Читать книгу "Когда все возможно"

– Я понимаю, что вы хотите сказать. Вы правы, я бы и впрямь хотел поскорее уйти, если вы сочтете…

– Я счел желательным для себя небольшой разговор с вами. Я ведь вам уже говорил об этом. Во-первых, мне хотелось бы вам сообщить, что я чрезвычайно устал от театра. Я и служить-то здесь стал только потому, что театр принимает всех, а это особенно важно, если ты родился гомосексуалистом да еще в те стародавние времена, когда мне довелось появиться на свет. Театр большой ложкой зачерпывает тебя вместе со всеми остальными и дарит ощущение принадлежности к некой общности – хотя ощущение это абсолютно фальшивое, да и вообще полная глупость. А во-вторых, я хотел бы признаться, что затемнение сегодня вечером в театре устроил именно я. Мне без труда удалось сделать это всего лишь с помощью мобильника, спрятанного под ночной рубашкой. Здесь же управление электронное, и скоро, знаете ли, с помощью одного-единственного телефона можно будет хоть во всей стране свет потушить. Но я точно следовал инструкции и, надо сказать, был весьма удивлен достигнутым результатом. Мне хотелось создать хаос, и я его создал. А вот рассказать об этом мне было некому, хоть я и был в высшей степени доволен собой. Впрочем, теперь мне эта победа кажется довольно бессмысленной.

– Вы это серьезно?

– Насчет бессмысленности моей победы?

– Насчет устроенного вами затемнения?

– Абсолютно. Просто жуть, как сказали бы дети. – Скрудж медленно покачал головой. И, как бы желая подчеркнуть смысл своих слов, направил на Абеля указательный палец. – Нам всем нужна аудитория. Разве интересно, когда мы что-то совершили, а никто даже не догадывается, чьих это рук дело? В таком случае, пожалуй, и огород городить не стоило, верно? – Его лицо вдруг осветила несколько удивленная улыбка. – Ну вот. Теперь я обо всем вам рассказал и вполне удовлетворен. Хотя, если честно, я получил несколько меньше удовольствия, чем ожидал. Но как же нам с вами теперь быть? Ведь вы, выйдя отсюда, немедленно сообщите обо всем в полицию или по меньшей мере жене своей расскажете, и вскоре Линк Маккензи станет еще большим посмешищем, чем прежде. И весь город с удовольствием будет наблюдать за его окончательным падением.

– Но я-то в вашем падении совершенно не заинтересован, – возразил Абель.

– Это пока. А завтра, возможно, будете заинтересованы. Или послезавтра.

– Нет, я заинтересован только в одном: поскорее вернуть моей маленькой внучке ее игрушечного пони.

Скрудж долго молчал, потом сказал:

– Это в высшей степени странно. Однако ваши слова буквально заставляют меня страдать от мук ревности. А вам, вероятно, хочется сейчас сказать: «Вот если бы у вас самого были внучата, мистер Эксцентричный театральный гомик, то вы бы поняли мои чувства», не так ли?

– У меня и в мыслях не было ничего подобного. То есть совсем. Я думал о Софии. О том, как она ждет возвращения своей лошадки. Надеюсь, ей все же удалось уснуть.

Скрудж нахмурился.

– София? Полагаю, эта крошка из обеспеченной семьи?

Абель чуть замешкался с ответом.

– Да, семья у нее вполне обеспеченная.

– А вы в ее возрасте тоже были из богатой семьи?

– Нет, наша семья даже отдаленно под подобное определение не подходила.

– Значит, вы разбогатели благодаря тяжкому труду?

Абель снова заколебался было, потом ответил:

– Да, я очень много работаю. И всегда очень много работал.

Скрудж хлопнул в ладоши.

– Ха! Пари держу, вы женились на богатой невесте! Не краснейте, старина. Это ужасно по-американски, но, с другой стороны, нормально и даже по-своему прекрасно. Вам совершенно нечего стыдиться. О, я, кажется, по-настоящему вас смутил? Тогда давайте поскорей сменим тему. Эта ваша София… Как вы думаете, ей тоже будет свойственно очень много работать? Меня, знаете ли, подобные вещи страшно интересуют. Я этим прямо-таки озабочен. Мне кажется, в наше время никому уже не свойственно ни тяжко трудиться, ни просто очень много работать. А уж нынешние дети… Я слышал, какой-то детсадовец получил золотую звезду всего лишь за то, что целую неделю вел себя хорошо, лучше всех остальных! Господи, мой дорогой, да вы же красный, как свекла!

Скрудж огляделся, обнаружил искомое – пластмассовую бутылку с водой – схватил ее и сунул Абелю. Тот не сопротивлялся. Ему действительно вдруг стало невыносимо жарко в этом костюме из дорогой шерсти. Он с наслаждением напился и предложил Скруджу сделать то же самое, но тот лишь покачал головой и снова уселся на пол, привалившись спиной к стене.

– Каким бизнесом вы занимаетесь? – спросил Скрудж и, взяв со стола зубочистку, стал ковыряться в зубах.

– Оборудованием для кондиционеров. – И Абель вдруг на мгновение вспомнил ту молодую девушку, что сегодня выступала на совещании и показалась ему чересчур тщательно одетой и подготовившей чересчур подробную речь для своего первого подобного выступления. Она ведь, кажется, была из Рокфорда, из моего родного города, в котором я вырос… – А зря вы так сказали, – возразил он, – многим людям по-прежнему свойственно работать в полную силу.

– Значит, вы занимаетесь кондиционерами? – не унимался Скрудж. – Небось кучу денег зарабатываете?

– Да. И каждый год делаю немаленькие отчисления в пользу искусства.

Скрудж, склонив голову набок, посмотрел на Абеля. Губы у него были совершенно бесцветные, и кое-где на них виднелись болезненные трещины.

– Ох, пожалуйста, – тихо сказал он. – Не будьте таким.

Абель промолчал. Стыд, его личный шип стыда, так и впился ему в сердце. Он чувствовал, что весь покрылся испариной, вспомнив, что некоторое время назад он думал о тех людях, которые всего лишь произносят слова выученной ими роли. А ведь сейчас и он ведет себя, как один из них!

– Послушайте, – снова завел свою шарманку Скрудж, – мне просто нужно, чтобы вы меня выслушали, а потом вы сразу сможете уйти.

Абель покачал головой, чувствуя, как где-то в желудке вращается отвратительный диск тошноты, а во рту скапливается слюна. Зато в голове у него полностью прояснилось, и он окончательно понял, что его дочь Зоэ действительно несчастлива.

– Я вас напугал, – сказал Скрудж таким голосом, который, похоже, испугал и его самого.

– Моя дочь несчастлива, – тихо промолвил Абель.

– Сколько ей лет? – спросил Скрудж.

– Тридцать пять. Замужем за очень успешным адвокатом. У нее чудесные дети.

Скрудж медленно выдохнул и сказал:

– Ну, на мой взгляд, это звучит как смертный приговор.

– Почему? – искренне изумился Абель. – Ведь подобный брак должен вроде бы считаться практически идеальным.

– Идеальным – с точки зрения полнейшего одиночества, – возразил Скрудж. – Ведь этого ее успешного адвоката рядом с ней никогда не бывает. Она, конечно, любит своих детишек, но ей все это смертельно надоело. И все эти бесконечные заботы ее раздражают, ее раздражают и нянька, и уборщица, а муж о ее проблемах и слышать не хочет, и в результате ее теперь даже в постель с ним совсем не тянет, потому что и это тоже превратилось в некую домашнюю работу. И она, оглядываясь на прожитые годы, думает: господи, что это за жизнь? А потом ее дети вырастут, и она окончательно погрузится в уныние. Возможно, покупка очередного браслета или новых туфель минут на пять и сможет облегчить ситуацию, но ее внутреннее беспокойство будет только усиливаться, и очень скоро ее посадят на успокоительное или антидепрессанты – ведь нашему обществу свойственно годами накачивать женщин подобной дрянью…

Абель поднял руку, призывая Скруджа к молчанию, и тот сказал:

– Я понимаю, что вам хочется поскорее уйти. Уйдете, уйдете. Расслабьтесь. – Скрудж широко раскрыл рот, что-то выковырял из зуба, вытащил ошметок, рассмотрел его и с глубоким вздохом произнес: – Извините. Я веду себя неприлично.

Абель почти незаметным жестом дал понять, что ничего не имеет против.

Не так давно, меньше месяца назад, Абель праздновал свой день рождения, благодаря которому оказался ровно посреди седьмого десятка. Ты отлично выглядишь, говорили ему. Ты выглядишь просто чудесно. Но никто не сказал: чем больше ты стареешь, тем крупней выглядят твои искусственные зубы – а ведь когда-то они вызывали у тебя такую гордость и радость, – нет, Абель, что-то с твоими вставными зубами не так. Нет, ни один этого не сказал, и, возможно, ни один так даже не подумал.

– До чего же все-таки глупо, – сказал вдруг Скрудж, – говорить кому-то «расслабьтесь». Вот вы хоть когда-нибудь были способны расслабиться только потому, что кто-то предложил или велел вам это сделать?

– Не знаю.

– Скорее всего, никогда. – Теперь Скрудж разговаривал с Абелем мягко, доверительно, как с хорошим знакомым, которого знает давным-давно.

Если бы у Абеля осталось чуть больше сил, он, возможно, рассказал бы этому странному человеку с истерзанной душой, что много лет назад в Рокфорде он тоже работал в театре, правда, всего лишь билетером, и тот театр находился в нескольких шагах от реки Рок, и сегодня, во второй раз за вечер приехав в театр и войдя в него через боковой служебный вход, он сразу почуял и узнал тот самый тайный театральный запах. Ведь учась в старших классах школы, он постоянно подрабатывал в театре. Ему было всего шестнадцать, когда его младшую сестру выставили у доски на посмешище всему шестому классу, потому что у нее на платье сзади красовалось кровавое пятно, и заявили, что «в наше время» нет настолько бедных людей, которые не имели бы возможности купить хотя бы обычные прокладки. После этого случая Дотти наотрез отказалась возвращаться в школу, но Абель все же ее уговорил, что-то пообещав. Сейчас он, правда, никак не мог вспомнить, что именно он пообещал сестренке, зато хорошо помнил, какое впечатление производило на него самого могущество чеков на предъявителя. Да, к шестнадцати годам он уже успел познать удивительную силу денег. Единственное, чего деньги не могли купить, это друзей – ни для Дотти, ни для него самого (хотя тогда это для них обоих особого значения не имело). Зато деньги помогли им купить для Дотти звенящий браслет! И она тогда прямо-таки сияла от счастья! Но чаще всего деньги использовались просто для покупки еды.

Воспоминания об этом снова привели Абеля к мыслям о Люси Бартон; и о том, как ужасно бедна была когда-то ее семья; и о том, как она вместе с ним – а он в детстве ездил к ним почти каждое лето и месяцами жил у них – ходила на помойку позади кондитерской Четвина и рылась в отбросах в поисках еды. Ох, какое лицо было у Люси, когда в прошлом году она вдруг после стольких лет увидела его в том книжном магазине! Она тогда буквально вцепилась обеими руками в его руку и никак не хотела отпускать.

Абеля всегда озадачивало то, сколь многое в жизни человек способен начисто забыть, а потом как-то продолжать жить дальше, испытывая, наверное, некие фантомные ощущения по поводу забытого – ему казалось, что примерно такие же фантомные ощущения испытывают люди с ампутированными конечностями. Вот он, например, теперь вряд ли смог бы сказать, что именно чувствовал, когда ему удавалось найти на помойке еду. Радость, наверное. Особенно если попадались достаточно большие куски стейка, которые можно было дочиста отскрести. Знаешь, рассказывал он жене много лет спустя, в итоге подобные вещи начинаешь воспринимать как нечто вполне разумное. А она, выслушав его, с почти нескрываемым ужасом спросила: «Но неужели тебе не было стыдно?» И ему захотелось сказать ей в ответ – собственно, это он понял сразу, когда она еще только начала произносить свой вопрос: «Видишь ли, Илейн, ты так говоришь, потому что никогда настоящего голода не испытывала». Но вслух он этого так и не сказал. А вот стыдно ему после вопроса жены действительно стало. Да, тогда он испытал настоящий стыд. А Илейн попросила его никогда не рассказывать детям, что их папа в юности был настолько беден, что искал еду в мусорных баках.

– …в итоге меня от этого просто тошнить стало, – донесся до него голос Скруджа, который все продолжал говорить о чем-то своем. – По-моему, я прямо-таки заболевать начал. Ведь я целых двадцать восемь лет учил этих распроклятых чертенят!

– Неужели вам эта работа совсем не нравится? – Абель имел представление о различиях в когнитивных аппаратах людей и надеялся, что задал правильный вопрос.

– О, об этой работе существует самое превратное представление на свете! – воскликнул Скрудж и даже раздраженно отмахнулся. – Мы ведь, как вам, должно быть, известно, предпочитаем принимать студентов, способных платить за обучение, то есть с деньгами. Или с высокопоставленным заступником-покровителем. Но бывает, что кто-то ухитряется попросту выплакать себе место. Нам, конечно, всегда нужны такие профессиональные «плакальщики», способные пустить слезу по первому требованию. Но подобные «плакальщики» всегда почему-то считают себя самыми чувствительными и самыми талантливыми среди студентов, хотя обычно они самые настоящие тупицы. – И Скрудж с утомленным видом прислонился головой к стене, глядя в потолок.

– Скажите, я правильно понял… – начал было Абель и умолк, подыскивая нужные слова. – Я так понял, что вас расстроила статья этого обозревателя…

– Эй! – Скрудж вдруг вскочил и погрозил Абелю пальцем. – Даже не начинайте! Можете мне поверить, мистер Модные штаны. Я уже давно приближаюсь к концу своей веревки и отлично его вижу. – Он выудил из кармана рубашки сигарету, но курить не стал, просто постучал ею себе по ляжке. – Я ведь с самого начала вам сказал, что мне хочется просто поговорить. Вот этим мы с вами и занимались. Просто разговаривали. Так ведь? Я хотел просто поговорить. И мы с вами просто разговаривали.

– Ну да, – кивнул Абель.

– Вот и ладно, – Скрудж тяжко вздохнул, снова медленно сполз на пол и уселся, опираясь спиной о стену. – Итак, на чем мы остановились? Кажется, на том, что вы готовились благодаря браку с вашей нынешней женой проложить себе путь наверх?

– Ради бога! – Абель заставил себя сесть прямее. – Давайте не будем обсуждать мою жену. – Это он сказал почти шепотом. Мысли его беспорядочно метались, не находя покоя. Усталость плотным покрывалом окутывала с головы до ног.

– О’кей. Ее мы обсуждать не будем. – Скрудж немного помолчал, потом вдруг заявил: – Но я всегда был так одинок.

Абель посмотрел на него. Теперь Скрудж, сидя на полу, смотрел на него снизу вверх; на голове у него в тех местах, где был приклеен парик, виднелись серые потеки.

– Я вас понимаю, – сказал Абель.

– Вы меня понимаете? – удивился Скрудж.

Абель чуть не улыбнулся, хотя и сам не знал, почему ему захотелось улыбнуться. А потом вдруг ни с того ни с сего – и это было ужасно! – едва не заплакал и лишь с трудом сумел сдержаться, хотя голос его все же дрогнул, когда он, запинаясь, пробормотал:

– Да, ведь и я… тоже очень одинок. – Скрудж только кивнул в ответ, и Абелю показалось, что он видит в его глазах простое ясное понимание и сочувствие, а потому он прибавил: – Знаете, я бы, наверное, тоже мог бы стать у вас «профессиональным плакальщиком».

– Нет, – отрезал Скрудж, – вы для этого недостаточно тупы. Но вы честный человек. О, хвала моим богам! Мне так хотелось поговорить с настоящим человеком, и вот вы здесь, и вы настоящий человек, и вы даже не представляете себе, как это на самом деле трудно – отыскать настоящего человека.

Некоторое время оба молчали, словно переваривая сказанное. Затем Скрудж спросил:

– А вы любили свою мать? – Его голос – в восприятии Абеля – снова звучал почти по-детски.

– Любил, – услышал Абель свой собственный голос. – Очень любил.

– Вы без отца росли?

Странно, но эта фраза напомнила Абелю о тех насмешках и издевательствах, которые ему приходилось терпеть на школьном дворе, однако сейчас в словах Скруджа никакой насмешки не было. И все же он почувствовал, что краснеет. Да, без отца, объяснил Абель, потому что отец умер, когда они были совсем еще маленькими. Потом, правда – но как-то уж очень ненадолго, может, всего на несколько дней? – у них в семье появился мужчина, но Абель помнил об этом в основном из-за того, что после ухода этого мужчины Дотти купили «настоящее магазинное» платье, а Абелю – новые брюки. Он, правда, очень быстро из них вырос, но все равно потом еще почти целый год в них ходил. Зато именно эти ставшие чересчур короткими брюки позволили ему получить работу билетера – но лишь после того, как двоюродная сестра его матери, мать Люси Бартон, которая была портнихой, ухитрилась как-то его брюки удлинить, когда он приехал к ним на каникулы.

– О, я вижу, это слишком болезненный для вас вопрос, – сказал Скрудж. – Я порой и впрямь проявляю чудовищную бестактность. С другой стороны, мне в высшей степени насрать на чужое мнение, я вообще людей обычно сторонюсь, дабы не страдала моя собственная чрезмерная чувствительность. Хотя сам я чувствительных людей не люблю – особенно тех, кто проявляет чувствительность только по отношению к себе.

– Вы меня извините, но, видите ли… – пробормотал Абель, моргая, потому что перед ними вдруг повисла странная пелена, – …я не очень хорошо себя чувствую. У меня, знаете ли, в прошлом году инфаркт был…

Скрудж тут же снова вскочил.

– Так что же вы мне сразу-то не сказали? – вскричал он. – Господи! Сейчас я вам помогу или кого-нибудь позову на помощь.

– Не стоит, не беспокойтесь, – сказал Абель. – Скажите лучше, вы сумеете достать оттуда пони моей внучки?

Скрудж так внимательно на него посмотрел, что Абель невольно отвел глаза. Вот уже много лет на него никто не смотрел так внимательно – и так интимно.

– Не стоит беспокоиться? – Теперь в голосе Скруджа звучала почти нежность. – Кто же вы такой?

– Просто человек, который хорошо одевается, – отвечал Абель, во второй раз испытывая странное желание улыбнуться. – Человек, который не жульничает и вовремя выплачивает налоги. – И снова странное желание улыбнуться сменилось не менее странным желанием заплакать.

– Да, одеваетесь вы действительно хорошо! – Скрудж отпер дверь и вышел в коридор, так что Абель его теперь не видел, зато отлично слышал, как он оттуда кричит. – Я всегда могу с первого взгляда отличить костюм, сшитый на заказ! Ну, сейчас я попробую достать вашу лошадку, так что вы пока не выходите! Стойте, где и стоите, и не двигайтесь!

Костюмы Абелю шил один лондонский портной по имени Кит, и дважды в год Абель отправлялся на встречу с ним в гостиницу «Дрейк», в номер с роскошным видом на озеро. В этом жарко натопленном номере под шипение перегревшихся радиаторов Кит снимал с Абеля мерки, ловко манипулируя матерчатым сантиметром, а затем такими же ловкими, легкими, уверенными движениями набрасывал ему на плечи, на грудь и на всю длину рук куски муслина, делая на них мелом какие-то пометки. В соседней комнате лежали рулоны тканей, и почти всегда в итоге Абель останавливался на том, что предлагал ему Кит. Лишь раз или два ему захотелось выбрать ткань более приглушенного тона и с более узкими полосками. «Мне совсем не хочется быть похожим на гангстера», – пошутил он, и Кит воскликнул: «О, разумеется!»

Когда Абелю сообщили, что Кит умер от рака, это известие его потрясло. Он был потрясен даже не самим фактом смерти, а тем, как она, смерть, попросту сметает человека с жизненного пути, и живым остается лишь озираться с растерянностью, пытаясь осознать, что этот человек исчез навсегда. Впрочем, с «простотой» подобного исчезновения людей Абель сталкивался уже не раз. Он все-таки был уже не молод и пережил немало смертей близких людей, начиная с собственного отца. Но на этот раз испытанное им потрясение повлекло за собой мучительное, иссушающее душу чувство стыда, словно все эти годы Абель совершал нечто непристойное, отвратительное, заставляя Кита шить ему одежду. Он заметил, что то и дело невольно бормочет вслух, сидя за рулем автомобиля, или находясь в полном одиночестве у себя в кабинете, или одеваясь по утрам: «Господи, как мне жаль, как жаль! Прости меня, Господи!»

Несмотря на то, что голосовал Абель за консерваторов, несмотря на то, что он ежегодно получал премии от министерства, несмотря на то, что ел в лучших ресторанах Чикаго и несмотря даже на то, что про себя думал именно так, как решил думать много лет назад: «Я не стану извиняться за то, что богат!», на самом деле он все же извинялся, сам толком не понимая, перед кем, собственно, извиняется. Волны стыда могли обрушиться на него внезапно – примерно так его жена в последние годы страдала от жарких приливов, когда лицо ее вдруг сильно краснело, а на висках выступал пот, стекая вниз ручейками. В подобных явлениях она ничего веселого не находила и шутить на эту тему не любила – в отличие, кстати, от некоторых женщин из офиса Абеля. Зато он теперь куда лучше понимал, как тяжело ей приходится во время этих неконтролируемых атак странного жара, ибо и сам то и дело вынужден был терпеть столь же неконтролируемые атаки собственного непонятного стыда, прекрасно сознавая при этом, что для подобного чувства у него нет никаких реальных оснований. И потом, должен же был Кит иметь какую-то работу? Конечно, должен. И он свою работу выполнял очень хорошо. И платили ему за нее тоже неплохо. (Хотя, пожалуй, все же недостаточно хорошо.)

Но однажды в Министерстве промышленности Абель случайно подслушал разговор двух мужчин, и один из них бросил довольно-таки подлое замечание о том, что «чувствует себя частью компании, пораженной чисто корпоративной алчностью», а второй, удивленно округлив глаза, возразил: «Что за глупости, ты ведь уже не какой-то циничный молокосос!» Абеля привели в ярость именно эти последние слова, и он, не сдержавшись, сказал: «Но нам необходим цинизм юности! Это здоровый цинизм. И ради бога перестаньте снижать ценность усилий человечества, называя их глупыми!» Впоследствии он весьма сожалел о своей несдержанности, потому что данное учреждение давно перестало быть таким, как во времена его молодости, когда он еще только строил карьеру. Теперь министерство превратилось в древнюю окаменелость, связанную текущими и потенциальными судебными исками, так что его гуманитарные службы были постоянно загружены до предела, хотя, пожалуй, в компании Абеля нечто подобное наблюдалось все же в значительно меньшей степени. На самом деле сотрудники компании Абеля уважали. Даже любили. Особенно нежно и бескорыстно любила Абеля секретарша, работавшая у него с незапамятных времен.

Но дело в том, что чувство стыда и желание извиниться так никуда из его души и не исчезли; а постоянно нести это бремя оказалось весьма утомительно.

– Да, путь наверх я действительно проложил благодаря браку, – громко сказал Абель, и его по какой-то причине вдруг стал разбирать смех. – О да, вы были совершенно правы! Мне она показалась столь же очаровательной, как… рождественская елка. Нет, я ни в коем случае не хочу сказать, что она была похожа на дерево, просто она как бы представляла собой все то…

– А вот и мы, вот и мы! – Линк Маккензи вернулся и что-то протянул Абелю.

– О, благодарю вас! – сказал Абель. Он видел, что в дверях стоит именно Линк Маккензи, слышал, как Линк говорит ему: «А знаете, вы очень хороший человек», и вдруг…

Вдруг его словно со всех сторон окутала тьма, подступая постепенно и застилая поле зрения, а затем грудь пронзила резкая боль, и еще через мгновение ему показалось, что он, видимо, сползает с кресла на пол. И, услышав, как Линк Маккензи кричит в телефонную трубку: «Скорей! Приезжайте, пожалуйста, скорей!», он вспомнил, что совсем недавно и его тоже кто-то просил: «Приезжай, пожалуйста, скорей!», но никак не мог вспомнить, кто его об этом просил и почему. А потом на него обрушилось множество каких-то звуков, грохот открывающихся и закрывающихся дверей, и перед глазами у него возникла странная оранжевая полоса, и он лишь через некоторое время догадался, что это носилки, на которые его сейчас и положат.

Ему запомнилась на редкость крупная и мускулистая женщина в медицинской «пижаме» – он сперва даже принял ее за мужчину, тем более что и волосы у нее были пострижены очень коротко, по-мужски, – которая все старалась ему помочь. Потом он услышал, как кто-то назвал ее «глыбой», и это прозвище тоже осталось в его памяти. С Абелем эта женщина обращалась с поистине восхитительной авторитарностью. Она заботливо уложила его на оранжевые носилки, спросила, помнит ли он, как его зовут, и он, должно быть, назвал ей свое имя, потому что она тут же принялась о чем-то говорить с ним и все время просила: «Вы только никуда от меня не уходите, мистер Блейн, оставайтесь тут, рядышком».

– Мне очень жаль, что так получилось, – все повторял ему на ухо Линк Маккензи. А может, это он сам, Абель, повторял? Ему очень хотелось произнести слово «налоги». Он не был уверен, что сумел это сказать, но ему все же хотелось объяснить этой потрясающей женщине, сильной, как мужчина, что именно для таких, как она, и следует использовать собранные налоги.

– Мистер Блейн, у меня тут лошадка вашей внучки. Вы помните, как зовут лошадку вашей внучки? – спросила у него эта огромная, почти квадратная, женщина.

Должно быть, Абель правильно назвал имя лошадки, потому что она сказала:

– Вот и хорошо. Держите своего Снежка, а мы вас сейчас в больницу отвезем. Вы хорошо меня понимаете? – И он почувствовал, что ему в руки сунули нечто твердое, пластмассовое.

Лицо Линка по-прежнему было рядом, и он вроде бы все еще что-то говорил, даже когда дверцы «Скорой помощи» уже закрылись.

Абель покачал головой. То есть ему показалось, что он покачал головой, однако уверен в этом он не был. Ему хотелось сказать Линку Маккензи – смешно, но Абелем вдруг овладело ощущение абсолютной свободы, – что они чудесно провели время в пустом театре, хотя это и может кому-то показаться странным, но на самом деле ничего странного в этом нет. Затем он почувствовал, что в вену ему вливают какую-то холодную жидкость – должно быть, его подключили к капельнице и стали вводить лекарство, – но никак не мог найти нужные слова, чтобы спросить… А потом машина «Скорой помощи» поехала еще быстрее, и Абель почувствовал не страх, а некую изысканную радость, даже блаженство, потому что все наконец-то необратимым образом вышло у него из-под контроля, разорвало привычную оболочку и продолжает от нее освобождаться. И все же оставалась еще некая нить, связывавшая его с чем-то близким, но все же недосягаемым, подобным тому мерцанию света, какое он в детстве видел в витрине с рождественским вертепом. Это одновременно и озадачивало, и радовало его. И он, испытывая странную смесь усталости и восторга, почувствовал, как светящееся нечто приблизилось к нему почти вплотную, и услышал, как Линк Маккензи говорит: «Вы очень хороший человек». Эти слова вызвали у Абеля улыбку, хотя в груди он чувствовал такую тяжесть, словно на нее навалили целую гору тяжеленных камней. Затем снова раздался спокойный голос той чудесной большой женщины: «Держитесь, мистер Блейн! Главное держитесь!», и он подумал, что, наверное, они приняли его улыбку за гримасу боли, но какое это имело значение, ведь сейчас он очень быстро и очень легко от них удалялся, оставляя их, улетая все дальше и дальше – как же все-таки быстро он летел! – мимо полей с зелеными ростками сои и испытывая поистине восхитительное чувство: у меня есть друг! Он бы с удовольствием сказал это вслух, если б мог, да, он бы непременно сказал это вслух, только никакой необходимости в этом не было: просто теперь у него, как и у его милой Софии, которая так любила своего Снежка, тоже был друг. И если столь чудесный подарок он мог получить в такой странный момент, тогда, значит, все на свете… Перед его мысленным взором вдруг снова промелькнула та милая девушка из Рокфорда, тщательно одевшаяся перед своим первым ответственным выступлением на конференции и спешившая куда-то по высокому берегу реки Рок… И Абель, открыв глаза, понял наконец одну прекрасную истину: все на свете возможно – для каждого.