Текст книги "Post scriptum"
![](/books_files/covers/thumbs_240/post-scriptum-242338.jpg)
Автор книги: Георгий Чистяков
Жанр: Публицистика: прочее, Публицистика
Возрастные ограничения: +12
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 8 (всего у книги 34 страниц) [доступный отрывок для чтения: 10 страниц]
Мифы в том виде, в котором их знали греки (а им они были известны в устной форме), до нас не дошли. Не дошли по двум причинам: во-первых, письменности в Греции вплоть до VIII века до н. э. не было; во-вторых, и много позднее у греков не возникало необходимости записывать мифы, так как их знал каждый (казалось, что забыться они вообще не могут). Такова особенность древних культур (а быть может, культуры вообще), что записывается, фиксируется обычно лишь то, чему угрожает опасность забвения. Сохранились, таким образом, не мифы, а литературные произведения античных писателей и поэтов, написанные на мифологические сюжеты. Излагая греческую мифологию, современный исследователь вынужден по крупицам собирать материал, рассеянный в бесконечном числе эпических (Гомер и Гесиод), лирических (Алкей и Сапфо), драматургических (Эсхил, Софокл и Еврипид), исторических (Геродот и Фукидид), географических (Страбон) сочинений. Ценные сведения содержатся в стихах римских поэтов, особенно у Вергилия и Овидия, а также у христианских писателей первых веков н. э., которые приводили немало фактов из области мифологии, дабы показать несостоятельность язычества. Наконец, в то время, когда античная цивилизация уже уходила в прошлое и угроза забвения мифов стала вполне реальной, появились систематические руководства по мифологии. Таковы «Мифологическая библиотека», приписываемая Аполлодору из Афин, басни Гигина, «Историческая библиотека» Диодора Сицилийского (одну из книг своего огромного труда этот историк посвятил исключительно мифологии). Большой интерес представляют так называемые «Ватиканские мифографы» – сборник мифов, относящийся к VII веку н. э. (рукопись сборника была обнаружена в библиотеке Ватикана – отсюда и его название).
Р.Менар не был профессиональным ученым и поэтому далеко не всегда ссылается на античные источники, из которых почерпнуты те или иные сведения. При этом из греческих поэтов он любит цитировать Гомера, Гесиода, Софокла и Еврипида, из римских – Вергилия и Овидия, упоминает Плутарха, а также «Описание Эллады» Павсания и «Естественную историю» Плиния. Труды двух последних авторов – неоценимый источник по истории изобразительного искусства Греции и Рима. Плиний Старший (23–79 гг. н. э.) на латинском языке и Павсаний (II век н. э.) на греческом языке собрали огромный материал о том, где, в каком городе, храме, портике находилась статуя или картина такого-то мастера, чем отличалось его творчество по сравнению с работами его предшественников или современников, чту именно более всего поражало зрителя в этом шедевре и т. п. Так, например, благодаря описанию Павсания удалось установить, что статуя Гермеса, найденная в 1877 году во время раскопок в Олимпии, является подлинной работой Праксителя. Эта скульптура – единственный мраморный оригинал, дошедший до нас от великих мастеров греческой классики: Мирона, Фидия, Поликлета, Праксителя, Скопаса; остальные приписываемые им статуи сохранились лишь в римских копиях. Гермес Праксителя прекрасен, но Менар о нем не упоминает, хотя в 1878 году, когда книга выходила в свет, слава об этой скульптуре гремела по всему миру.
Миф о МедееРазумеется, античный писатель не ставил целью лишь пересказ мифа, он использовал мифологический сюжет, как правило, для того, чтобы поведать своему читателю или слушателю о времени и о себе. По этой причине миф, рассказанный одним писателем, в изложении другого автора часто изменяется до неузнаваемости. Возьмем в качестве примера широко известный миф о Медее, аргонавтах и золотом руне. Его пересказывают многие античные авторы: Пиндар (522–446), Еврипид (485–406) в трагедии «Медея», Аполлоний Родосский (III век до н. э.) в поэме «Аргонавтика», римский поэт Валерий Флакк (вторая половина I века) и неизвестный автор, живший в IV веке, поэму которого, написанную от имени мифического певца Орфея, называют обычно орфической «Аргонавтикой». У Пиндара Ясон выступает как светлый эпический герой, а Медея – как «божественная пророчица»; о том, что она убила собственных детей, он не упоминает и, похоже, вообще не знает об этом. Ясон Еврипида – человек лживый, вызывающий чувство омерзения, Медея – роковая женщина, которую душат ревность и жажда мщения. Вероятно, именно Еврипид первым ввел в эту историю рассказ об убийстве детей. У Аполлония Ясон изображен бледным и бесстрастным, за золотым руном он отправляется лишь потому, что это необходимо, и с самого начала похода думает о возвращении домой; Медея в поэме Аполлония – юная, нежная девушка, переживающая свою первую любовь. В поэме Валерия Флакка Ясон предстает перед читателем храбрым и надменным воином, смелым завоевателем; выше всего на свете он ценит славу и честь, поэтому сознательно идет на любое рискованное предприятие, одним словом, это – типичный римлянин; под стать ему и Медея: гордая и вспыльчивая, она очень напоминает Кинфию, подругу римского поэта Проперция и героиню его элегий. Наконец, в орфической «Аргонавтике» Ясон и Медея предстают покорною судьбе четою влюбленных; в этой поэме аргонавтов спасает не колдовство Медеи и не мужество Ясона, а Орфей, его мудрость и всесильное искусство певца. Образы Ясона и Медеи принадлежат, таким образом, в произведениях каждого из пяти поэтов не столько мифу, сколько той эпохе, в которой жил и творил тот или иной автор.
Миф глазами ученогоОдно дело – пересказать читателю содержание трагедии Софокла или Еврипида, поэмы Гомера, Аполлония или Вергилия; совсем другое – попытаться воссоздать древний миф. Задача исследователя состоит в сопоставлении всех деталей, содержащихся в разных источниках, с тем чтобы выявить на основе сравнительно-исторического анализа наиболее древний пласт мифа. При этом следует иметь в виду, что древнейшие детали мифа далеко не всегда содержатся в древнейших текстах. Напротив, поэты-лирики (VII–VI века до н. э.) и трагики (V век до н. э.), как правило, используют миф, сюжет которого их читатель, а вернее, слушатель и без того прекрасно знает; они стремятся рассказать о времени, в котором живут, тогда как более поздние авторы (писатели эпохи Эллинизма и первых веков христианства), как это ни удивительно, нередко доносят до нас древнейшие черты многих мифов. Этот парадокс имеет свое объяснение.
В III–II веках до н. э., когда центром греческой (эллинистической) культуры стала знаменитая Александрия в устье Нила, греки, жившие в Египте, вдали от исторической родины, начинают испытывать острый интерес к своему далекому прошлому – возможно, это был единственный способ остаться греком вне Греции, ведь большинство александрийских греков никогда не бывало на Балканах. Сохранение памяти о земле своих предков и о мельчайших деталях их истории, языка, традиций, древних ритуалов и верований становится главной задачей для ряда писателей этого времени, таких как, скажем, Каллимах.
Писатели-христиане (Климент Александрийский, Арнобий, Тертуллиан и другие) собрали весьма интересный материал; их цель очевидна: показать нелепость древних верований и при этом найти как можно больше свидетельств о всякого рода мерзостях и грязи, которыми, по их мнению, изобиловали мифы. Действительно, фактов каннибализма, человеческих жертвоприношений, всевозможных кровавых ритуалов в мифах встречается немало. Это и понятно, ведь в мифологии отразился взгляд на мир древнейшего человека, вчерашнего дикаря. Античные авторы стремились по мере возможности облагородить мифы, приблизить их к мировоззрению своего времени; христианские писатели, напротив, акцентируют внимание на отталкивающих деталях; при этом вымысел вовсе не входит в планы Климента и авторов его круга; их современники знали мифологию и могли в этом случае достаточно легко уличить проповедников нового учения во лжи – последнее было бы лучшим аргументом в полемике против христиан.
Так, например, благодаря Клименту Александрийскому и Арнобию мы можем реконструировать миф о Пигмалионе. Из «Метаморфоз» Овидия известно, что художник Пигмалион изваял статую прекрасной девушки и сам влюбился в свое создание. Он обратился с молитвой к Афродите, главной богине на Кипре, умоляя ее оживить статую, что и было исполнено. Ожившая девушка стала женой Пигмалиона. Из стихов Овидия нашему современнику нетрудно сделать собственный вывод: такова сила любви, что и в мертвый камень она может вдохнуть жизнь! Но что же имелось в виду в древнейшем мифе? Вот как рассказан он у Климента: Пигмалион был царем на Кипре; словно живую женщину, он полюбил древнюю и весьма почитаемую на острове статую богини Афродиты. Статуя, согласно этому варианту мифа, конечно же, не ожила и не стала настоящей женой Пигмалиона. Оба автора (и Климент, и Арнобий) подчеркивают, что это была не просто прекрасная статуя, но именно статуя Афродиты, главной богини острова, причем статуя древняя и весьма почитаемая. Благодаря этой информации исследователю сразу становится ясно, что речь здесь идет о так называемом священном браке – ритуале, суть которого состояла в символическом супружестве царя с богиней, считавшейся подлинной царицей в той или иной стране. На Кипре, разумеется, такой богиней была Афродита.
Миф о Пигмалионе, без сомнения, родился из описанного выше ритуала. Но далеко не все мифы имеют такое историческое ядро. Размышляя об их происхождении, важно иметь в виду, что в мифологии находит отражение то въдение мира, которое некогда, в «догомеровские» времена, было присуще грекам. Осваивая окружающий мир, человек выражал в мифе то, из чего потом возникнут религия и философия, наука и право, а также и практическая мораль. Причем считать миф синтезом названных элементов было бы неправильно, так как в ту эпоху, когда он возник, ни науки, ни права еще не было. Зачатки философии, науки, права присутствовали в древнейшем мифе в неотделимом друг от друга виде. Так, Икар погиб, как известно, взлетев слишком высоко в небо (миф об Икаре пересказан у Овидия в «Метаморфозах»). Но почему погиб несчастный сын Дедала? Оттого, что не послушался своего отца, или, быть может, он оказался слишком близко от раскаленного солнца? На этот вопрос миф ответа не дает, ибо, что такое практическая мораль («слушайся отца»), а равным образом и что такое натурфилософия, согласно которой солнце – раскаленная глыба (так будет учить в V веке до н. э. афинский философ Анаксагор), он еще не знает. Более того, когда человек противопоставит одно другому, выделив тезис «слушайся отца» как моральный принцип, и начнет задумываться над тем, что такое солнце, вне связи с падением Икара, в это самое время миф как нечто живое умрет и превратится в сюжет для литературного произведения.
Древнейшие пласты в мифологииДревний человек, испытывая естественный страх перед природой, воспринимал ее как нечто дисгармоничное и чудовищное, сама Земля казалась ему великаншей и матерью чудовищ; именно она порождает их и вскармливает. Так, детьми Земли (Геи) были круглоглазые исполины, так называемые циклопы, «несказанно ужасные», по словам Гесиода, сторукие и пятидесятиголовые Котт, Бриарей и Гиес.
Многие из чудовищ, рожденные воображением древнего грека, обладают смешанной природой человека и зверя; таковы кентавры (человек и конь), Эхидна (человек и змея) и Сфинкс (человеческое лицо и грудь, крылья грифона и туловище льва).
Каково происхождение этих чудовищ? Исследователи полагают, что такого рода образы возникли в человеческом сознании в ту эпоху, когда наши предки были еще не в состоянии противопоставить себя природе, не осознавали, что можно не просто собирать выросшие на земле плоды, но воздействовать на мир, их окружающий: строить жилища, плотины, возделывать почву. Мысля себя частью природы и не видя существенной разницы между собой и зверем, человек с легкостью допускал такое явление, как оборотничество, то есть превращение человека в зверя или птицу, в реку или дерево. Так возникли мифы о превращениях; позже они легли в основу «Метаморфоз» римского поэта Публия Овидия На-зона, который использовал их структуру как чисто литературный прием.
Сам Зевс превращается то в быка (похищение Европы), то в лебедя (история Леды, матери Диоскуров и Елены), он же превращает Ио в корову. Всё это происходит совсем не по прихоти поэта, которому хочется нарисовать для читателя забавную картинку. Мы имеем здесь дело с весьма архаичными мифами. Лишь столетия спустя после своего возникновения они превратились в такие изящные поэтические произведения, как «Европа» Мосха (II век до н. э.).
Как и египетские боги, в основе почитания которых почти всегда лежал культ того или иного животного (Тот – павиан, Сохмет – львица, Гор – сокол, Себек – крокодил, Баст – кошка и т. д.), греческие боги тоже имеют зооморфное прошлое. Так, культ Аполлона связан с почитанием волка. Как рассказывает миф, его мать Латона, будучи беременной, скиталась по земле в образе волчицы; не случайно в святилище Аполлона в Дельфах находилась весьма почитаемая статуя волка. Афину Гомер называет «совоокой», а Геру – «волоокой», таким образом, культ этих богинь развивается из почитания совы и коровы; с Зевсом тесно связан культ орла, с Посейдоном – коня, и таких примеров более чем достаточно.
Переосмысление мифов в эпоху героикиПроходят века. И вот появляются мифы о том, как Зевс сражается с гигантами, Аполлон убивает змея Пифона, Гермес – стоглазого Аргуса. Вслед за богами освободителями Земли от чудовищ становятся смертные дети богов – Персей, Геракл, Беллерофонт, а затем и люди, например Эдип. Персей убивает сначала Горгону Медузу, а потом морское чудовище, в жертву которому была назначена Андромеда, будущая жена Персея. Геракл побеждает Немейского льва, Лернейскую гидру, Стимфалийских птиц… – двенадцать его подвигов известны всем, хотя первоначально греческие писатели говорили просто о подвигах Геракла, не называя их числа. Тесей начинает с того, что одолевает исполина Синиса, Кроммионскую свинью и Прокруста, а Беллерофонт – огнедышащую Химеру, представлявшую собой спереди – льва, в середине – козу, а сзади – змею. Наконец, Эдип разгадывает загадку Сфинкса (вернее, Сфинги, так как существо это было женского пола; Р.Менар ошибочно превращает ее в сына Эхидны и Тифона), после чего чудовище погибает.
Р.Менар полагает, что «греческий мифологический Сфинкс есть воспоминание о египетском Сфинксе». Это не так. Миф о Сфинксе (от греч. σφίγγω – сжимать, сдавливать), крылатой полудеве-полульвице, возник скорее всего в Малой Азии и затем укоренился в греческой мифологии в сказаниях Фиванского цикла, где речь шла о царе Эдипе. Из этих сказаний сама Сфинга и ее внешний вид (дева и львица) были знакомы каждому греку, поэтому, когда они, впервые попав в Египет, а было это в V веке до н. э. (времена «отца истории» Геродота) или даже раньше, увидели статуи с телом льва и головою человека, то сразу же вспомнили о мифологической Сфинге и по-гречески назвали эти статуи сфинксами. По-египетски, разумеется, их так никто не называл.
Замечательная у загадки Сфинкса разгадка – человек. Человек, который побеждает чудовищ! Пожалуй, это ключ не только к загадке сфинксов, но и ко всей греческой культуре, ибо действительно главным действующим лицом ее становится человек. Вот истоки греческой культуры, которая сначала (Мирон и Поликлет) была занята главным образом воспроизведением идеальных пропорций человеческого тела, его мускулатуры, то есть внешней красоты, но позднее нашла средства для передачи психологии, настроения своих героев (Фидий и, в еще большей степени, Пракситель и Лисипп). Вот истоки мудрости Сократа, который, по словам Цицерона, «свел философию с неба и поселил ее в города, а главное, ввел в дома и заставил размышлять о жизни и нравах», то есть сделал человека главным объектом своей философии.
От Аполлона четырехрукого до Аполлона БельведерскогоДля нас Аполлон – бог света и красоты, победитель змея Пифона и предводитель Муз, кифаред – то есть бог искусства, великолепно играющий на своей кифаре. Кто не помнит статуи Аполлона Бельведерского! Копии, снятые с хранящейся в Ватиканском музее знаменитой статуи, украшают чуть ли не все оперные театры и огромное число музеев. Вечную весну, обаятельную мужественность, красоту юности, нежность и гордость – вот что, по мнению знаменитого историка искусств И.Винкельмана (1717–1768), олицетворяет этот юный бог. Но греку эпохи «Илиады» и «Одиссеи» Аполлон казался совсем другим. Это был бог-убийца, «ночи подобный», жестокий и безжалостный «друг нечестивцев, всегда вероломный» – так говорится у Гомера. Само имя Аполлон, негреческое по своему происхождению и поэтому для грека непонятное, ассоциировалось с греческим глаголом ἀπόλλυμι, что означает «губить», и это в еще большей степени делало Аполлона богом-губителем. Да и внешне он представлялся совсем не таким, как изобразит его потом Леохар, автор Аполлона Бельведерского. Вот что сообщает на этот счет спартанский историк Сосибий (IV век до н. э.): «Никакой Аполлон не является истиннее того, которого лакедемоняне соорудили: с четырьмя руками и четырьмя ушами, поскольку таким он явился для тех, кто сражался при Амиклах».
Древнейшие пласты в мифологии, как правило, заслонены от нас и литературой, возникшей позднее на базе мифов, и памятниками греческой пластики (работы Фидия, Праксителя и других мастеров). Тем не менее, занимаясь античной культурой, мы должны помнить, что между временем Гомера и эпохой поздней Античности лежит дистанция в полторы тысячи лет. За эти пятнадцать столетий неоднократно менялись религиозные представления, равно как и представления о красоте, нравственности; менялись представления о жизни, рождались и умирали философские системы. Вот почему каждый Аполлон интересен по-своему. Четырехрукий бог-губитель принадлежит далекой архаике (X–IX века до н. э.). Аполлон из гомеровского гимна, победитель Пифона, который бряцает на кифаре,
Дивно, высоко шагая.
Вокруг него блещет сиянье,
Быстрые ноги мелькают, и пышные вьются одежды, – это современник мраморных храмов, например, Геры в Олимпии или Аполлона в Коринфе. Боги, изваянные Фидием, – свидетели эпохи Перикла, ровесники строительных работ на афинском Акрополе и трагедий Софокла. Дух того времени прекрасно запечатлен в Софокловой «Антигоне»:
Наконец, Аполлон Бельведерский. И Винкельман, и большинство поэтов и писателей XIX века (в их числе Р.Менар) восхищаются этой статуей и считают ее едва ли не вершиной того, что оставила для нас античная культура. Нам, людям XX столетия, однако, кажется, что в Аполлоне Лeoxapa слишком много «элегантной манерности и показной парадности… которая, – как пишет А.Ф.Лосев, – заставляет нас видеть в нем не классику, а классицизм»[62]62
Лосев А.Ф. О специфике эстетического отношения Античности к искусству // Эстетика и жизнь. Вып. 3. М., 1974. С. 419.
[Закрыть]. Это естественно, ибо в IV веке до н. э., когда работал Леохар, каждый грек уже остро чувствовал, что эпоха расцвета для Эллады осталась позади. Искусство по этой причине питалось не чувствами дня сегодняшнего, как то было при Фидии, а, напротив, пыталось законсервировать идеалы того ушедшего времени, когда «Эллада рождала героев» (подразумевается именно эпоха Фидия). Поэтому Аполлон Бельведерский выглядит не столько живым цветком, сколько засушенным экспонатом из гербария. Зачастую такое же впечатление остается и от стихов, написанных поэтами IV века до н. э., сегодняшнему читателю почти неизвестных, причем именно по этой причине.
Выше уже говорилось о том, что в эпоху Эллинизма (III–II века до н. э.) жившие в Александрии греки, поэт Каллимах (прибл. 300–240 гг.) и многочисленные ученые из Александрийского Мусейона, стремились как можно точнее воспроизвести в своих сочинениях сведения о далеком прошлом Эллады. Каллимах был вынужден даже прилагать к своим написанным на мифологические темы стихам обширные примечания и словарь устаревших слов, значение которых было непонятно читателю.
Огромное внимание мифам, их необычным и малоизвестным вариантам уделяли также поэты и ученые, работавшие в Пергаме и Антиохии – малоазийских центрах науки и культуры, соперничавших с Александрией. Среди них непременно должен быть упомянут Полемон из Илиона (III век до н. э.): его многочисленные, но дошедшие до нас лишь в отрывках труды (периэгезы) напоминали современные путеводители[63]63
См.: Полемон Периэгет. Фрагменты. Перевод Г.П.Чистякова // Вестник древней истории. 1983. № 3. С. 207–221. – Прим. ред.
[Закрыть].
Полемон рассказывал в них о достопримечательностях, находившихся в разных областях Эллады; причем, описывая храм, статую или картину, он всегда сообщал о мифах, легендах и ритуалах, связанных с описываемым объектом. Для Полемона и его современников представляют значительный интерес вещи, унаследованные от прошлого: оружие, разнообразные сосуды (амфоры, гидрии, килики, пифосы), музыкальные инструменты, украшения, ювелирные изделия, одежда и мебель. С точки зрения писателей поздней Античности, без этих немых свидетелей минувшего вообще невозможно восстановить прошлое, в том числе и мифологическое. Вот почему эллинистические авторы постоянно подчеркивают, что Аполлон изобрел кифару, а Гермес – лиру, участник Троянской войны Паламед был первым, кто придумал игру в кости, и т. п.
Следует отметить также серьезные сдвиги, происшедшие в сфере общественного сознания: культура эллинистической эпохи как бы перемещается с площади во дворик частного дома. Мир, в котором центральное место принадлежало агоре, народному собранию, интересам полиса, уходит в безвозвратное прошлое. На смену ему приходят иной мир, иные ценности… Человек эллинистической эпохи открывает для себя особенную прелесть домашней обстановки, воспитания детей, дружеских связей; писатель начинает воспевать в своем творчестве маленький, уютный мир, ничего общего не имеющий с шумом агоры. Простые жанровые сценки, элементарные житейские ситуации, дети с их интересами, играми и забавами – всё это наполняется новым смыслом и играет важную роль, чего никогда не было раньше. Появляются рассказы о том, как нимфы на Крите воспитывали Зевса, о детстве Геракла, о кентавре Хироне – мудром воспитателе Ахилла… Художник этой эпохи, избрав тот или иной мифологический сюжет, непременно изобразит на своей картине не только древних героев, но и те предметы, что их окружают. Поэт, воспроизводя в стихах картину художника (как правило, именно этим путем идут многие авторы III века до н. э. и более позднего времени; типичный пример – Овидий и его «Метаморфозы»), тоже обязательно расскажет обо всех этих предметах. Такова поэтика эллинистической литературы, в совершенстве освоенная учениками александрийских поэтов – римскими авторами. Так, например, Полемон, описывая картину художника Гиппея, посвященную свадьбе Пирифоя и Гипподамии, рассказывает, что на ней изображены чаши и сосуды, а также большой светильник, причем видно, подчеркивает Полемон, как в нем поблескивает пламя. Свадьба эта, как известно, закончилась страшной битвой между ее участниками – лапифами, из племени которых происходила Гипподамия, и кентаврами, родственниками Пирифоя. Описывая эту битву, Овидий рассказывает, как превращались в оружие чаши (как раз те, о каких упоминал Полемон, говоря о картине из храма Тесея в Афинах), сообщает, как один из кентавров «тяжкий светильник схватил, где блистал огонь разноцветный» (без сомнения, именно тот – с картины Гиппея, о которой мы знаем благодаря Полемону; сама картина, увы, до нас не дошла). Чисто зрительные, навеянные живописью образы встречаются в поэме Овидия на каждой странице; поэт рассказывает, в какой позе стоит герой, как он одет, как причесаны волосы богини и т. п. Картины античных мастеров, к сожалению, в большинстве своем не сохранились, зато художники Нового времени, заметившие, разумеется, сколь много полезной для живописца информации содержится в стихах у Овидия, широко использовали его сюжеты. Не случайно поэтому многие мифы Р.Менар излагает именно по Овидию.
Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?