после уроков торчала, а она тебе это позволяла. – Вики смотрела прямо на сестру, и подбородок у нее дрожал.

– К сожалению, я даже чересчур много знала о том, что происходит у нас в доме! – жестко отрезала Люси. – И ничего она мне не позволяла. Я просто оставалась в школе – и все.

– Оставалась, потому что она тебе это позволяла! Да-да, Люси. Она ведь тебя очень умной считала. А себя она и вовсе считала умнее всех. – Вики яростно одернула блузку на груди, и Пит заметил, что голая полоска ее тела, нависавшая над тугим поясом брюк, стала багровой, почти синей.

– Послушай, Вики, – сказал он, – а Люси видела Абеля. Расскажи, Люси, как ты с ним встретилась.

Но стоило Люси сказать: «С Абелем я встретилась случайно», как Вики прервала ее и, пожав плечами, заявила:

– Я всегда терпеть не могла его сестрицу, эту Дотти. А мама еще вечно старалась сшить ей что-нибудь новенькое.

– Ну и что? Дотти была такая бедная, – сказала Люси.

– Это мы были бедные, Люси. – Вики даже вперед наклонилась, словно ей хотелось максимально приблизить свое лицо к лицу сестры.

– Уж это-то я знаю, – сказала Люси и вдруг встала, подошла к окну и, слегка потянув за веревку, подняла жалюзи. В комнату хлынул солнечный свет. А Люси подошла ко второму окну и на нем тоже подняла жалюзи. И в ярких солнечных лучах Питу стала отчетливо видна та грязь, которую он так старательно отскребал от половиц, а потом заметал в углы.

– Слушай, ты вообще хоть что-нибудь ешь? – вдруг спросила Вики, глядя на Люси. Та молча покачала головой, снова уселась на диван и сказала:

– Ем, но мало. Чего у меня нет, так это аппетита.

– У меня тоже, – признался Пит. – Я просто в какой-то момент понимаю, что обязательно должен поесть, потому что от голода у меня странные штуки с головой начинаются. – Этот неожиданно ворвавшийся в дом солнечный свет – такой золотистый, как это обычно бывает ближе к осени, – казался Питу чрезмерным, и на самом деле ему очень хотелось поскорей снова опустить жалюзи. Это было почти нестерпимое желание, почти как чесотка, так что он с трудом себя сдерживал.

– А странно все-таки, – сказала Вики, и в ее голосе больше не слышалось ни капли былой агрессивности, – даже очень странно, по-моему, что вы оба остались такими худющими и есть не хотите, а я, наоборот, только и делаю, что все время ем. Странно, правда? Я, правда, не помню, чтобы вас, ребята, заставляли пойти и съесть то, что вы потихоньку в уборную или на помойку выкинули. Хотя, может, и заставляли. Кто ее знает… – Вики глубоко вдохнула, отчего ее толстые щеки еще больше надулись, и с силой выдохнула воздух.

А Пит все твердил себе мысленно: «Не делай этого! Ни в коем случае не вставай и не опускай жалюзи!»

Чуть замешкавшись после слов сестры, Люси как-то растерянно переспросила:

– Что ты сказала?

– Просто со мной однажды именно так и поступили, – сказала Вики. – У нас на обед было мясо, – она яростно поскребла шею, – точнее, печенка. А я ее ненавидела, ей-богу, ненавидела! Но мама считала, что у нас в крови чего-то не хватает – ну, не знаю, красных кровяных телец, что ли, а может, чего-то еще, – и где-то раздобыла здоровенный кусман этой проклятой печенки. Это был такой ужас! В общем, я совала куски в рот, а потом ходила и выплевывала их в уборную, а этот чертов унитаз никак не хотел их смывать, и куски печенки так там и плавали, а когда они это увидели…

– Стоп! – Люси и подняла руку ладонью вверх, призывая сестру к молчанию. – Мы все уже поняли.

Но Вики, похоже, разозлил этот жест, и она сказала:

– Что ж, я очень даже хорошо помню, что и тебя, Люси, и тебя, Пити, тоже заставляли доставать из выгребной ямы то, что вы туда выбросили, и съедать это! – Для пущей убедительности Вики даже пальцем дважды потыкала в сторону кухни. – Да-да, я сама видела, как вас заставляли вставать на колени и выбирать из помойки всю еду, которую вы потихоньку туда бросали, а потом и съесть ее прямо там, возле выгребной ямы. А когда вы начинали плакать… Ладно, ладно, я больше не буду. Но послушайте, я не могу понять, почему вы, ребята, есть никогда не хотите. Как, впрочем, не понимаю и того, почему я и могу, и хочу есть.