Читать книгу "Когда все возможно"

Хозяйка гостиницы тихонько проскользнула в ту комнату, где Чарли смотрел телевизор, и он краешком глаза заметил, что она устроилась в большом кресле, стоявшем в углу. «О, отлично», – прошептала она, и он догадался, что женщина имела в виду выбранный им фильм.

Ему хотелось спросить у нее: «Если бы вы придумали себе другое имя и назвались, скажем, Трейси, то как, по-вашему, звучало бы в таком случае ваше настоящее имя?»

И вот боль начала подбираться к Чарли все ближе и ближе. Да, черт возьми, он отлично знал, как это бывает! С ним такое не раз случалось и раньше, и он понимал, что потом все так или иначе закончится, но на этот раз это продолжалось гораздо дольше, чем он рассчитывал.

К боли невозможно привыкнуть никогда, кто бы что ни говорил. Но сейчас Чарли впервые пришла в голову мысль о том – неужели эта мысль и впрямь пришла ему в голову впервые? – что на свете есть нечто куда более страшное: люди, которые больше не чувствуют боли. Ему доводилось видеть такое в глазах людей – эту страшную пустоту, за которой скрывается отсутствие того, что, собственно, и определяет людей как людей.

Чарли сел чуть прямее и буквально впился в экран телевизора. Он ждал – и надежда таилась в нем сейчас, точно луковичка крокуса в земле. Он ждал и надеялся, он почти молился: «Ох, милый Боже, пусть она поскорей придет. Прошу Тебя, пошли ее, пожалуйста, Ты ведь можешь, да? Так, пожалуйста, сделай так, чтобы она поскорей пришла!»

Мэри из штата Миссисипи

– Скажи своему отцу, что я по нему скучаю, – всхлипнула Мэри и промокнула глаза салфеткой, которую подала ей дочь. – Пожалуйста, передай ему это! Скажи, что мне очень жаль.

Анджелина негодующе возвела глаза к потолку – в этих итальянских квартирах всегда такие высокие потолки! – затем ненадолго отвернулась к окну, за которым виднелось море, и снова посмотрела на Мэри. Она все никак не могла привыкнуть к тому, какой старой и крошечной стала ее мать. И какой-то совершенно коричневой, даже странно.

– Мам, – сказала она, – пожалуйста, прекрати. Пожалуйста, прекрати это, мам! Я истратила все свои сбережения – а я целый год деньги копила! – чтобы прилететь сюда, и что я вижу? Ты живешь в убогой – извини, но она действительно убогая! – двухкомнатной квартирке с этим типом, с этим твоим, прости господи, новым мужем, который почти что мой ровесник! И этот факт мы, между прочим, проигнорировали, да и что нам еще оставалось делать? А ведь тебе, мама, уже восемьдесят.

– Семьдесят восемь, – поправила ее Мэри и перестала плакать. – И вовсе он не твой ровесник. Ему шестьдесят два года. Так что успокойся, детка.

– Ладно, пусть семьдесят восемь. Но ты перенесла и инсульт, и инфаркт…

– Ох, да хватит о болезнях! Это же сто лет назад было.

– А теперь ты хочешь, чтобы я передала папе, что ты по нему скучаешь.

– Но я правда по нему скучаю, детка. По-моему, и он иногда по мне скучает. – Поставив локоть на подлокотник кресла, Мэри вяло помахивала в воздухе бумажной салфеткой.

– Мам, ты что, не понимаешь? О господи! Ты, пожалуй, и впрямь не понимаешь! – Анджелина снова села на диван и схватилась за голову, запустив пальцы в волосы.

– Пожалуйста, детка, не кричи. Разве тебя так воспитывали? Разве можно кричать на людей? – Мэри машинально сунула салфетку в свой большой желтый кожаный ридикюль. – У меня, кстати, никогда не было ощущения, что я по-настоящему что-то понимаю. И я действительно многих вещей не понимала. Тут я с тобой согласна. Но ты все же не кричи на меня, Анджелина. Пожалуйста, не кричи. Я ведь, кажется, уже просила об этом?

Анджелина была самой младшей из пяти дочерей Мэри и (втайне) ее самой любимой. Мэри даже имя ей дала такое, потому что с самого начала беременности знала, что носит под сердцем ангела[5]5
  Имя Анджелина (Angelina) образовано от слова angel (англ.), – «ангел».


[Закрыть]. Сев прямо, Мэри посмотрела на дочь, на свою любимую девочку, которая давно превратилась в женщину средних лет. Но Анджелина на взгляд матери не ответила. Со своего кресла, стоявшего в углу, Мэри видела церковный шпиль, освещенный солнцем, и решила дать глазам отдохнуть, созерцая его.

– Папа постоянно кричал дома, – сказала Анджелина, не сводя глаз с обивки дивана, – так что ты не можешь на меня сердиться из-за того, что и я все время ору, и говорить, что меня не так воспитывали, – я ведь росла в семье настоящего крикуна. Да уж, папа у нас любил поорать.

– «Старый крикун», – с нежностью произнесла Мэри, прижав руку к груди. – Помнишь такой грустный старый фильм? Честно говоря, не понимаю, зачем мы вас, детей, на него потащили. Тамми потом, по-моему, целый месяц не спала. Помнишь, как они отвели бедного пса на луг и убили?

– Они были вынуждены это сделать, мам. Он заболел бешенством.

– Чем?

– Бешенством. Ох, мамочка, только не заставляй меня еще сильней грустить. – Анджелина даже глаза на минутку закрыла и помотала головой.

– Ну, конечно, ты не хочешь грустить, – согласилась мать. – Но неужели ты действительно потратила все свои сбережения, чтобы сюда добраться? И что, твой отец даже деньгами не помог? Детка, я вовсе не сержусь, что ты все время кричишь. И вообще давай-ка лучше пойдем и немного развлечемся.

– В чужой стране все кажется очень сложным и непривычным, – сказала Анджелина. – А итальянцы, по-моему, даже гордятся тем, что не говорят по-английски. Ты хоть задумывалась об этом, когда сюда приехала? О том, как все здесь сложно и непривычно?

– Задумывалась, конечно, – кивнула Мэри. – Но ведь постепенно ко всему привыкаешь. Сначала я, представь себе, неделями не решалась даже в кофейню на углу зайти, если со мной не было Паоло. Они ведь там сперва решили, что я его мать. Потом выяснили, что жена, и, кажется, стали над нами смеяться. Но Паоло научил меня расплачиваться, просто положив монеты на тарелку.

– Мам…

– Что, детка?

– Ох, мамочка, как грустно все это слушать!

– Ты о том, что я не знала, как положить на тарелку нужное количество монеток?

– Нет, мам. О том, что они считали тебя его матерью.

Мэри немного подумала.

– С какой стати им это в голову пришло? Я американка, а он итальянец. Вполне возможно, они так вовсе не считали.

– Ты моя мать! – не выдержала Анджелина, и Мэри чуть снова не расплакалась, потому что вдруг с мучительной ясностью поняла, какое зло она, должно быть, причинила им, своим детям, а также мужу, хотя она, Мэри Мамфорд, никогда в жизни не хотела и не стремилась никому причинять зло.

* * *

В кафе, находившемся за церковью, они устроились у окна. Почти все окна этого кафе, построенного на прибрежных скалах, смотрели на море, которое, как и все вокруг, сверкало в полдневных лучах августовского солнца. Последние четыре года Мэри не переставала восхищаться красотой этой деревни. Но сейчас ее волновало другое: старшая дочь, Тамми, сообщила по электронной почте, что у Анджелины нелады с мужем. Получив письмо, Мэри сразу решила, что непременно спросит об этом у самой Анджелины, как только они окажутся наедине, но пока чувствовала себя явно не в состоянии задать подобный вопрос. Видимо, придется подождать, думала она, пока дочь сама заговорит. Мэри указала Анджелине на большой круизный корабль, следующий в Геную, и та кивнула. Окно, у которого они сидели, было открыто, и дверь в кафе тоже была распахнута настежь. Мэри доела абрикосовое корнетто[6]6
  Мороженое в хрустящем вафельном рожке (итал.).


[Закрыть] и, положив руку на плечо дочери, стала тихонько напевать: «Ты всегда в моих мыслях», но Анджелина нахмурилась:

– Неужели ты по-прежнему сходишь с ума по Элвису?

– Ага, схожу. – Мэри села прямо, положила руки на колени и похвасталась: – А Паоло загрузил мне в телефон все его песни!

Анджелина открыла рот, но говорить передумала и снова его закрыла.

А Мэри, краем глаза наблюдая за ней, в очередной раз отметила, что возраст уже коснулся и ее девочки: появилось много новых морщин и возле рта, и в уголках глаз. Этих морщин Мэри не помнила. И светло-каштановые волосы Анджелины, по-прежнему длинные, ниже плеч, показались матери более жидкими, чем прежде. И джинсы на ней сидели уж больно в обтяжку, только что не лопались! На них Мэри сразу обратила внимание.

– Понимаешь, детка, – сказала Мэри, слегка махнув рукой в сторону моря, – мне очень нравится, что в Италии люди живут более открыто. Вот, например, эта распахнутая дверь, это открытое окно…

– Мне холодно, – прервала ее Анджелина.

– Вот, возьми-ка. – И Мэри подала ей шаль, которую всегда носила с собой. – Хорошенько ее разверни, – посоветовала она, – и тогда ее вполне хватит, чтобы закутать твои худенькие плечики.

Младшая дочка так и поступила.

– Расскажи мне, как ты живешь, – попросила Мэри. – Мне интересна любая, даже самая чепуховая мелочь, какая тебе вспомнится.

Анджелина порылась в своей голубой сумочке из соломки, извлекла оттуда мобильник и положила его между ними на стол.

– Ну, например, мы с близнецами посетили ярмарку ремесел, и ты не поверишь, что мы приобрели. Погоди, по-моему, у меня фото сохранилось. – Мэри вместе со стулом придвинулась поближе и пристально вгляделась в телефон. На экране был хорошенький розовый свитер, который кто-то из близнецов купил Тамми на день рождения.

– Еще расскажи что-нибудь, – попросила Мэри, чувствуя, как разрастается ее желание, становясь огромным, как небо. Покажи мне, покажи мне все! – кричало ее сердце. – Покажи мне все свои фотографии, – сказала она. Анджелина, прищурившись, заглянула в телефон и сообщила:

– Но у меня здесь шестьсот тридцать два снимка.

– Вот и покажи все! – И Мэри, лучезарно улыбаясь, посмотрела на младшую дочь.

– Только не плакать, – предупредила Анджелина.

– Ни слезинки не пророню.

– Хорошо. Одна слезинка – и просмотр тут же прекращается.

– О господи! – вздохнула Мэри, думая: и кто только эту девочку воспитывал?

* * *

Когда они пешком возвращались в caseggiato[7]7
  Дом или квартал со скромными недорогими квартирами (итал.).


[Закрыть], солнце зашло за облако, отчего свет вокруг драматичным образом переменился. День сразу стал казаться осенним, хотя с этим и спорили пальмы и яркие стены домов. Эту неожиданную мрачность почувствовала даже Мэри, хотя она, по всей видимости, должна была бы давно привыкнуть к подобным мгновенным переменам. Но сейчас Мэри пребывала в расстроенных чувствах. Она испытывала сильнейшую растерянность, рассмотрев в телефоне дочери все фотографии и убедившись, что жизнь в Иллинойсе прекрасно продолжается и без нее.

– Мне на днях вспомнились эти «хорошенькие девушки Найсли», – сказала она. – Вообще-то, наверное, я наш клуб вспоминала и танцы, которые там бывали.

– Твои «хорошенькие девушки Найсли» были натуральными шлюхами, – бросила Анджелина через плечо.

– Ничего подобного! Не говори глупостей!

– Мам, – дочь остановилась и повернулась к матери. – Мам, они были настоящими шлюхами. По крайней мере две старшие. Они спали абсолютно с каждым.

Мэри тоже остановилась. И, сняв темные очки, посмотрела на Анджелину.

– Ты серьезно?

– Мам, ну ты что? Я думала, ты и сама знаешь.

– Откуда же мне было это знать?

– Мам, это же все знали. И я тебе в свое время об этом говорила. Боже мой… – Анджелина немного помолчала, потом сказала: – Впрочем, Пэтти такой не была. По-моему, нет.

– Пэтти?

– Младшая из девиц Найсли. Мы с ней теперь дружим. – Анджелина поправила на носу сползающие темные очки.

– Ну, так это же очень хорошо. Это очень-очень хорошо. И давно вы стали подругами?

– Четыре года назад. Мы работаем вместе.

Четыре года, думала Мэри. Целых четыре года я не видела тебя, моего дорогого маленького ангела. И она, искоса глянув на дочь, снова пришла к выводу, что эти джинсы слишком туго обтягивают небольшую попку Анджелины. Все-таки она зрелая женщина. А может, у нее роман? Мэри медленно покачала головой.

– Видишь ли, мне они молоденькими девушками помнятся. Им тогда очень подходило это прозвище «хорошенькие девушки Найсли». Нас с твоим отцом к одной из них пригласили на свадьбу, которую в нашем клубе праздновали.

Анджелина сделала еще несколько шагов и, обернувшись, спросила через плечо:

– Ну, а по этому своему клубу ты не скучаешь?

– Да нет, детка. – Мэри шла с трудом, чувствуя, что задыхается. – Нет, пожалуй, по клубу я совсем не скучаю. Я, как ты знаешь, подобные развлечения никогда особенно не любила.

– Тем не менее вы часто туда ходили. – Легкий порыв ветра разметал волосы Анджелины, поднимая и путая их концы.

– Ну да, ходили. – Мэри, сильно отставая от дочери, тащилась вверх по улице, и через некоторое время Анджелина остановилась, поджидая ее. – Там у них возле одной из стен устроили стеклянную витрину, где выставили множество разных индейских наконечников для стрел, еще какое-то оружие, не помню точно, какое.

– Не знала, что тебе наш клуб не очень-то и нравится. А ведь мы, мам, и мою свадьбу тоже там праздновали!

– Детка, я просто сказала, что мне не особенно по душе были тамошние развлечения, и это правда. Меня иначе воспитывали. Да и потом, я так и не смогла к этому привыкнуть: ни к дурацкой демонстрации новых платьев, ни к бесконечной глупой болтовне женщин. – О господи, думала Мэри, ох-хо-хо.

– Мам, а ты помнишь миссис Найсли? Ты знаешь, что с ней случилось? – Глаза Анджелины, прикрытые темными стеклами очков, смотрели матери в лицо.

– Нет, я ничего не знаю. А что с ней приключилось? – спросила Мэри, и ее тут же охватила тревога, тяжко сдавившая грудь.

– Да, в общем, ничего особенного. Ну, пошли дальше?

– Погоди минутку, – сказала Мэри и нырнула в крошечный магазинчик. Анджелина с трудом протиснулась следом и услышала, как человек за прилавком говорит: «Ah, buongiorno, buongiorno»[8]8
  Добрый день (итал.).


[Закрыть], а Мэри отвечает ему по-итальянски, указывая на Анджелину. Затем он положил на крошечный прилавок пачку сигарет, и Мэри сказала: «Si, grazie»[9]9
  Да, спасибо (итал.).


[Закрыть], а потом прибавила что-то еще, чего Анджелина не поняла, и продавец широко улыбнулся, показывая плохие, все в черных пятнах, зубы. Впрочем, некоторые из них и вовсе отсутствовали. Затем продавец еще что-то быстро сказал ее матери, и она повернулась к выходу, наткнувшись на Анджелину своим большим желтым кожаным ридикюлем.

– Детка, он говорит, что ты прекрасна. Bellissima! – восторженно сообщила она и снова заговорила с продавцом. А когда они вышли на улицу, пояснила: – Он сказал, что ты очень на меня похожа. Господи, да я сто лет ничего подобного не слышала! А ведь раньше люди часто говорили: «Как же она на мать похожа!»

– Мам, ты что, все еще куришь?

– Ну да, но всего одну-единственную сигарету в день.

– Мне в детстве всегда было страшно приятно, когда говорили, что я на тебя похожа, – призналась Анджелина. – А ты уверена, что тебе вообще можно курить? Даже одну сигарету в день?

– Но ведь я до сих пор не умерла. – И Мэри с трудом сдержалась, чтобы не прибавить: – Вот ведь странно, правда? Впрочем, она заранее решила, что ни в коем случае не станет говорить с дочерью о своей смерти.

Анджелина, как в детстве, просунула свои пальцы матери в ладонь, и та, сжав руку, вдруг рывком отодвинула дочь в сторону – оказывается, нужно было пропустить женщину, ехавшую на велосипеде. Анджелина обернулась и, с удивлением глядя этой женщине вслед, сказала:

– Господи, мама, да она ведь как минимум твоя ровесница! И все еще курит! И на шее у нее ожерелье из настоящего жемчуга! И туфли на высоких каблуках! И она в таких туфлях на велосипеде разъезжает! А на багажнике у нее целая корзина продуктов!..

– О, детка, как я тебя понимаю! Меня такие вещи тоже очень удивляли, когда я сюда приехала. А потом я во всем разобралась и поняла, что эти женщины – такие же люди, как и те, что приезжают в «Волмарт» на автомобилях.

Анджелина зевнула во весь рот. Помолчала и сказала:

– Ты всегда всему удивлялась, мам…

* * *

Войдя в квартиру, Мэри сразу прилегла на кровать – в это время дня она всегда отдыхала, – и Анджелина сказала, что пока напишет письмо своим детям. С постели Мэри хорошо видела море за окном.

– Принеси сюда компьютер, – крикнула она дочери, но та крикнула в ответ:

– Нет, мам, отдыхай. Я лучше здесь посижу. А попозже мы с тобой еще раз свяжемся с ними по скайпу.

Пожалуйста, думала Мэри, ну пожалуйста, иди сюда, побудь со мной! Уже одно то, что младшая дочь – ее любимица, хоть и единственная из всех ее детей, которая четыре года к ней не приезжала, отказываясь с ней встречаться! (впрочем, год назад она все же пообещала, что непременно приедет) – ее девочка (нет, взрослая женщина!) сейчас рядом, в соседней комнате, давало Мэри ощущение естественности ее собственной жизни. И все же ей казалось не совсем естественным, что Анджелина находится здесь. Пожалуйста, пожалуйста, повторяла про себя Мэри. Но чувствовала, что устала, так что «пожалуйста» могло с тем же успехом относиться и к Паоло – пожалуйста, пусть он хорошо проведет время в Генуе со своими детьми, у которых он сейчас в гостях. Или же к остальным ее девочкам – пожалуйста, пусть все они будут здоровы и благополучны. Ох, да мало ли на свете разных вещей, по поводу которых Мэри могла сказать «пожалуйста, Господи…».

Кэти Найсли – вдруг вспомнилось ей.

Мэри даже приподнялась, опершись на локоть. Ну конечно, это та самая женщина, что вдруг взяла да и ушла из семьи. Мэри охватила волна жара – она представила себе эту женщину, такую маленькую, милую, приятной наружности. «М-да…» – тихонько сказала Мэри и снова легла. Эта Кэти Найсли хоть порой и улыбалась ей, но без малейшей приязни, и лишь сейчас она поняла, с чем это было связано: ведь Мэри была из бедной семьи. «Ну да, происхождение у нее весьма скромное», – говорила о ней ее свекровь. И это была чистая правда. У родителей Мэри иной раз и двух грошей в кармане не нашлось бы. Зато сама Мэри всегда была умненькой девчушкой, прирожденным лидером, заводилой, как ее называли. Такой она и привлекла внимание парня из семьи Мамфордов, отец которого владел успешным бизнесом по продаже фермерского инвентаря. Да разве она тогда что-нибудь понимала? И Мэри, продолжая лежать, даже головой помотала. Ничего она не понимала. Даже меньше, чем ничего.

Ну что ж, подумала она и перевернулась на бок, зато теперь я кое-что понимаю: например, то, что Кэти Найсли так меня и не признала. Мэри даже рукой махнула, точно отгоняя эти воспоминания. Хотя их ведь тогда даже на свадьбу пригласили к одной из дочек Кэти. Старшей, кажется. Да, наверное, старшей. Давно это было.

Погоди. Погоди. Погоди.

И тут Мэри вспомнила. Ведь тогда Кэти Найсли уже переехала, и люди на свадьбе шептались, что у нее завелся любовник. И как ни странно – интересно, почему толчком послужило именно это? – эти перешептывания заставили тогда Мэри догадаться, что и ее собственный муж уже давно завел любовницу, причем интрижка у него не с кем-нибудь, а с этой ужасной толстой Айлин, его секретаршей. Мэри потребовалось несколько дней, чтобы вытянуть из мужа признание, а потом у нее случился инфаркт… Что ж, понятно, почему она не сразу вспомнила Кэти Найсли – ведь в то время с грохотом рушился ее собственный мир.

* * *

Не вставая с кровати, она подтянула к себе желтую кожаную сумку, отыскала в ней телефон, сунула наушники в уши, и Элвис запел: «Я тебя потерял». Элвис Пресли всегда был ее тайным другом – всего двумя годами ее старше и родом из того же маленького городка в штате Миссисипи, где родилась она сама. Впрочем, Мэри никогда Элвиса не видела, потому что, когда она была еще совсем ребенком, их семья переехала в фермерский штат Иллинойс, где в городишке Карлайл ее отец получил работу на заправке, хозяином которой был его двоюродный брат. В какой-то период Элвис часто выступал буквально в двух часах езды от того места, где Мэри жила теперь, но дети ее были тогда еще слишком малы, и она не могла их оставить и поехать на него посмотреть. Ох, сколько же часов она провела, думая об Элвисе, и представить себе невозможно! Вот тогда, еще в первые годы замужества, она и научилась получать мысленное удовольствие – ну да, это ведь были только ее мысли, посторонний в них проникнуть не мог. Мысленно во время выступлений Элвиса она стояла за кулисами, а потом мысленно смотрела в его одинокие глаза, и он видел, как хорошо она его понимает. Мысленно она утешала его, когда он впервые услышал замечание насчет «сорокалетнего толстяка», брошенное тем глупым комедиантом, что выступал на государственном телеканале. Мысленно она много раз оставалась с ним наедине, и он рассказывал ей о своем родном городе, о матери. Когда он умер, Мэри много дней плакала тайком.

Но Паоло… Она ведь все рассказала Паоло о своей выдуманной, фантастической жизни с Элвисом, и Паоло внимательно ее слушал, чуть прикрыв один глаз, а вторым наблюдая за ней. И когда она умолкла, раскрыл ей объятия и крепко поцеловал. Вот она – свобода, поняла Мэри. О господи, свобода быть любимой!..

Мэри задремала, а когда проснулась, то увидела в дверях дочь. Похлопав ладонью по краешку постели, она позвала:

– Иди сюда, детка, приляг. Это не его сторона, на его стороне лежу я.

Анджелина положила сверкающий маленький компьютер на туалетный столик, подошла и улеглась рядом с матерью.

– Посмотри, какое оно огромное, это море, – сказала Мэри. – Отсюда до самой Испании можно доплыть. – Анджелина прикрыла глаза, а Мэри села чуть повыше и спросила: – Скажи, а с головой у твоего отца все в порядке? – Она чувствовала легкую отрыжку – аукался съеденный рожок с абрикосовым мороженым.

– Ну, старческой деменции у него пока нет, хотя я очень этого боюсь.

– Ну, хоть это хорошо, – сказала Мэри и, отыскав в своей большой желтой сумке бумажную салфетку, приложила ее к губам. – Хотя вообще-то я имела в виду его рак.

Анджелина тут же открыла глаза и тоже села.

– Рецидива пока нет. Разве мы тебе об этом не сообщали?

– Не знаю, – честно призналась Мэри.

– Мы все-таки не такие вредные, мам. И наверняка сказали бы тебе, если бы папа снова заболел. Ну тебя, мам.

– Ангел мой, конечно же, вы не вредные. Никто и не говорит, что вы вредные. Я же просто спросила. – И Мэри подумала: как глупо я себя веду! И оттого, что она так ясно это понимает, ей стало жалко дочь, и она снова чуть не заплакала. Она села в кровати и предложила: – Ну ладно, давай не будем ни думать, ни говорить об этом. – И она, вытащив из желтой сумки пластмассовую коробочку, полную использованных бумажных платков, вытряхнула ее содержимое в мусорную корзину, стоявшую под прикроватным столиком.

Анджелина рассмеялась:

– Какая же ты смешная! Вечно ты эти бумажные платки коллекционируешь…

Смех любимой дочери был так приятен Мэри, что она и сама рассмеялась.

– Привычка. Помнишь, я тебе рассказывала, что когда все вы, пять девочек, сидели дома с простудой и без конца сморкались, я только и делала, что бродила по дому и использованные платки собирала…

– Я помню, мама. Помню. – Анджелина положила голову матери на плечо, и Мэри свободной рукой слегка погладила ее по щеке.

* * *

Кто бросает мужа, прожив с ним пятьдесят один год? Только не Мэри Мамфорд, это точно. Она покачала головой, и Анджелина спросила: «Что, мам?» Мэри снова покачала головой: ничего. Они обе по-прежнему лежали на кровати. Итак, кто бросает мужа, прожив с ним пятьдесят один год?

Что ж… да, Мэри так поступила. Она ждала, когда повзрослеют все пять ее девочек. Она ждала, стараясь прийти в себя после инфаркта, который получила, узнав, что муж и его секретарша в течение тринадцати лет были любовниками – господи, целых тринадцать лет с этой безобразной толстухой! – а потом она снова ждала, поправляясь после инсульта, случившегося у нее, когда муж обнаружил письма Паоло. Это было почти десять лет назад. Как же он тогда орал, каким багровым стало его лицо, а вена на виске так надулась, словно вот-вот лопнет, однако что-то лопнуло в ней самой. Мэри считала, что это лопнул их брак, а она приняла этот удар на себя, видя готовые взорваться вены мужа. Но и после этого ей снова пришлось ждать, потому что муж чуть не умер от рака мозга, который, похоже, развился у него, когда Мэри ему сказала, что уходит от него. Однако он так и не умер, а она выхаживала его и все ждала, ждала, и ее дорогой Паоло тоже ждал… и в итоге… в итоге она теперь живет здесь.

Разве можно вообще хоть что-то знать заранее? А те люди, что уверены, будто им что-то известно… Что ж, их тоже ожидает немало разных сюрпризов.

– Ты всегда была так добра ко мне, всегда была такой хорошей, – призналась Анджелина и, не вставая с кровати, стряхнула с ног черные туфли на низком каблуке, и они с глухим стуком упали на пол.

– Что ты имеешь в виду, детка?

– Только то, что ты всегда была ко мне очень добра. Помнишь, как ты меня до восемнадцати лет каждый вечер спать укладывала?

– Я очень тебя любила. И сейчас люблю.

– А это точно твоя сторона кровати? – Анджелина вдруг села.

– Да, детка, честное слово.

Анджелина вздохнула и снова улеглась рядом с матерью.

– Извини. Когда он завтра вернется, я постараюсь быть милой и хорошо себя вести. Я же понимаю, мам, что он очень хороший человек. А я веду себя, как капризный ребенок.

– На твоем месте и я бы, наверное, испытывала примерно те же чувства, – сказала Мэри, понимая, что это неправда. Она быстро глянула на часы и велела дочери: – Все, вставай. Мне пора плавать.

Анджелина слезла с кровати, причесалась и перекинула волосы на одно плечо.

– Господи, какая же ты коричневая, – сказала она матери. – Забавно видеть тебя такой загорелой.

– Ну, мы же на берегу моря живем. – Мэри прошла в ванную и надела под платье купальник. – Пошли. Учти, здесь в воде вовсе не обязательно двигаться, в ней можно просто сидеть. Она такая соленая, что сама тебя держит. Клянусь.

В четыре часа солнце стояло еще высоко, заливая ярким светом бледные стены домов, карабкавшихся вверх по склонам холмов, клумбы с золотисто-желтыми цветами и раскидистые пальмы. Мэри, уверенно ступая по камням шлепанцами из пластика, спустилась на пляж, мгновенно стянула платье, положив его на расстеленное полотенце, и достала очки для подводного плавания.

– Мама, ты что, бикини носишь?

– Это называется «раздельный купальник», детка. Оглянись. Ты видишь здесь хоть одну женщину в пресловутом цельном купальнике? Ну, кроме тебя, разумеется?

Мэри нацепила жуткие очки, решительно вошла в воду и, оттолкнувшись, поплыла вдоль берега, опустив голову в воду и любуясь стайкой мелких рыбок, игравшей прямо под нею. Она плавала каждый день, и это время было самым ее любимым. И сейчас она откровенно наслаждалась, несмотря на приехавшую к ней в гости дочь. Услышав рядом плеск, Мэри остановилась, подняла голову и увидела Анджелину с мокрыми волосами.

– Ты такая смешная, мам. В этом твоем желтом бикини. И в очках для подводного плавания. О господи, мам, как же здорово! – И они еще долго плавали и смеялись, а жаркое солнце словно нарезало воду ломтями.

Потом, сидя на нагретой солнцем скале, Анджелина спросила:

– А друзья у тебя здесь есть?

– Есть, – кивнула Мэри. – Мой главный друг – это Валерия. Разве я тебе о ней не писала? Ох, я ее обожаю. Я познакомилась с ней в сквере. Я, правда, и раньше замечала, как она сидит там с какой-то старой дамой – еще бы не заметить! У моей Валерии самое чудесное и доброе лицо на свете, я таких больше не видела. Да она и не похожа на других. Ну так вот, она сидела у моря с какой-то старой дамой, и ноги у той казались почти черными от загара, она ведь лет сто провела на жарком солнце. Я просто глаз от ее ног оторвать не могла, а потом заметила, что под загаром все же просвечивают лиловые вены, точно прячась под этой темной оболочкой, как сосиски. И я подумала: какое это все-таки чудо – жизнь! Ведь по этим старым венам по-прежнему бежит кровь. Я некоторое время обдумывала эту мысль, а потом обратила внимание на ту женщину, которая беседовала с темной от загара старухой. Это и была Валерия. Господи, какая же она была крошечная! Издали казалось, будто она сидит у этой старухи на коленях. А какое милое у нее было лицо… В общем… – Мэри умолкла и покачала головой. – В общем, через два дня возле церкви эта крошечная дама сама ко мне подошла. Оказалось, что она немного говорит по-английски, ну, а я немного говорила по-итальянски, и мы… Да, теперь у меня есть друг. Ты тоже можешь с ней познакомиться. Она будет этому очень рада.

– Ладно. Не знаю, может, через пару дней.

– Когда захочешь.

Вдали виднелись сразу четыре судна: три танкера и одно, явно круизное, идущее в Геную.

– А он к тебе добр? – спросила Анджелина.

– Очень. Он очень хорошо ко мне относится.

– Это хорошо. – Анджелина помолчала, потом снова спросила: – А его сыновья? И их жены? Они тоже хорошо к тебе относятся?

– Просто отлично. – Мэри сделала какое-то слабое движение, словно отмахиваясь от неуместного вопроса. – Вот послушай, детка, что Паоло для меня сделал. Он загрузил в мой телефон все песни Элвиса! – Мэри вытащила телефон, посмотрела на него и снова сунула в большую сумку из желтой кожи.

– Да, ты мне уже говорила. – Анджелина опять немного помолчала и мягко заметила: – До чего же тебе всегда нравился желтый цвет! Вот и эта сумка тоже желтая. – Она коснулась материной сумки.

– Да, я желтый цвет всегда любила.

– И бикини у тебя тоже желтое. Нет, мам, от тебя, ей-богу, с ума можно сойти!

Далеко на горизонте возник силуэт еще одного судна, и Мэри показала на него дочери. Та медленно кивнула.

* * *

Мэри приготовила для дочери ванну, как делала это когда-то много лет подряд. Интересно, думала она, позволит ли ей Анджелина остаться и поболтать немного, ведь раньше она и сама часто просила ее остаться. Но Анджелина сказала:

– Ладно, мам. Я быстренько. Скоро выйду.

Лежа на кровати – здесь Мэри теперь проводила большую часть своего дня – и глядя на высокий потолок, она думала, что дочь не в состоянии понять, каково это, когда тебя морят голодом. Когда тебя почти пятьдесят лет заставляют изнемогать от жажды. Когда Мэри устроила мужу сюрприз – праздник в честь его сорок первого дня рождения, – она страшно этим гордилась и очень хотела по-настоящему его удивить, и он, ей-богу, был по-настоящему удивлен, но она, разумеется, не могла не заметить, что с ней он так ни разу и не потанцевал. А через некоторое время Мэри окончательно поняла, что муж ее просто не любит. И на праздновании пятидесятой годовщины со дня их свадьбы – этот праздник устроили им девочки – он тоже ни разу не пригласил ее танцевать.

А через несколько месяцев в том же году дочки сделали ей на день рождения чудесный подарок – ей тогда шестьдесят девять исполнилось, – туристическую поездку в Италию. И когда их группа поехала в деревушку Больяско, Мэри ухитрилась заблудиться под дождем и отстала от своих, а нашел ее Паоло. Он говорил по-английски, а насчет его возраста она как-то не слишком задумывалась. А потом Мэри в него влюбилась. Влюбилась по-настоящему. Паоло рассказал, что был женат и этот брак продержался двадцать лет – хотя ему казалось, как минимум пятьдесят! – а потом, как он выразился, супружеские отношения их обоих иссушили.