Читать книгу "Когда все возможно"

А ведь отец тогда наверняка беспокоился из-за того, что в лесу она может нечаянно на него наткнуться, подумала Энни. Она чуть шевельнулась в своем большом кресле, и бабушка тут же спросила у нее:

– А о Шарлин они тебе рассказали?

– О Шарлин Дейгл? – Энни повернулась и удивленно посмотрела на бабушку. – А что с ней?

– Она создала настоящее движение тех, кто пострадал от инцеста. «Выжившие после инцеста» – так, по-моему, они себя называют.

– Ты это серьезно?

– Она все это затеяла вскоре после смерти отца. Опубликовала статью в газете, в которой заявляла, что каждый пятый ребенок подвергается в семье сексуальному насилию. Ей-богу, Энни, что это за мир такой!

– Как это ужасно! Бедная Шарлин!

– На фотографии она выглядела очень даже хорошо. Немного располнела, правда. Да, пожалуй, она несколько располнела.

– Боже мой! – тихо промолвила Энни.

«Над нами, должно быть, весь округ смеялся», – ужаснулась Синди во время того их семейного разговора, а Джейми повернулся к ней и сказал: «Нет. Все свои связи и действия он самым тщательным образом скрывал».

И Энни вдруг стало заметно, какой след оставила на их лицах эта беда, хотя они оба, конечно, очень старались сдерживаться, и в ней проснулось поистине материнское желание как-то их защитить. «Да какая нам разница, что там подумают другие, – возразила она. – Это совершенно не важно».

Но это было важно! Ох, как это было важно!

Когда Энни вернулась в большой дом, то оказалось, что Сильвия все же спустилась вниз и даже решила поужинать на кухне вместе со своими детьми.

– Я слышала о Шарлин, – сказала Энни. – Все это невероятно печально.

– Если это правда, конечно, – заметила Сильвия.

Энни вопросительно посмотрела на брата и сестру, но те смотрели только в собственные тарелки и молча ели. Потом Джейми сказал:

– А почему бы этому и не быть правдой? С какой стати кто-то стал бы выдумывать такое? – И он так равнодушно пожал плечами, что Энни поняла – хотя, может, ей просто показалось, что Джейми пожал плечами, – что горести Шарлин для них никакого значения не имеют; единственное, что для них сейчас важно, – это судьба их собственного крохотного мирка, который недавно, точно взбесившись, вдруг сорвался с якоря. После ужина Сильвия сразу же снова ушла наверх, сказав, что хочет лечь спать, а они втроем, брат и две сестры, еще долго сидели у теплой дровяной плиты и разговаривали. Джейми был как-то особенно возбужден, все говорил и никак не мог остановиться. Их отец, прежде весьма молчаливый, теперь, видимо, вследствие развития деменции, оказался не в состоянии удерживать в себе все то, что долгие годы хранил в глубочайшей тайне, и рассказывал об этом буквально всем и каждому. И Джейми, по характеру тоже молчаливый и замкнутый, сейчас, мучительно запинаясь, выкладывал сестрам все, что узнал из безумных рассказов отца.

– Один раз, Энни, они заметили тебя в лесу, и после этого отец всегда боялся, что в следующий раз ты на них наткнешься. – Энни молча кивнула, и Синди тут же обиженно на нее посмотрела, словно сестре полагалось отреагировать на подобное сообщение куда более бурно. Энни на минутку ласково коснулась ее руки, надеясь успокоить, а Джейми между тем продолжал отчитываться: – Но мне самым странным из того, о чем он рассказывал, показалось, пожалуй, то, что он и в школу нас возил только затем, чтобы хоть несколько минут побыть рядом с Сетом Поттером! Хотя он ведь даже толком увидеть его не мог, когда нас у школьных ворот высаживал. Но ему было приятно сознавать, что он каждое утро находится всего в нескольких шагах от Сета, который, разумеется, был в это время в здании школы.

– О господи, да меня ото всего этого просто тошнит! – не выдержала Синди.

А Джейми посмотрел, прищурившись, на старую дровяную плиту и сказал:

– А для меня это просто загадка и только.

И все же у них обоих на лицах была написана такая внутренняя уязвимость, что Энни лишь с трудом удалось скрыть нараставшее беспокойство. Она оглядела знакомую маленькую кухоньку – обои в водяных потеках, кресло-качалка, в котором всегда сидел их отец, диванная подушка с дырой, из которой торчит набивка, старый чайник на плите, занавеска, прикрывающая лишь верхнюю часть окна, могучая паутина между занавеской и оконной рамой… Потом она снова посмотрела на Джейми и Синди. Они, может, и не испытали того ежедневного ужаса, в котором пришлось жить бедной Шарлин, но ведь от правды никуда не денешься; а правда была в том, что все они, все трое, с самого детства росли с ощущением стыда. Стыд как бы служил питательным веществом для взрастившей их почвы. И все же, как ни странно, именно своего отца она, Энни, понимала лучше всех. И на мгновение ей пришла в голову мысль о том, что ни ее брат, ни ее сестра – хорошие, добрые, правильные люди – никогда не знали той страсти, которая побуждает человека рискнуть всем, что он имеет, и бездумно подвергнуть опасности все, что ему дорого, для того лишь, чтобы хоть на мгновение почувствовать себя ослепленным волшебным белым сиянием солнца на снегу и словно улететь с ним вместе, оставив позади эту землю.

Подарок

Абель Блейн опаздывал.

Встреча с директорами предприятий штата Иллинойс затянулась, и весь день Абелю пришлось провести в конференц-зале за роскошным столом вишневого дерева, который подобно темному ледяному катку расстилался в центральной части зала, и было заметно, что люди, сидящие вокруг этого стола, уже очень устали и тщетно пытаются сесть прямее. Но какая-то девушка из Рокфорда – Абель невольно отметил, что она очень тщательно подбирала одежду, видимо, готовясь к своему первому выступлению на собрании директоров, и его это почему-то тронуло – никак не могла завершить свою речь и все говорила и говорила, так что присутствующие со все возраставшей паникой начали поглядывать на Абеля, председательствовавшего на этом собрании: Да заставьте же ее наконец замолчать! Он даже слегка вспотел от волнения, когда ему все же пришлось встать, поблагодарить ее за выступление и демонстративно начать складывать в папку свои бумаги. Девушка – да нет, женщина, теперь ведь их нельзя называть просто девушками, господи ты боже мой! – вспыхнула, села и несколько минут не знала, куда девать глаза. Она так и сидела, красная от смущения, пока участники конференции, устремляясь к выходу, не начали подходить к ней с ласковыми напутствиями. Точно так же поступил и сам Абель. Затем он наконец-то сел за руль, промчался по автостраде, свернул на узкие извилистые улочки родного городка, засыпанные снегом, и, как всегда, ощутил глубочайшее удовлетворение, увидев перед собой свой просторный кирпичный дом, в котором сегодня неярким белым светом светилось каждое окошко.

Дверь ему открыла жена, которая тут же с упреком сказала:

– Ох, Абель, ты что, забыл? – На ней было красное платье, а над воротником покачивались маленькие зеленые шарики – «рождественские» сережки.

– Но, Илейн, я выехал сразу же, как только смог, – попытался оправдаться он, – и я действительно очень быстро сюда добрался.

– Ну точно, он забыл, – сказала жена, оборачиваясь к Зоэ, и та тут же решительно заявила:

– Значит, так, пап, поесть тебе уже не удастся, потому что нам еще малышню покормить надо, а мы и так опаздываем.

– Да не буду я есть! – поспешил отказаться Абель.

Однако поджатые губы дочери вызвали у него в животе неприятное ощущение, и он понял, что есть ему, пожалуй, все-таки хочется, но тут внуки завопили: «Дедушка! Дедушка!», окружили его, захлопали в ладоши, да и жена принялась его поторапливать – ну пожалуйста, пожалуйста, поторопись ради бога! Абель давно вступил в тот период жизни, когда становится ясно, что рождественские праздники способны вызвать у человека одно лишь раздражение. И все-таки он по-прежнему не мог предать того, возникшего еще в детстве, ощущения Рождества и по-прежнему испытывал потребность в том, чтобы на елках сверкали разноцветные лампочки, вокруг сияли от счастья дети, а с каминной полки тяжело свисали чулки с подарками.

А войдя в вестибюль театра «Литтлтон», Абель понял, что ему и не нужно ничего предавать и ни от чего отказываться, потому что праздник был здесь, и снова, как и на каждое Рождество, все жители города собрались вместе, и девочки нарядились в очаровательные клетчатые платьица, а мальчики, тараща от возбуждения глаза, надели рубашки с твердыми воротничками, в которых стали похожи на крошечных мужчин. В толпе виднелся и местный священник епископальной церкви – ему, правда, вскоре предстоял выход на пенсию, и его должна была сменить некая лесбиянка, с чем Абель, в общем, готов был смириться, хотя ему, конечно, больше хотелось бы, чтобы отец Харкрофт навсегда остался на своем посту. Абель заметил в театре и главу местного школьного совета, а также Элеонору Шоутак, которая, широко улыбаясь, махала ему рукой – они с ней сегодня уже виделись на совещании директоров. Зрители рассаживались по местам, в зале слышались шепот и шушуканье – последние затихающие звуки перед началом спектакля. На ухо Абелю прошептали: «Дедушка, у меня платье мнется», и он повернулся к своей чудесной маленькой внучке Софии, крепко сжимавшей в руках подаренную ей пластмассовую лошадку с розовой гривой. Он слегка подвинул слегка затекшую ногу, помог девочке оправить пышную юбочку и даже успел сказать ей тихонько, что она здесь самая хорошенькая. София, разумеется, тут же сообщила ему, хотя, пожалуй, чересчур громко: «А мой Снежок никогда еще на рождественском представлении не был!», и усадила игрушечную лошадку себе на колени. Наконец свет в зале померк, и представление началось.

Абель прикрыл усталые глаза, и перед его мысленным взором тут же возникла Дотти, его сестра, жившая в двух часах езды отсюда, в Дженнисберге, недалеко от Пеории. Интересно, подумал он, чем Дотти займется в рождественские праздники? Он всегда самым искренним образом о ней беспокоился и очень ее любил, хотя, пожалуй, теперь то чувство ответственности за нее, которое жило в нем с детства, начинало немного его утомлять, а порой и вызывать протест. Впрочем, в этом он никогда и никому ни за что не признался бы. А все из-за того, что Дотти одинока и несчастлива, подумал Абель и открыл глаза. Хотя, возможно, она вовсе не так уж несчастлива и отнюдь не одинока, ведь она все-таки хозяйка гостиницы «B&B», которую, как он предполагал, можно на праздники и не закрывать. Ладно, завтра он непременно позвонит Дотти с работы, потому что жена ее совершенно не выносит.

Абель сжал ручонку Софии и постарался привлечь ее внимание к действу на сцене, которое было ему столь же хорошо знакомо, как и праздничная церковная служба. Сколько же лет они приходят сюда смотреть «Рождественскую песнь»? Сначала со своими детьми, с Зоэ и ее братьями, а теперь вот с внуками, детьми Зоэ – очаровашкой Софией и ее старшим братом Джейком. Разум Абеля, казалось, пребывал в смятении: он никак не мог связать воедино воспоминания о юности его собственных детей и мысли о сестре и ее жизни; его охватило странное мимолетное ощущение – ему словно удалось поймать неуловимое мгновение, а точнее, ухватить суть концепта быстротечности времени. Со сцены донеслось энергичное, но звучащее довольно фальшиво «Веселого Рождества, дядюшка!»[14]14
  Здесь и далее цитаты и имена героев «Рождественской песни» Ч. Диккенса (1812–1870) даны в переводе Т. Озёрской.


[Закрыть]. Затем хлопнула тонкая дверь – Абелю показалось, что от этого вполне могла рухнуть вся декорация, – и прозвучал ворчливый ответ Скруджа: «Вздор! Чепуха!»

Голод обрушился на Абеля внезапно. Он представил себе жареные свиные ребрышки и с трудом сдержался, чтобы не застонать. Перед глазами поплыли фантастические картинки – жареный картофель и даже вареный лук… Абель положил ногу на ногу, потом снова поставил ноги прямо, нечаянно толкнув коленом женщину, сидевшую впереди. Он наклонился к ней, прошептал: «Ох, извините, пожалуйста!», и заметил, что она слегка поморщилась. Пожалуй, я перестарался с извинениями, подумал он и даже головой слегка покачал в полумраке зала.

Ему казалось, что действо на сей раз разворачивается как-то невероятно медленно.

Он быстро глянул на Софию, но та внимательно следила за происходящим на сцене. Тогда он посмотрел на Зоэ, и она тут же ответила ему странно холодным взглядом, хотя ему было совершенно не понятно, в чем причина подобной холодности. На сцене Скрудж как раз собрался подняться к себе в спальню, когда к нему явился призрак Марли в цепях. «Ты в цепях, – сказал Скрудж призраку. – Скажи мне, почему?»

И тут вдруг Абеля осенило – и эта мысль ворвалась в его сознание подобно летучей мыши, стремительно сорвавшейся из-под свеса крыши: Зоэ несчастлива. Затем эта мысль обрела форму, превратившись в нечто темное, что он обязан был держать на коленях, крепко прижимая к себе.

Да нет, не может быть!

Разумеется, у Зоэ маленькие дети, из-за которых она всегда страшно занята, но какое же это несчастье?

Правда, муж ее сегодня вечером не приехал, а остался в Чикаго, потому что сейчас вынужден особенно много работать, но так и следует поступать молодому юристу, который вот-вот станет полноправным партнером фирмы. Нет, ничего плохого в жизни Зоэ не происходит. Она принадлежит к привилегированному слою общества – к тому самому, которое теперь обозначают, как один процент населения, – и это отчасти благодаря тяжкому труду и упорству ее отца. Порядочность – вот главная причина того, что он, Абель, достиг своего нынешнего положения. Люди всегда знали, что ему можно доверять, а доверие в бизнесе – это все. Зоэ выбрала себе в мужья человека, который будет способен поддержать и сохранить для них ту же принадлежность к высшему общественному слою, и в этом нет ровным счетом ничего плохого или неправильного. Абель лишь однажды поспорил с зятем, когда тот предложил ему способ избежать выплаты больших налогов. «Мне просто показалось…» – начал молодой человек, и Абель с гневом подхватил: «Что я республиканец и не верю в «большое правительство»? И ты прав. Но налоги я непременно уплачу!» И каждый раз, вспоминая об этом, Абель не мог понять, почему его тогда вдруг охватила такая ярость.

Он глубоко и, пожалуй, немного судорожно вдохнул, сел попрямее и украдкой проверил пульс, который, как оказалось, здорово частил.

А на сцене Скрудж сперва долго вглядывался в грязное ночное окно, затем долго лежал на кровати, слушая перезвон колоколов, затем все-таки встал, возбужденно приговаривая: «Не может быть! Не может быть!», и вот тут-то Абель и вспомнил, что несколько дней назад за завтраком жена сунула ему под нос газету и даже потыкала пальцем в одну из колонок. Впрочем, актер Линк Маккензи, тот самый, что сейчас изображал Скруджа, возможно, и был горячо любим жителями города, а также студентами, которые занимались у него по программе MFA[15]15
  В магистратуре. Master of Fine Arts – магистр искусств (англ.).


[Закрыть] в «Литтлтон-колледж», однако у критиков он был далеко не в фаворе. Например, автор опубликованной в той газете статьи писал, что мистеру Линку Маккензи повезло в том смысле, что он оказался единственным человеком в театре, которому не пришлось смотреть на сцену и «наслаждаться» собственной игрой.

И Илейн, и Абелю эта статья тогда показалась беспричинно злобной. А потом Абель и вовсе о ней позабыл. Но сейчас ему вдруг припомнились ядовитые слова автора, потому что сегодняшний Скрудж и впрямь выглядел каким-то на редкость нелепым, да и весь спектакль, пожалуй, тоже. Абеля не покидало ощущение, словно артисты не играют, а просто громко повторяют по памяти слова роли, как у доски на уроке. Это вызывало у него неприятные опасения, что после подобного спектакля он каждый раз будет думать, будто все его знакомые или те, с кем ему приходится встречаться, тоже всего лишь декламируют наизусть слова выбранной для них роли. Но ведь театр, подумал он, ни в коем случае, разумеется, не должен оказывать на человека подобное воздействие, и снова посмотрел на свою любимицу Софию. Малышка тут же одарила его мимолетной ответной улыбкой, довольно, впрочем, сдержанной, как и подобает вежливой юной леди, и Абель ласково пожал ее теплую коленку, а София, опять мгновенно превратившись в маленькую девочку, благодарно ему кивнула и одной рукой стиснула руку деда, а второй еще крепче прижала к себе пластмассового пони.

На сцене Святочный Дух Прошлых Лет сказал Скруджу: «Какой-то бедный мальчик, позабытый всеми, остался там один-одинешенек», и Скрудж заплакал. Но плач был явно притворный, и Абелю очень хотелось, чтобы этот плач поскорее прекратился. Он даже глаза закрыл. Ручонка Софии незаметно выскользнула из его руки, и вскоре он, уютно сложив руки на груди, начал засыпать. Абель понимал, что засыпает, что мысли путаются у него в голове, но, пожалуй, испытывал даже благодарность за эту возможность чуточку отдохнуть, позволив приятной усталости одеялом навалиться ему на плечи. И тут он вдруг вспомнил – и это воспоминание подобно яркому желтому свету вспыхнуло под его сомкнутыми веками, – как в прошлом году встретился с Люси Бартон, приехавшей в Чикаго на презентацию своей книги. Люси Бартон – дочь двоюродной сестры его матери – была из очень бедной семьи. И вот эта бедная девочка вдруг возникла перед ним в облике немолодой знаменитой писательницы, когда он, войдя в книжный магазин, был вынужден встать в очередь, чтобы подписать у нее свой экземпляр книги. Но стоило ему протянуть Люси книгу, как она радостно воскликнула: «Абель!», вскочила и бросилась к нему, и на глазах у нее были слезы – все это сейчас вдруг снова ему вспомнилось, и он, уже проваливаясь в сон, вдруг испытал такой же, как тогда, прилив счастья. Затем ему приснилось, что он тщетно пытается отыскать свою мать и все ездит вверх-вниз на каком-то странном лифте, который не желает останавливаться, на какую кнопку ни нажимай; потом он вдруг оказался в темном узком коридоре и все продолжал искать мать, шел то в одну сторону, то в другую и постоянно чувствовал во тьме ее присутствие… а потом понял, что она совсем исчезла, и даже во сне вновь ощутил ту старую неутолимую тоску по ней, то страстное желание вновь ее увидеть. Его охватило странное, близкое к панике, но все же не совсем паническое чувство… и тут Абеля разбудили громкие испуганные возгласы, раздававшиеся в зале со всех сторон.

Свет в зале не горел. И сцена тоже была объята тьмой. И актеры умолкли. Лишь над дверями светились надписи «Выход», да еще в полу горели огоньки, похожие на яркие блестящие пуговицы и обозначавшие начало каждого ряда. Абель почти сразу почувствовал, как вокруг него темными волнами вздымается людской страх. София заплакала, и многие дети вокруг тоже плакали. «Мамочка, ты где?» – позвала София, и Абель посадил ее к себе на колени и крепко обнял. «Ш-ш-ш, – успокаивал он, беря в ладонь ее теплый затылок. – Это же ерунда, скоро все снова будет в порядке». Но девочка все плакала, и рядом послышался голос Зоэ: «Детка, я тут».

Как долго в зале царила темнота, Абель, пожалуй, не смог бы с точностью определить. Пожалуй, не более нескольких минут. И во время этого странного затемнения его больше всего поразило то, что очень многие начали яростно спорить и ссориться друг с другом, и, надо сказать, его родственники исключения не составили.

– Абель, немедленно выведи нас отсюда! – нервно приказала Илейн. – И следи за детьми.

Впрочем, многие в темноте уже пытались пробраться к проходу, светя себе мобильниками, и их руки, освещенные этим призрачным светом, казались бестелесными промельками загадочной эктоплазмы.

– Мама, перестань, – сказала Зоэ. – Именно так людей и затаптывают до смерти. Пап, ты держи Софию, а я – Джейка.

– Я хочу, чтобы мы немедленно отсюда вышли, Абель, – отчеканила его жена. – И если ты…

После многих лет брака, в течение которых они успели столько наговорить друг другу и пережить немало разных, в том числе и не самых приятных, сцен, кумулятивный эффект, безусловно, имел место, и в голове у Абеля вдруг пронеслась мысль о том, что существовавшие между ними супружеская любовь и нежность давно уже истощились, и теперь, вероятно, придется все оставшиеся дни жить без этого. Горестный вздох невольно вырвался из его уст, и Зоэ с тревогой спросила, направив на него свет своего мобильника:

– Пап, ты что? У тебя все в порядке?

– Все хорошо, детка, – быстро сказал он. – Однако нам, пожалуй, лучше подождать. Впрочем, как хочешь.

Чей-то голос со сцены громко призывал зрителей сохранять спокойствие. А вскоре зажегся свет, застигнув взбудораженных детей и взрослых в том или ином состоянии паники и смятения. Все члены семейства Блейн, правда, так и остались сидеть на своих местах, но подобным образом поступила далеко не каждая семья. Теперь же все снова уставились на сцену, ожидая возобновления спектакля, однако людей не отпускало напряжение, вызванное столь неприятным инцидентом, и когда в зале наконец снова погасли огни, раздались бурные аплодисменты, вызванные тем облегчением, которое испытывали сейчас абсолютно все.

В машине по дороге домой все подавленно молчали, и лишь когда они уже почти приехали, Абель все-таки спросил у Софии, глядя в зеркало заднего вида, получила ли она удовольствие от спектакля, несмотря на досадную неприятность.

– Что такое неприятность? – спросила малышка.

– Это когда что-то идет не так, как нужно, – ответила Зоэ. – Как, например, сегодня, когда в зале вдруг погас свет.

– А почему все-таки он погас? – тихо спросил Джейк.

– Ну, этого мы не знаем, – сказал Абель. – Может, просто пробки вылетели. Ничего ведь страшного не случилось, правда?

– Слава богу, что хоть указатели выхода освещаются с помощью генератора! – внесла свою лепту Илейн. – Есть даже закон, согласно которому в чрезвычайных ситуациях такие указатели подключаются к отдельным источникам питания.

– Мам, давай лучше оставим эту тему, – устало произнесла Зоэ. Возможно, она, как это очень часто случается с повзрослевшими детьми, была недовольна тем, как изменились с годами отношения между ее отцом и матерью, и с явной неприязнью замечала постепенное уменьшение нежности в их отношениях. Мой брак никогда не будет таким, как у тебя, папа, – так она, наверное, могла бы сказать. Ну и прекрасно, мог бы он на это ответить, это же просто прекрасно, детка.

Хоть Абель и чувствовал, что страшно голоден, он все же немного посидел с внучатами, пока те переодевались в пижамы и ложились спать. Он даже заставил их хохотать, изображая Скруджа, – ему хотелось избавить их даже от малейших следов страха. Вдруг София соскользнула с его колен, куда-то ринулась и почти сразу пронзительно закричала. Это был поистине ужасающий вопль, и с этим воплем она обежала всю спальню – на Рождество внуки всегда ночевали в спальне Илейн и Абеля, – и ее крики сменились рыданиями.

Пони по имени Снежок бесследно исчез.

Тут же тщательно обыскали автомобиль, но и там пластмассовой лошадки с ярко-розовой гривой не оказалось.

– По-моему, пап, она ее в театре забыла, – извиняющимся тоном сказала Зоэ и посмотрела на Абеля. Он тут же взял ключи от машины и сказал, повернувшись к внучке:

– Ничего, я скоро вернусь и привезу твою лошадку.

У него уже голова кружилась от голода и усталости.

– Еще одна неприятность, да, дедушка? – робко промолвила София.

– Ложись-ка спать. – Абель наклонился и поцеловал внучку. – А утром проснешься, и все опять будет хорошо.

* * *

Пока Абель ехал по темным улицам города и перебирался по мосту через реку, он все время беспокоился, что театр окажется закрыт. Машину он поставил прямо на улице у самого входа в театр и попытался войти, но тяжелая дверь не поддавалась, а сквозь темное стекло разглядеть что-либо внутри было невозможно. Абель стал рыться в карманах в поисках мобильника и понял, что второпях забыл его дома. Он выругался себе под нос и тут же прижал пальцы к губам, заметив, как из боковой двери театра вышел какой-то молодой человек. «Подождите!» – крикнул ему Абель, и этот парень, должно быть, студент театрального колледжа, улыбнулся и придержал дверь. Абель принялся поспешно объяснять, что его внучка забыла внутри свою игрушечную лошадку, и парень сообщил, что режиссер, кажется, еще не ушел и сумеет, наверное, отыскать потерянную игрушку.

Итак, войти в театр Абелю удалось, но там было так темно, что он никак не мог толком понять, где именно находится. Видимо, та боковая дверь, через которую он сюда проник, вела куда-то за кулисы. Абель осторожно ощупал стену в поисках выключателя, но так его и не обнаружил и медленными шажками двинулся вперед. И тут – ха! – его пальцы все-таки нащупали выключатель, он хлопнул по нему ладонью, но слабый свет вспыхнул лишь где-то на дальнем конце длинного узкого коридора, простиравшегося перед ним. Впрочем, теперь Абель по крайней мере видел по обе стороны от себя кирпичные стены, выкрашенные желтой краской и украшенные граффити. Он постучался в первую же дверь, но она оказалась запертой. «Эй, есть здесь кто-нибудь?» – бодрым тоном взывал он, но ответа не получал. Вокруг царили знакомые, бесспорно театральные, запахи.

От голода коридор показался Абелю каким-то уж очень длинным. Затем он наконец уперся в черный занавес, а в щель между его половинками разглядел то, что, по всей видимости, было сценой. Сверху нависали темные ряды осветительных приборов – незажженные, они походили на гигантских жуков, поджидавших добычу. «Эй! Есть здесь кто-нибудь?» – снова крикнул Абель, и снова никакого отклика не последовало, хотя он определенно чувствовал рядом чье-то присутствие. «Эй! Добрый вечер! Мне бы режиссера найти… Видите ли, моя внучка забыла здесь свою…»

И вдруг, повернув направо, он прямо в коридоре увидел перед собой несчастного пони, в петле из бельевой веревки свисавшего с голой электрической лампочки. Лампочка, естественно, не горела. Бедный Снежок с торчащими в разные стороны негнущимися ногами и розовой гривой вид имел в высшей степени растерянный и испуганный. Глаза лошадки были широко раскрыты, а длинные черные ресницы кокетливо распахнуты.

Вдруг Абель услышал у себя за спиной скрип открывающейся двери, резко обернулся и увидел стоящего там Линка Маккензи, или же Скруджа, но уже без парика, хотя все еще в гриме, отчего вид у него был полубезумный.

– Здравствуйте, – сказал Абель, протягивая руку. – Моя внучка забыла здесь свою лошадку… – И он мотнул головой в сторону висевшего на лампочке пони. – Полагаю, кто-то из студентов решил повеселиться. Но, видите ли, мне нужно непременно снять ее оттуда и принести домой, иначе, боюсь, моя девочка утратит ко мне всякое уважение.

Скрудж пожал Абелю руку. У него самого рука оказалась костлявой, сильной и очень сухой.

– Входите, – предложил он, словно приглашая Абеля в свой роскошный кабинет, и распахнул дверь в маленькую комнатушку, которую, по всей видимости, использовали для хранения реквизита. Абель разглядел старый театральный занавес, несколько старых светильников и столик без одной ножки.

– Боюсь, так мне ее не достать, – посетовал Абель. – Тут нужна стремянка или хотя бы стул… А вот, кажется, и что-то подходящее… – В углу и впрямь стояло весьма старомодного вида кресло с резными подлокотниками.

Скрудж вошел в комнатку, закрыл за собой дверь и сказал:

– Ну что ж, кресло здесь только одно, вот это, так почему бы вам не присесть?

– Ох, нет, нет, мне необходимо…

Но Скрудж, резко мотнув головой в сторону кресла, уже более жестким тоном потребовал:

– А я хочу, чтобы вы сели.

Только тут Абель понял: стоящий перед ним человек пребывает в весьма нестабильном состоянии, однако это, как ни странно, лишь усугубило его собственную слабость, практически лишив его воли, и он вежливо ответил Скруджу:

– Спасибо, но я лучше постою. Кстати, не могу ли и я чем-либо вам помочь? – Он доброжелательно улыбнулся, но Скрудж не ответил и продолжал стоять, прислонившись к двери. На самом деле Абелю хотелось сердито спросить у него: «И как долго, по-вашему, это еще будет продолжаться?» Мысль об этом не давала ему покоя, и он вдруг отчетливо почувствовал, что странным образом как бы раздваивается, теряя контакт с самим собой.

– Видите ли, мне бы хотелось вам кое-что рассказать, – наконец промолвил Скрудж. – А потом, как только я закончу, вы сможете сразу же уйти. Думаю, вы вполне с этим справитесь. Вы производите впечатление одного из тех стариков, которые уверены, что до сих пор пребывают в отличной форме, потому что инфаркта у них еще не было. – И Скрудж с грустной улыбкой стал рассматривать костюм Абеля. – Ну, костюм на вас дорогой, – и он покивал, словно подкрепляя этим собственное утверждение, – а организацией вашего распорядка дня занимается преданная секретарша. Хотя больше от вас по-настоящему никто ничего не ожидает, и руководитель вы практически номинальный. Впрочем, кое-какие качества истинного руководителя у вас еще сохранились. А вот насчет физических сил я сильно сомневаюсь: их у вас, по-моему, уже маловато. Так что вы, пожалуйста, лучше присядьте.

Но Абель остался стоять, хотя чувствовал, что задыхается от волнения, – ведь почти все, что сказал сейчас этот жалкий тип, было правдой кроме, пожалуй, замечания насчет инфаркта. Инфаркт Абель пережил всего год назад, и это здорово его напугало. Поколебавшись, он все же шагнул к креслу, плюхнулся в него и несколько удивился тому, что кресло тут же отъехало назад, как на шарнирах.

– Вот видите, у вас уже слабость в коленях, – с пониманием заметил Скрудж. – Сам-то я крепкий, как проволока, хотя тоже почти добрался до конца своей веревки. А ведь вообще-то вредно находиться в одном помещении с тем, кто уже болтается на конце собственной веревки! – И он засмеялся, показывая многочисленные пломбы, но у Абеля его смех вызвал приступ самой настоящей тревоги. Интересно, подумал он вдруг, сколько времени пройдет, прежде чем моя жена – или, возможно, Зоэ, – взволнованная моим чрезмерно долгим отсутствием, сядет в машину и поедет в театр? Господи ты боже мой!

– Значит, этот пони принадлежит вашей внучке? – спросил Скрудж.

– Да, и девочка очень к нему привязана.

– Ненавижу детей! – Скрудж соскользнул по стене вниз и уселся прямо на полу, по-турецки скрестив ноги. Он был отнюдь не молод, и Абеля удивила его гибкость. – Они такие маленькие, шустрые и чересчур рассудительные. Вас, кажется, удивили мои слова?

– Все это вообще весьма удивительно… – Абель попытался изобразить улыбку, но Скрудж улыбаться и не думал, и Абель почувствовал, что во рту у него пересохло от волнения. – Послушайте, – предпринял он новую попытку, – мне очень жаль, но нельзя ли все же…

– Чего вам жаль?

– Ну, мне кажется…

– Вам жаль, что вы теряете время и вынуждены торчать в одном помещении с каким-то безумцем? Вы за это извиняетесь?