Читать книгу "Случайный человек, или Пересечения"

***

Навстречу шла женщина. В её легкой походке было столько грации, лёгкости, невесомости. Словно не шла, парила. Он почувствовал лёгкий укол в сердце. Вздрогнул, задышал часто и тяжело. В глазах всё закружилось, меняя формы, краски. Он почувствовал запах моря, тёплый ветер коснулся лица нежным поцелуям, приникая к губам, словно чья-то невидимая рука коснулась волос, груди, плеча. Хрупкая, женская фигурка с крыльями за спиной. Он всем телом потянулся к мечте приходящей, ускользающей, несбыточной. Что-то мешало двигаться, бежать за ней следом, приковывая цепями к месту, не позволяя освободиться, вырваться на свободу.

Жена крепко держала его руку.

– Птицы, – прошептал он, всматриваясь в вечернее небо.

– Причём здесь птицы? – спросила она.

– Не причём. Не тревожься, всё в порядке. Думай о том, что принадлежит тебя, – повторил он фразу, неожиданно понимая, её смысл.

***

Каждый получает, в награду или наказание то, что заслуживает, к чему стремиться. «Синицы» в руках остаются синицами, а «журавли» наших мечтаний, отражаясь в последних лучах заката, растворяются в небе, навсегда оставаясь сном, желанием. Он знает, что такое мечта несбывшаяся, мечта оставшаяся мечтой. В его ладони перо птицы трепещет на холодном ветру, словно ищет защиты, тепла рук, губ, желая укрыться от одиночества огромного, непонятного ему мира.

И дождь смывает все следы…

Кафе, тот же столик, знакомый вид из окна, женщина – я. Такой же день, как и неделю назад. Во мне ничего не изменилось: ни уверенность, ни королевская осанка, только сердце расколото пополам, но под кофточкой этого не видно. Взгляд блуждает по глянцевым страничкам журнала мод. Пью чёрный кофе, делаю вид, что всё у меня прекрасно и с душой, и телом. Никуда не тороплюсь, дом – полная чаша, сердце – целое, не разбитое.

За соседним столиком грустная женщина. Глаза – погасшие фонари или погасшие звёзды? Нет, её глаза не похожи на погасшие звёзды – фонари, тусклые, даже при освещении. Что так всё плохо? Макияж наброшен на лицо, смахивает на завесу, чтоб не увидели, не разглядели. Одежда – просто одежда, чтоб прикрыться, не более. У неё красивое лицо, грудь, ноги. Интересно, кто-то ей говорил об этом? Или она знает, а если не знает? Судя по её потерянному виду и тусклому взгляду, она о себе ничего не знает, даже, не догадывается. Вот, подойти бы и сказать: «У вас красивые глаза, почему они не светятся? Пусть грустью, отчаянием», – в них живёт пустота. Обидно за неё. Кто «выпил» её всю до самого донышка?

Влюблённая пара. Вот это взгляды! Даже мне жарко стало, будто у костра сижу. Такими взглядами можно Северный Полюс обогреть.

Уйти? Нет, посижу, домой возвращаться не хочется. Дождь! Его только не хватало, а я без зонта. Интересно, а дождю хорошо в дождь или грустно, как мне? А мне грустно? Я достаточно взрослая, чтоб понять, что мне не грустно и не плохо, мне – хуже всех. Откуда я знаю, как у всех? Вопросы, … сама спрашиваю, сама отвечаю. Если я такая умная, почему не могу сделать, хотя бы одного человека счастливым – себя, например. Странно, при всей своей мудрости никогда не находила ответ, именно, на этот простой вопрос. Как хочется курить. Бросила. Зачем? Ради чего? Это ему не нравилось. Не любит курящих женщин. А зачем всех любить? Полюбил бы меня одну единственную такую, как есть.

Взгляд блуждает по кафе, переходит с лица на лица, проскальзывает на улицу, бредёт под проливным дождём, вновь возвращается. Застыл на автобусной остановке. Прилип к мужчине высокого роста. Он смотрит на часы, ждёт, нервничает. А вот и автобус, мужчина засуетился, опять взгляд на часы. Автобус уехал. На автобусной остановке тот же мужчина, но с женщиной. Она о чём-то просит, даже руки сложила на груди. Зачем же так умолять? Что она выпрашивает? Со стороны именно выпрашивает. Он вкладывает в её ладонь что-то небольшое, металлическое. Ключи!!! Он возвращает ей ключи – от дома, сердца, а быть может памяти?! Почему я вижу её лицо так отчётливо, хотя она стоит ко мне спиной? Я чувствую, как вздрагивают уголки полных губ, как она стыдливо слизывает слёзу. Его лицо в тени. Он разворачивается и уходит. Просто переходит на другую сторону улицы, идёт быстро по направлению к станции метро. Мне больше не хочется его видеть. Взгляд опускается на белую скатерть. Ладонь прилипает к глянцевому листку. Слеза глупая, непрошенная скатывается по щеке, оставляя влажный след, и я так же стыдливо её слизываю языком. Поднимаю взгляд. Мужчина стоит под проливным дождём. Дождь, бьёт его по лицу с таким удовольствием, что я на мгновение завидую дождю. Он резко оборачивается назад, где несколько мгновений назад стояла она, но её уже нет, лишь дождь смывает все следы. Он бежит со всех ног к автобусной остановке. Нервно вынимает из кармана рубашки мобильник, звонит, но никто не отвечает. Устало проводит рукой по мокрым волосам и неожиданно натыкается на мой взгляд. Глаза в глаза, мысль сливается с мыслью. Я поднимаю руку, и кручу указательным пальцем у виска. Машинально демонстрирую ему два топающих пальца. Он улыбается мне, машет в ответ рукой, срывается с места и бежит, исчезая из вида. Куда? К ней, за ней, по её следам…

Допиваю остывший кофе, выхожу на улицу в дождь. Он обрушивается на меня со всей силой. Прохладные капли весело пробираются под одежду, смывая усталость и воспоминания. Я иду покупать сигареты.

Часть 2. Весёлая

Издержки «производства»

Всё никак у других. У других – всё, у меня – никак. Одни живут на всю «катушку», дышат полной грудью, а у меня полное отсутствие полной груди. Поэтому и живу посвистывая, постанывая, похрипывая. Нечем вздохнуть. Воздуха вокруг хоть отбавляй, а мне его закачать некуда. В лёгкие? Лёгкие, конечно, есть – проблема с грудью, не вздымается, не колышется. Такое чувство, что во мне ничего не взаимосвязано. Всё действует само по себе, назло соседу, в убыток хозяйке. Мешают накопленные годами недостатки, комплексы, чрезмерная скромность или глупость, лень, обидчивость, одиночество. Саму себя переношу с трудом.

В квартире тишина. Всё зависло в неподвижности. Молчание крепнет, как маразм, наслаждаясь самим собой. Одиночество показывает мне язык, шатаясь по квартире. Обида расселась в центре комнаты, устроилась надолго и основательно, разбухая и толстея день ото дня.

Комплексы прыгают по полу, взбираются по стенам, запрыгивают мне на плечи, закручиваются удавкой вокруг шеи. Их никогда не становится меньше, наоборот, с каждым годом в их полку прибывает. Один с длинным носом, другой маленького роста, третий, самый мерзкий, с впалой грудью. Он постоянно задыхается, кашляет, сморкается.

Кто виноват, что вместо радости я впустила в постояльцы издержки «производства» своего характера?

Как научиться себя любить?

Как заставить других полюбить себя?

Завтра, нет послезавтра, пожалуй, в следующем году подумаю над этим вопросом, если вообще подумаю. Что делать с собой не любимой?

***

Лень сидит на подоконнике, ковыряясь в носу, почёсывая оплывшие бока. Молчание молчит, набравши в рот воды. Обида сидит на одном и том же месте, не встаёт, не двигается, разбухает от собственного величия. К ней давно присоединилось Одиночество. Сидят в обнимку, как сиамские близнецы – не разлей вода. Комплексы размножаются. Скоро мне в этом зоопарке не будет места. Уборка в квартире давно переросла в пустые потуги.

Молчу. Лень не отступает, заслоняя свет полной тушкой. Обиду с места уже не сдвинуть – оплыла жиром. Комплексы носятся, как стадо диких бизонов, поднимая пыль столбом.

Так больше продолжаться не может.

Превозмогая лень – матушку, включаю пылесос и начинаю генеральное сражение со всеми своими комплексами, недостатками и прочим залежавшимся хламом.

Включаю музыку и подключаю к динамикам, своё давно пошатнувшееся Настроение. Начинаю петь.

Первый удар наношу по Лени. Она вздрагивает, спрыгивает с подоконника, впервые вынув палец из носа, пытается скрыться в спальне. Но она так неповоротлива и … её успешно заглатывает чёрное жерло пылесоса.

Второй удар, по тылам, наношу по самовлюблённому Молчанию. Оно затыкает уши, но меня уже несёт. Я самозабвенно пою, не обращая внимания на его кислую физиономию. Оно лопается со звуком воздушного шарика, оставляя на полу пыльную кучку, которую сиюминутно слизывает мой друг пылесос. Паутинки, пылинки в ужасе мечутся, прячась за Одиночество и Комплексы, но их участь предрешена. Выразительно смотрю на Одиночество. Оно «завораживает» меня преданными, умоляющими о пощаде глазами. Оно так ко мне привыкло, к своему месту в моей жизни. Оно протягивает ко мне руки, как это делало сотни раз, подчиняя меня себе, но не сегодня.

Беру в руки телефон и набираю до боли знакомый номер. Стараюсь не задумываться, ни оглядываться, ни раздумывать. Только вперёд, побороть в себе всё, что нажила. Обида затихает в своём углу – насторожилась. Прислушивается, принюхивается. Как только раздаётся его голос в трубке моего телефона, она начинает раздуваться и плакать. Я запускаю в неё тапок. Она на время забывает обо мне, заливаясь слезами, прикладывая холодную ладонь к ушибленному бочку.

Набираю в грудь воздух и весело произношу.

– Привет! Я соскучилась! Приходи. А хочешь, сходим в кино, на каток, в парк, на дискотеку, в ресторан или просто будем гулять по улицам до утра. Приглашаю тебя на свидание!

Строчу, как из пулемёта, опасаясь передумать, остановиться, впасть в прежнее состояние бездействия.

– Что с тобой? Неужели это ты? Не верю своим ушам.

– Я всё поняла. Я просто дура.

– Я бы так не сказал. Ты действительно хочешь этого? Не испугаешься чувств? Не передумаешь? Не спрячешься в раковине пустых, надуманных обид?

Выдыхаю. Он прав. Но я должна победить саму себя, свои комплексы.

– Давай начнём всё сначала, с чистого листа.

***

Одиночество заливается слезами, но мне уже всё равно. Мы больше не подруги по несчастью. На этом наши пути расходятся. Одиночество пододвигает жирный зад к Обиде и обнявшись несчастные, обиженные уходят прочь из моего дома и души. Я чувствую, как мои лёгкие вбирают, впитывая в себя всё больше и больше чистого воздуха.

Подхожу к зеркалу. Комплексы настораживаются.

– Я красива, стройна. У меня чертовски красивая грудь, стройные ноги, аппетитный животик, а глаза, а волос, а голос…

Комплексы стараются сопротивляться, но удар, нанесённый мной – смертелен для их нервной системы. Они лопаются, потрескивая, как клопы, издавая не эстетичный запах.

Я завершаю генеральную уборку, настежь распахиваю окна. Вместе со струями свежего ветра, в мою душу, сердце и квартиру вселяются новые постояльцы: Вера, Надежда, Любовь.

Всё началось с консервированной морковки

Всё началось с ни-че-го, почти с ничего.

Спросите: «Что значит с „ничего“? Всё с чего – нибудь начинается!» – и будете абсолютно правы.

А всё началось с мелочи – снега за окном и… консервированной морковки.

Она сидела, подперев щёку рукой, и смотрела в окно, за которым пролетал снег, радуя взор. У снега было своё предназначение – он весело украшал город, а она, любуясь его лёгкостью и белизной, грызла морковку. «Чего-то не хватает», – подумала она. – Чего может не хватать в консервированной морковке? Конечно, вкуса. Соли? Перца? Уксуса? Пряностей?

Нет, причём здесь морковка? Женщине не хватало сладости. Взгляд перебежал на шоколадные конфеты. «Трюфеля» в золотистой обёртке с красной ленточкой. Вкусно! Она развернула конфету. Полюбовавшись ею, с наслаждением откусила кусочек. Откинувшись на спинку дивана, закатила глаза от удовольствия. «Хочу мужчину, как этот шоколад сладкого, с небольшой горчинкой».

***

Он шёл по улице, взглядом «перелистывая» лица, злясь на самого себя за то, что поддался Витькиным уговорам принять, как «подарок», очередную мадам. Видите ли, другу неудобно дамочке отказать во встрече. Он уже договорился, а тут «командировка». «Если понравится, бери себе – не обижусь, мы с ней ещё не знакомы».

«Благодетель. Знаю я его „командировки“. Очередная баба, а так как усидеть одним седалищем на двух стульях не получается – поделился с другом. Пристраивает! Кто его просил об этом»?

Он прокрутил в памяти сообщение которое Виктор скинул ему на телефон: «Встретимся на углу улиц Берёзовой и Тополиной. В кафе „Прикид“. Я буду в синей шляпе. Не думаю, что у кого-либо найдётся точно такая. До встречи. София».

«Что-то я себя перестал понимать. Это не я, точно не я. Зачем мне всё это? Лишняя головная боль. Бабам замуж невтерпёж, а я здесь к какому месту? Витёк ищет приключения, а находит их почему-то на мою ж… у? Я форменный кретин. На кой чёрт мне эти бабы? Жениться не собираюсь, влюбляться – в планы не входит. Ещё не родилась та, которая… Ну их всех к чертям!

***

Напористость девушки раздражала. Ему казалось, что она прощупывает его макро-щупальцами, взвешивая, решая, подходит ли он под её стандарты, не обращая ни малейшего внимания на его «отличное» настроение. Раздражала её дурацкая шляпа из синего фетра, низко надвинутая на лоб, небольшие карие глаза, длинный нос, тонкие губы с намёком розовой помады. Раздражала тонкая рука и длинные пальцы, барабанящие по столу, после каждого высказанного ртом предложения.

– Мне пора, извините, дела, – он пристукнул ладонью по столешнице и поднялся из-за стола. Ему было абсолютно наплевать на своё далеко не джентльменское поведение. – Было приятно познакомиться, но как говориться «труба зовёт»!

– Да, я что-то заболталась, ещё сына укладывать спать, он всегда меня ждёт.

«Она ещё и с сынулей? Вот это друг», – подумал о Витьке с «благодарностью».

***

На улице мело. Погода словно взбесилась. Ещё час назад шёл пушистый, декабрьский снежок. Приятный морозец, а сейчас зима озверела. Мороз щипал за нос и уши. Ветер сбрасывал в лицо вагонетки мелких, злых снежных ос. Стрелка барометра «Настроение» резко опустилась, как температура воздуха, до двадцати градусов ниже нуля. Душа леденела и хрипло бастовала.

«Что в такой ситуации делает рассерженный порядочный мужчина? Если бы это происходило в девятнадцатом веке, я бы крикнул: „Извозчик“, – и поехал бы к женщинам лёгкого поведения. Но на улице двадцать первый век, поэтому пойду пешком в бар, по дороге замёрзну, как пёс, а в баре – отогреюсь и напьюсь, иногда это приемлемо, тем более под настроение».

***

«Дни короткие, ночи длинные, холодные. Утром встаёшь ещё темно, домой возвращаешься уже темно. Зима. Скорей бы добраться домой. Завтра выходной, отосплюсь. Холодно как – не автобус, а морозильная камера на колёсах. Мороз пробирается под пальто, залезает в рукава. Пора переходить на шубу. … Боже! Только этого не хватало»!!!

В автобус вошёл, верней вполз мужчина. Судя по его внешнему виду, сказать, что он немного выпил – ничего не сказать. Даже двадцатиградусный мороз не приостановил действие алкоголя, бурлящего в его крови. «Только бы не сел рядом со мной, – подумала Анжела, – только бы не рядом». Она напряжённо следила глазами, за покачивающейся во все стороны фигурой. Вот он повернулся, бессмысленным взглядом, рассматривая пассажиров, пустующие сидения и… завалился на сидение рядом с ней. Она брезгливо отодвинулась.

– Не нд-ндравлюсь? – спросил он, выдохнув ей в лицо свежие алкогольные «ароматы».

Анжела промолчала. Не хватало вступать в полемику с пьяным. Мужчина расслабился, положив голову на её плечо.

– Уберите голову, – возмутилась она, – сбрасывая со своего плеча чужую башку, в мокрой от снега шапке. – Неужели в автобусе недостаточно свободных мест? Вам не трудно пересесть?

– Нам, пересесть?

– Вам пересесть! – объяснила она, отодвигаясь от него.

– А нам и здесь хорошо! А вам?

– А нам плохо! – сердито подыграла ему.

– Вы правы и нам плохо. Я выпил, меня сейчас стошнит.

«Ещё этого не хватало», – в ужасе подумала она.

Но, видимо он передумал. Или тошнота прошла. Или он забыл, что секунду назад его тошнило. Мужчина развернулся к ней и просиял.

– Иван Грозный, – он протянул Анжеле свою «лапу».

– Мария Медичи, – буркнула она.

– Что вы говорите? Какая встреча …неож-жиданная. Кто бы мог подумать? Давно в городе? – он выпучил глаза, с нескрываемым восторгом рассматривая спутницу.

– Давно. Как чувствует себя ваш убиенный сын? – с иронией в голосе спросила она пьяного.

– Сын? Чей сын, не понял?

– Мне пора выходить. Моя остановка, дайте пройти, – рассердилась Анжела.

– Я вас провожу, мадам Медичи. Оч-чень скользко, да и пьяных развелось, что собак безз-здомных, опасно ходить стало. Сам боюсь. Бр-р, холодно. Вам не не х-холодно?

***

Она быстро шла переулками, ведущими к её дому, а сзади раздавалось нечленораздельное мычание провожатого.

– Мож-шна помедленней! М-мадам, госпожа, как вас там, Медич-чи, королева, Господи!

Раздался взвизг и звук падающего тела. Он лежал на животе, подмяв под себя правую руку.

– Медичи, я упал, больно упал, – фыркнул, как заводской жеребец, выплёвывая изо рта снег. – Пом-помогите подняться мне, Ивану Г-г-розному! Что стоите и глядите! Человек убился, а она любуется. Королева Шантеклера.

– Вставайте, простудитесь. Чего разлёгся? Я ухожу, – она развернулась и пошла.

– Ой, рука, – раздалось за спиной. – Больно. Я руку сломал, – заорал он.

«Оставить его одного с его чёртовой рукой или помочь? А если он замёрзнет и умрёт»? – она застонала, ненавидя его и себя в эту минуту.

«Два часа ночи, а всё этот „инвалид“. Ему хорошо, тепло. Лежит сейчас на больничной койке. Отрезвляется. И что, что в гипсе, зато не на морозе. Спрашивается, зачем он уселся рядом со мной? Упал бы себе в другом месте, я бы ничего не знала и совесть не мучила. Тоже мне, Иван Грозный! Придумал же», – она вызвала такси и поехала домой.

***

– Иван, как тебя угораздило? – Витёк озабоченно поправил на друге одеяло.

– Отвали и без тебя тошно, – Иван отвернулся к окну.

– Как тебя моя «фея»? В смысле, классная бабёнка?

Если бы не сломанная рука, Иван с удовольствием бы врезал другу. Но, пардон и, увы.

– Да пошёл ты, – только и выдавил из себя, – попался бы ты мне под руку в ту минуты, прибил бы. «Бабёнка», – перекривил он друга. – В следующий раз, даже если тебе кирпич на голову упадёт, а не только «командировка», не вздумай мне подсовывать своих баб. У нас вкусы разные, – пробурчал он.

– Иван, не сердись, так получилось. Ты же знаешь мой характер, сам ему не рад. Жалко мне одиноких женщин. Понимаешь? Женился бы на всех сразу.

– У тебя сотовый с собой? – спросил Иван, не обращая внимания на распинающегося друга.

– Нет, в машине, а тебе на фиг?

– Матери моей позвони, с ума сходит от волнения, дозвониться не может. Не знаю, где мобильник, в снегу обронил что ли? Осторожно сообщи ей, мол: «Ванька подскользнулся – упал», а то знаю тебя, позвонишь и заорёшь в трубку, как кипятком ошпаренный: «Тёть, Ир, Ванька в больнице, …но жить будет»! – а она хлоп в обморок, не дождавшись конца предложения. Иди. Лады. Позвонить не забудь. Жених.

– Девушка, простите, к кому обратиться за выпиской? – спросил пробегающую по коридору, молоденькую медсестру.

– Зайдите в палату, больной. Скоро обход, у врача и поинтересуетесь. Вы новенький?

– Новенький, новенький, – недовольно пробурчал Иван, возвращаясь в палату, – а позвонить с отделения можно? – крикнул ей в спину.

– Платный автомат внизу, спуститесь на первый этаж, здесь не переговорная станция, – ответила на ходу.

«У, мымра. Не зря не люблю женщин. Все одинаковые».

***

Болела рука. Было стыдно перед незнакомкой, которая его «спасла», взгромоздив на свои хрупкие плечи, как кусок мороженой говядины, волочила к дороге. Он помнил, что был безумно пьян и практически не мог идти. Лица женщины вспомнить не мог, только взгляд серых глаз.

– Ты почему не отвечаешь на звонки? – мать вошла в квартиру, стряхивая с шапки налипший снег. – Что с рукой? – Ирина Васильевна строгим взглядом смотрела на, заросшего щетиной с гипсом на правой руке, сына. – Ты, где был двое суток? Я не сомкнула глаз!

– Мамуль, всё нормально. Скользко, упал. Погоди, Витёк тебе не звонил? – спросил Иван.

– Нет, а почему он должен мне звонить?

– Я просил его предупредить, что руку сломал.

– Почему сам не позвонил, оболтус этакий? – возмутилась мать.

Раздавшийся звонок сотового телефона в сумочке Ирины Васильевны, отвлёк её от главной темы.

– Здравствуй, Витенька! Что говоришь, где Иван? В больнице? Что с ним? Руку сломал. Как, как? Пьяный был. Ну, что ж, хорошо. Нет, мне не плохо, нормально! Нет, не беспокоюсь. Он в хороших руках. Да, да, как протрезвеет, рука срастётся – вернётся, ясно! Спасибо, дружок. Будь здоров. Спасибо, что предупредил.

«Я Витьке когда-нибудь морду набью, – подумал Иван».