Текст книги "S-T-I-K-S. Ганслер"

Глава 8
Сервировка и моветон

Мы гнали по дороге. Первой задачей было свалить подальше от города, а потом уже разбираться со всем остальным. Если бы нам угрожало простое избиение ногами или порка плётками в специальной зоне заведения Мамочки, то такой срочности не было бы. Не каждый день отправляют живую марионетку, у которой от перенапряжения глаза вываливаются, а точнее – только раз в десять лет, согласно доброй традиции этого города, да ещё загадочную тетрадь выдают. Кстати, как найду подходящее уединённое место, надо будет ознакомиться с документом.

Я сознательно сделал большой крюк, и из Свободного города поехал в противоположную сторону от нужного направления, на которое указывал луч из медальона убитой девки. Дорога делилась на два участка. Один безальтернативный, от перекрёстка трёх дорог, идущих через черноту, где предстоит выбрать один из трёх путей, и множество грунтовок, тропок, даже несколько перезагружаемых восьмиполосных шоссе, идущих к перекрёстку по обжитой зоне. Тут я и решил запутать следы. Если тайные негодяи, от которых я, возможно, спасаюсь, не знают о моём дальнейшем маршруте, у меня будут все шансы оторваться.

Я гнал, пользуясь энергетиками и желанием свалить подальше. Местная зона была довольно обжита, но небезопасна. Могучие твари регулярно забредали из Пекла, пользуясь проходами через обширные зоны черноты, да и малоразвитых заражённых тут хватало.

Наш броневик остановился, и мы с Братишкой подошли к небольшому гостевому домику. Было забавно несколько раз обойти вокруг строения. Везде между брёвен старой охотничьей избушки были вложены записки, навроде Стены плача, а все доступные для раскрашивания, вырезания и писания поверхности, включая стены с обеих сторон, пол и потолок, были густо покрыты информативными записями. Суть всех высказываний, от очень интеллигентных поэм до весьма непристойных фельетонов, как на стенах, так и в записках, сводилась к тому, что здесь было три отличные дороги сквозь черноту, а теперь их не стало. По дорогам можно было дойти до Пекла, быстренько выскочить, схватить что плохо лежит и вернуться обратно, а теперь на тридцать километров вправо и влево появилась одна сплошная, без единой дырки, злющая чернота. Зато всех наградили стабом на этом замечательном месте. Теперь этот милый домик являл собой образец безопасности, потому что заражённые с той стороны просто никогда не доходили. Все обсуждали, какая замечательная альтернатива вместо трёх хитрых дорог к Пеклу, вот этот милый и такой уютный сруб.

Большинство надписей было сделано на матерном, но содержание было вполне понятно, и я внимательно изучал как наскальную роспись, так и вложенные записки. Хорошая шутка от местного мироздания, вместо отличных троп подарить уютный домик. Но если для других это выглядело как просто дурная шутка, то для меня подобное давно было привычкой и вызовом. Я решил сделать улитку. Это совсем никакая не поза для интимных отношений, просто пройтись по кругу, медленно увеличивая радиус и поглядывая по сторонам.

Похоже, путь в глубь Пекла был перекрыт. Наверное, пришло время обратиться к пакету, который мне вручила Мамочка. В нём, завёрнутая в плёнку, лежала тетрадь. Хорошая такая, исписанная мелким подчерком, без единой картинки, вся на китайском или корейском, или ещё каком, где пишут иероглифами. Я в них не понимаю.

Как издевательство, с пакета смотрела сияющая рожа смазливой девицы с насиликоненными губами, а надпись, рекламирующая линейку контрацептивов, гласила: «Незнакомец и другой путь найдёт себе иной». В самом рисунке на пакете ничего такого не было, особенно если помнить, от кого и где я его получил, но в текущих обстоятельствах это читалось как издевательство.

Поели, побродили вдоль черноты, полностью подтвердили мнение людей, писавших на стенах домика о том, что обмен трёх дорог через Пекло на замечательный сруб для отдыха не эквивалентен. Найдя небольшой свободный кусочек стены, Братишка вырезал свою версию высказывания, а я снова побрёл вдоль полоски черноты.

Шёл-шёл и упал, неловко споткнувшись о природное препятствие в виде сучка. Комментировал я это событие по-другому, разумеется, поэтому Никитос подорвался, схватив оружие, и бросился защищать мою потерявшую равновесие тушку. Я по-прежнему лежал, прижав рожу к земле, и лыбился. Раздвинул кусты и обнаружил отсутствие черноты. Да, она покрывала всё пространство, но если стать на карачки, то можно спокойно ползти на четвереньках. Сверился с картой и хмыкнул. Развилка дорог, ширина и изгибы были в точности как раньше, только смещены на сотню метров в сторону от обычного места и на уровне сантиметров семидесяти накрыты крышкой из черноты. Всё точно. Сам перекрёсток трёх дорог ушёл в черноту, но недалеко, метров на десять, а дальше всё было так, как нарисовано на карте. Слазал немного дальше в черноту, держа перед собой ветку, сорванную с ближайшего куста. По сторонам листья отрывало, а там, где должен быть проход, ни я, ни ветка не страдали, и можно было свободно лазить.

Всё время моего ползанья Никита терпеливо ждал, не задавая вопросов. Когда я вернулся из потайного лаза, то радостно улыбался:

– Братишка, думай, что с коленями делать, тут только ползать. Туда и полезем.

– Дядь Ганслер, а другой дороги нет? Может, что-то другое поискать?

– Можно, но нам подсовывают именно эту нехоженую дорогу. Тут толпа опытнейших рейдеров была, весь дом матюгами исписала, а этого пути не нашли. Будто кто-то глаза отводит. Тут ничего такого, просто на сотню метров оттащили и чернотой сверху прикрыли. Те, кто на технике, другие пути будут искать, но и пеших групп немало, для них дорога самое то, но и они её не нашли. Ни одна травинка не примята. Её для нас замаскировали?

– Ага, – легко согласился Никита с моими выводами, и мы пошли к дому, где был наш броневик.

Конечно, странно, что путь не обнаружили, но может быть, его не искали в таком виде? Хотя как тут догадаться, если только мордой не хряпнуться? Когда отросшие травинки отрывало чернотой, то они разрывались на куски и становились графитовой пылью, окрашивая все не занятые чернотой участки. Может, действительно для нас берегли и глаза отводили, а может просто сокровище достанется тем, кто на коленях готов больше двух десятков километров проползти? Кстати, что там за фигня нас ждёт, я представления не имею, и вообще не стал бы с этим связываться, если б не мозговая рана Никитоса.

Нищему собраться – только подпоясаться. Всё наше снаряжение мы таскали на себе, однако, спасибо предусмотрительности хозяйки Свободного города, наш броневик-черепашка тоже порадовал. Наверное, для подобных случаев или держали подготовленный транспорт, или снаряжали по заданной универсальной схеме. В багажнике было три сумки с едой, водой, снаряжением, оружием и амуницией на трёх человек. Почему на трёх? Вот если выживу и вернусь, обязательно спрошу. Были каски, бронежилеты, тактические очки, перчатки, обувь, правда, только сорок четвёртого размера. Если не выпендриваться, то размер берцев подойдёт почти всем. Женщины могут несколько пар носков натянуть, а у кого размер сорок шесть плюс-плюс, то йети и хоббиты могут и босиком походить. Особенно меня порадовали пуленепробиваемые наколенники из очень лёгкого сплава, вроде алюминия, но с отметкой класса пулестойкости на английском. Не имею представления, что они там выдерживают, но вещица прямо в тему. Повесили рюкзаки на животы, надели наколенники и поползли.

Ползли до глубокой ночи с крохотными передышками. Давно не путешествовал пешком по Стиксу с таким комфортом и без боязни заражённых. Остановились на развилке. Хорошее такое междутропье с большой поляной, где можно было поваляться на аккуратно подстриженной травке, которую срезала находящаяся над тобой аномалия.

Никитос вернулся метров на тридцать и поставил несколько растяжек. Если вдруг кто-то шустрый увяжется по нашим следам, то будет сюрприз. Ещё две поставили впереди, в проходы, уходившие вправо и влево, а затем спокойно улеглись спать. Играть в караульных после такого пробега было глупо. Перед сном я ещё раз полистал тетрадь на предмет рисунков и пометок на тех языках, которые понимал, убедился в правильном китайском, отсутствии иллюстраций и попытался заснуть.

Место, защищённое с боков и сверху, располагало к хорошему отдыху, а вымотались мы сегодня просто беспредельно. Никитоса сморило сразу, а мне спалось плохо. Я бы пророков, провидцев и прочую ненаучную братию не раздумывая прибивал гвоздями к крупным деревянным предметам только за то, что они говорят иносказательно, а особенно пишут на китайском.

Спал урывками, то и дело просыпаясь. Снилась огненная девка на поводке, космические корабли, набитые ранеными, тощая и совсем раздетая девушка, смахивающая с рук светящуюся паутину, которой накрывает половину внушительного города, и то, как я мило разговариваю с огромной бронзовой статуей дородной тётки. Я пил водку и изливал душу, стоя с внушительной бутылкой, а статуя слушала внимательно, никак не выражая эмоций, потом заёрзала и немного отодвинулась. Это произошло как раз перед тем, как земля между её ног заискрила и перезагрузился небольшой кластер, сантиметра три шириной, за малым не разделив мою бронзовую собеседницу пополам.

Ещё не соображая, где сон, а где явь, я вскочил и пнул Никитоса ногой, сдвинув спящего Братишку. Едва успел отдёрнуть ногу, как тонкая полоска перезагрузилась в разогретую докрасна сталь. Металл постепенно остывал, был толщиной сантиметра три, а края металлического кластера упирались в черноту, разделив нас с Никитосом. Не спихни я его, то Братишку бы сейчас на две части рассекло. Проход назад тоже оказался отрезан остывающим металлом. Про возвращение обратно не было и речи.

Братишка подполз к краю металлической стенки и заорал:

– Дядь Ганслер, как ты?

– Я хорошо. Назад нельзя, тут очень жарко. Оба прохода приходят почти одновременно. Ползи один, я тоже так. Как выползешь, жди меня, они по длине разные, а приходят вместе.

– Ага.

– Если будет плохо, приложи к голове монетку, ты понял?

– Ага, – получил я утвердительный ответ, и мы поползли. Ещё раз похвалил себя, что чудесные монеты оставил не все в одном месте, а разделил, оставив бо́льшую часть Никитосу.

Железяка уже не на шутку разогрела воздух, и находиться близко было очень тяжело. Я слышал один рассказ о перезагрузке металлургического комбината. Там Стикс совмещал круглые трубы для слива металла с городской канализацией соседних кластеров. История была о том, как невероятно бодрит местных жителей вытекающий в фекалии расплавленный металл в количестве сотни тонн, но чтобы вместо милой травки кусок раскалённой железки появлялся? Думал на ходу, вернее на ползании. Наши тропки расходились, петляли, и если не будет ещё подобных сюрпризов, то должны через день сойтись вместе, доползя на четвереньках.

Вылезли мы почти одновременно. Я видел, как Никита, словно заворожённый, прошёл к небольшой лужайке, по всей площади которой мелькали небольшие искорки, сливаясь в сияние. Стоило мне забежать на освещённую полянку, как я столкнулся взглядом с огненной женщиной со странным оружием. Она смотрела на Братишку восхищённым взглядом. Тело Никитоса начало разлагаться, а вместо него стал появляться контур молодого мужчины, отдающий нестерпим холодом. Они бросились друг другу в объятия и стояли, обнявшись и плача, а затем растворились. На меня никто даже не посмотрел, но мистическим существам не обязательно сотрясать воздух, создавая звуковые волны, чтобы передать информацию.

В моей голове появлялись образы благодарностей, и я получил свою награду. Мне оставалось только улыбаться. Чем занят, то и получишь. Теперь я мог увидеть большинство странных существ Стикса и даже привлечь их внимание. Вернее, увидеть, кто они на самом деле. Если мне на глаза попадётся чёрный рейдер или очередной бомж с вонючими зубами или милая девушка-экскурсовод, которая голыми руками может разорвать десяток вооружённых до зубов рейдеров, я буду точно знать и не спутаю с обычной девкой, решившей от слабоумия покататься вдоль Пекла на ярком автобусе.

Узнал я и о Братишке. История оказалась простая, в лучших традициях греческих эпосов. Его мама, которая к тому времени набрала огромную силу и обладала рядом невероятных умений, забеременела от кого-то тоже очень сильного. В окружении родителей рождению малыша были не рады, и супруги дали малому три белые жемчужины, а затем спрятали в обезумевшей секте людоедов и садистов. Собственно, там его Борода и нашёл. Где оказался ребёнок, родители не знали, а понадеялись на предречение какого-то оракула, что малыш вырастет и сам придёт. Вполне себе ничего тема, когда люльку с младенцем оставляют на пороге людоедского стаба.

Кое-что выяснил и о себе. Появится великий герой, который в очередной раз спасёт весь мир. Вылуплялся один герой в поколение. Как оказалось, именно таким героическим типом я и был, и за мной послали страшную тварь, а Братишка меня закрыл, и если бы он не был сыном своих родителей… Заступился и попал под раздачу, но зато я нашёл его родителя и передал с рук на руки. Короче, ни хрена так и не понял, кто кого и на фига, и кто осёл, а кто козёл.

Великие бесследно растворились, одарив меня наверняка уникальным и беспредельным умением. Оглядел себя. Стою я такой героический и могучий, с надетым на шею «Валом», двумя светошумовыми гранатами в рюкзаке, и не имеющий представления куда топать. Остаться в живых в принципе неплохо, учитывая то, с силами какого уровня я столкнулся. Поправил рюкзак и осторожно потопал куда глаза глядят, стараясь не шуметь и смотреть в оба.

В оба привели меня к большому и пафосному жилью. Посреди болотистой местности стоял вполне себе ухоженный дом. Пришлось посидеть минут десять в кустах, а потом ещё минут десять осторожно красться вокруг, высматривая неприятности, но ничего подозрительного кроме самого дома на болоте не было. Зашёл внутрь. Огромные комнаты, нанизанные на здоровенный коридор, который просматривался вглубь сквозь распахнутые двустворчатые двери, и множество пафосной массивной мебели, за которой удобно укрываться от брошенных в тебя ножей.

Дальше тело работало само по себе. И где только нахватался? Может, это в крови у каждого человека, а мы просто не знаем?

Я рванулся всем телом и прыгнул за повалившееся кресло. Затем ещё один прыжок. Через мгновение, прямо туда, где я лежал, воткнулся кухонный нож с треснувшей деревянной ручкой и массивным лезвием, а затем посеребрённая, ажурная, здоровенная двузубая вилка для подачи мяса. Оба предмета вибрировали, глубоко пробив паркет из ценных пород дерева, который покрывал пол всего дома.

– Эй! Там! Нож из одного набора, а вилочка из другого! В сервировке это моветон! – проорал я и слегка сместился, стараясь двигаться как можно тише.

Стоило мне чуть сдвинуться в сторону, как, пробив спинку кресла, за которым я только что прятался, прилетел стейковый нож, затем десертная вилка, пролетевшая, словно от выстрела из пушки, классическая вилка, выдравшая здоровенный кусок обшивки мягкой мебели, классический нож с овальным носиком и зубчиками, а затем странный, криворукий, на мой взгляд, вообще не кидабельный нож для рыбы. Все эти предметы, словно пули, пробили спинку кресла и теперь торчали в противоположной стене, воткнувшись в пафосную деревянную панель из дорогой древесины, которыми в этом доме были обшиты стены. Приборы объединяла ажурная резьба и витиеватые украшения. Сразу видно – пользовались одним набором, учтя мои замечания по поводу сервировки, но я ничего говорить не стал, потому что любитель сервировать гостей отлично реагировал на звук.

Кстати, набор должен быть мегапафосным, раз туда одновременно входят как классические ножи с вилками, так и экзотика вроде десертных вилок и ножей для рыбы. Да ещё минимум на двенадцать персон, если не на все двадцать четыре. Так что запаса метательных принадлежностей у невидимого гостеприимного хозяина хватит ещё надолго.

Словно почувствовав, что сейчас прилетит, я рванулся. Вовремя. Через мгновение очередной стул-кресло разлетелся от попаданий столовых предметов. Массивная вензелястая мебель развалилась на куски, а я шмыгнул к другому гарнитуру.

Меня зажимали, но пока не попали. То ли делали это специально, то ли в силу моего везения, а может, из-за захламлённости старинного дома, больше похожего на замок, обставленный в стиле позапрошлого или ещё более раннего века, когда рыцарство уже закончилось, а новомодные светильники, использующие электричество, ещё не появились.

Передо мной возник прямоугольник огня. Нормальный такой прямоугольник, где горячее пламя было запечатано в ровный контур. Внутри свободно полыхал огонь, ограниченный только невидимой преградой, словно два стекла склеили, а между ними подожгли газ. Мерцающая конструкция, повисшая в воздухе, двинулась на меня.

Я схватил с пола какую-то фигню и швырнул. Это было нечто деревянное, вроде статуэтки или детской куклы с фарфоровыми глазами из фильмов ужасов. Как только предмет пролетел сквозь пламя, тряпки и деревянные части мгновенно сгорели, а раскалившиеся докрасна фарфоровые глаза упали на пол, неодобрительно глянув на меня и слегка погрузившись в прогоревший паркет. Прямоугольник продолжил свой неспешный путь в мою сторону, а мне пришлось перемещаться из уютной, закрытой толстым кованым металлом стойки к набору деревянной мебели, расположившейся у камина.

Проскочил ещё два колченогих, богато украшенных резьбой кресла, спинки которых разлетались под натиском сервировки. Шла уже восемнадцатая персона. Столовый набор был действительно немаленький. Либо двадцать четыре, либо тридцать шесть персон. Кто их, этих графьёв, знает? Может, все сто шесть! А почему бы не да? Если гостей всегда больше сотни приходит? Вот только насколько меня хватит скакать в таком темпе?

Горным козлом перепрыгнул трюмо и юркнул за массивный сервант. Прижал спину к резной деревянной боковине. Массив дерева был толстый, десертная вилка предметы этого гарнитура не пробивала, а после моего замечания по поводу сервировки кидали только комплектами.

Я постарался восстановить дыхание. По прошлому опыту долго мне засиживаться не дадут и опять сгонят огненной штуковиной. Прикидывал, в какую из комнат дать дёру. Сервант удобно расположился около камина, между двух дверей.

Я вздрогнул. Возле меня стояла девочка лет десяти и улыбалась. Она взяла меня за палец и сказала:

– Дяденька, пойдёмте, потом поиграем, пришло время пить шнапс.

И потянула меня за палец. Я глубоко и медленно вдохнул, длинно выдохнул и, согласно кивнув, улыбнулся во всю рожу. Мысленно перекрестился. Встал. Ничего не прилетело, а девчонка продолжила тащить меня в глубь дома.

Через десяток дверей и несколько кривых коридоров мы пришли. В огромном зале, больше напоминавшем небольшой стадион, стоял круглый стол. Сооружение занимало примерно четверть ширины помещения. Как добираться до середины стола, чтобы расставить приборы, было совершенно непонятно. Возможно – на вертолёте, либо ходить непосредственно по столешнице, вежливо раскланиваясь и подливая половником суп пирующим гостям. Вполне можно было использовать внутреннюю часть стола для хорошего танца из десятка стриптизёрш, причём сидящим вокруг вполне хватало места на первое, второе, третье, компот и кучу выпивки, да ещё оставалось пространство для музыкантов.

Девочка усадила меня в кресло рядом с собой. Мест через двенадцать сидел кваз, мутировавший из очень неумного мужчины с круглым глупым лицом, либо из обезьяны, закончившей политех. Вокруг него было разложено два десятка коробок, покрытых внутри бархатом, а перед ним вывалена огромная груда вилок, ложек, ножей и прочих предметов сервировки, названия которых я не помню. Он, с сосредоточенным лицом, сдвинув брови, скребя себя по затылку, покрытому роговыми пластинами, из-под которых выбивались клочки свалявшийся волос, раскладывал предметы по комплектам.

На середине стола сидел дед с домброй. Именно дед. В Стиксе вообще со стариками очень сложно. Практически все омолаживаются, и совершенно непонятно почему некоторые остаются такими. Обычно, даже если человек очень-очень старый, потерявший все свои мозги, зубы и половину почек, когда сюда попадает, то тело ему восстанавливают по крайней мере лет до сорока.

Этот дед был трёхрукий. Он сидел посередине стола и лихо играл двумя руками на домбре, выделывая вещи, которым мог позавидовать любой металлический гитарист. Так и хотел спросить: «Эу, чувак, ты где такую партию подрезал? Тони Айомми подсказал?» Судя по виртуозности исполнения, «Металлика» и «Эйсидиси» были его скромными и далеко не самыми талантливыми учениками. Третья рука держала бубен и, используя всю площадь головы для ударов, отбивала ритм.

Исполнялась песня. Пелась быстро, весело, на русском, слова по отдельности понятны, хорошо зарифмованы, но общего смысла уловить не удавалось.

Кваз закончил раскладывать ещё один комплект сервировочно-метательных принадлежностей, достал изо рта большой кусок еды, который до этого тщательно жевал, осмотрел, сунул обратно, проглотил, а затем смачно отрыгнул. Взял стоящую на столе чашечку на блюдечке, очень аккуратно, большим и указательным пальцем поднял, при этом эстетски отставив мизинец. Сделал крошечный глоток и, совершенно тихо и бесшумно, аккуратно поставил на блюдечко. После этого он продолжил копаться в своей груде метательных принадлежностей. Теперь понятно, откуда такая нечеловеческая сила, а сумасшествие этой компании предполагало всё что угодно.

Я тоже отхлебнул чая из изящной чашки. Напиток был горячий и очень крепкий. Через несколько минут в зал вошёл, как я думаю, мушкетёр, но я в таком слабо разбираюсь. Камзол в старинном стиле, за поясом аж четыре шпаги, два кинжала, засапожник и перочинный нож на предплечье в футляре из синтетики. Как положено, сапоги-ботфорты и широкополая шляпа с пером. Щёлкнув каблуками, сделал рукой размашистый жест и произнёс:

– Приветствую вас, судари и сударыни.

Метатель поприветствовал вошедшего, что-то по-приятельски рыкнув, и хлопнул себя по затылку, а дед изобразил затяжной металлический соляк, только на домбре. Я козырнул, не забыв при этом положить руку на голову, изображая головной убор, а девчушка, весело взвизгнув, бросилась обниматься с пришедшим. Немного потрепав девочку по голове, мушкетёр подошёл ко мне и протянул руку:

– С кем имею честь? Я Самуэль.

– Ганслер, – пожал я руку.

– Это Гринпис, – указал он на кваза, который приветственно оскалил ряд клыков, – это Акым, он акын. Не путать. Акым – имя, а акын – это профессия. Он обижается.

В ответ дед исполнил затяжной соляк.

Через несколько секунд в комнату вошёл стальной паук. Машина была метра полтора высотой, спереди четыре отверстия, очевидно, под какие-то мощные энергетические пушки с обожжёнными раструбами, два глаза камер, соединённых с трёхствольными нечто, очень напоминающими наши «Гатлинги» с вращающимися стволами. Словно двугорбый верблюд, он тащил два здоровенных тюка, сделанных из полиэтиленовых мешков. Они были набиты всякой всячиной. Еда, игрушки, одежда, предметы быта были свалены грудой. Такое ощущение, что он выгреб по чуть-чуть из всех отделов большого супермаркета. Паук, раздвинув манипуляторы, грохнул принесённое имущество на пол.

Самуэль представил механического помощника:

– Кот Василий. – И показал на многоногого металлического паука, который и впрямь, словно кот, боднул меня в поясницу и потёрся всем корпусом. – А это наша дочь, – потрепал он девчонку по голове и, потратив некоторое время на швыряние поочерёдно снимаемых клинков, плюхнулся в кресло, водрузив сапоги на стол. Протянул руку, взял со стола чашечку и, так же аккуратно, как это делал кваз, с оттопыренным мизинчиком, сделал крошечный глоток.

– Самуэль, а зачем тебе четыре шпаги? – как-то на автомате спросил я.

– Это не шпаги – это шампуры.

Видя моё непонимание, он улыбнулся:

– У меня куча умений, заточенных под работу с холодным оружием. Пользуюсь всего одной, но умения не включаются, если у тебя меньше четырёх штук однотипного оружия. С ножами проще. Два кинжала, засапожник и один перочинный. Можно просто три перочинных в карман сунуть. А вот со шпагами беда. Если ты знаешь, в чём проблема, и как избавиться от остальных трёх, готов заплатить неприлично большую сумму.

– Не знаю.

– Ты не знаешь, он не знает, никто не знает. Тут место такое – располагает.

– А реально, это кто? – указал я рукой на бронированного паука, ловко распотрошившего чувал с хабаром и рассовывающего имущество по комнате, используя несколько металлических манипуляторов.

– Василий? Это наш кот. Настоящий, со всеми повадками, только механический. Говорит, с какого-то космического линкора. Ганслер, не надо изумлённое лицо делать, я же говорил, место здесь такое. Ты что, никогда о говорящих котах не слышал? С детства учат, что ходят по дубу, сказки говорят, вот он нам и рассказывает, технику чинит, еду готовит, за порядком следит, мышей из плазмомётов глушит.

– И что Василий делает с мышами? – озвучил я свою тупую от неожиданности мысль.

– Ест.

– Это как?

– Биореактор. Он себе специально сделал и вмонтировал. На три мыши или одну крысу.

– Блин.

– Ага, место такое, – радостно заулыбался Самуэль.

Мы пили чай, болтали обо всём и ни о чём.

Близился восход солнца, девчонка видела двадцать восьмой сон, а Гринпис скулил, сидя перед двумя разложенными наборами и держа в руках два одинаковых ножика. Я подошёл к нему и взял похожие как два близнеца классические ножи с зубчиками и овальным остриём. Они были абсолютно идентичными. Раскладку этих приборов кваз уже завершил, остались места только под эти два предмета.

Если одним набором пользовались, то второй был пафосно завёрнут в подарочную бумагу и не был в применении. Гринпис с задачей справился великолепно, рассортировав предметы, разглядывая мельчайшие царапинки от зубов пользователей, а эти два ножа были новые. Почему кто-то решил оставить нетронутым всего один нож из набора – представления не имею, но задачку я со своим «моветоном» Гринпису задал невероятно сложную. Кваз реально страдал, не зная, куда пристроить предметы. Акым переключился с весёлых заводных песен на заунывные металл-баллады.

Я внимательно осмотрел оба ножа. В хламе, который притащил Василий, попадались весьма загадочные предметы, как например микроскоп филателиста. На фига он нужен металлическому коту, представления не имею, но оным я и воспользовался. После кропотливого рассматривания углядел неприметные клейма 1713 и 1718 года и название какой-то мануфактуры иноземного происхождения. Последнюю цифру слегка не добили, и восьмёрка выглядела практически как тройка. Шрифт был вензелястый. Если б использовали менее разукрашенное клеймо, то было бы понятно сразу, но с ходу заметить отличия сложно. Жаль, что в глаз нельзя сунуть пенсне для дополнения образа. Как профессор физико-математических наук, член-корреспондент всех академий мира, я вручил Гринпису оптический прибор и с видом знатока предъявил свою находку.

Кваз прекрасно обошёлся без лупы. Зрение, нюх, слух и мышечная сила у таких существ намного превосходят человеческие, но по сияющему лицу я понял, что нашёл изюминку и заслужил уважение величайшего из величайших метателей. Ножики заняли места в положенных коробках, подтвердив свою аутентичную принадлежность к наборам.

Кваз был счастлив, а Акым перешёл на негромкую, но весёлую мелодию, отбивая ритм бубном об голову. Завершив с подготовкой наборов для следующих посетителей этого милого дома, я вернулся к Самуэлю, который продолжил наш неспешный разговор:

– Дружище, неужели ты думаешь, что этот бесконечный по территории мир с умениями Стикса, миллиардами разумных существ, с возможностью вечной жизни и чудесами создан лишь для того, чтобы на крошенными пятачке внешки спецназовцы могли показать свои умения и метко пострелять из «калаша»? Этот мир бесконечен и вечен. Внешка и весь остальной сральник, который ты можешь себе представить – всего лишь случайная ошибка территории, по сравнению с тем, что здесь есть.

– Думаешь, так всё запущено? – поддержал я философский разговор.

– При бесконечном пространстве и бессчётном количестве миров, думаю, что это я ещё себе льщу. Такова сущность человека – выгораживать свою важность и незаменимость, а на самом деле мы таракашки. Только после того, как главный занавес театра закроется, все разойдутся, зал уберут и уборщица свалит, перестав шуршать и пахнуть хлоркой, вот тогда мы и выползаем. Такие все герои и важные.

Так и болтали. Я рассказывал о Никитосе, о том, как с ним дружили на Стабе Чудес и как он стал моим младшим братишкой, как я его учил и даже немного воспитывал. Затем я рассказал, как на меня напала странная тварь, как Братишка меня прикрыл, получив проклятие мозг, а и как мы двигались сюда, ведомые знаками. До момента встречи с родителями Никиты Самуэль слушал спокойно, кивая по ходу рассказа. Да, история не из обычных, но в Стиксе и не такие вещи бывают, особенно если рассказывать их от первого лица, а не после пересказа, услышанного в кабаке и под спеком. Узнав, что я оставил Братишку его родителям, Самуэль подскочил, Гринпис, слушавший рассказ краем уха уркнул, а домбра сидевшего на столе Акыма тренькнула, погрузив комнату в полную тишину.

– Ганслер, ты тупой? Ты его оставил на светляке очищения? – Самуэль обругал меня, как физрук нашкодившего первоклашку. Гринпис смотрел на меня молча, отложив раскладывание ещё одного пафосного столового набора для встречи дорогих гостей, которым придётся изрядно побегать между вензелястой мебели, Акым положил бубен третьей рукой на голову, чтобы он не болтался, а прибежавший на вопли Василий замер, перестав сопеть сервоприводами. Самуэль, закончив выговаривать, молча меня рассматривал.

– Самуэль, что-то не так? – решил я выяснить причину всеобщего ступора, отложив выяснения, почему меня так сильно отругали.

Он показал мне раскрытую ладонь, чтобы я заткнулся.

– Ганслер, ты протащил своего Никиту через пол-Стикса. Ты сделал всё правильно. Только не говори, что ничего не слышал про светляки очищения и про видения, когда идёт лечение?

– Я не знаю… – начал я, но мне снова показали затыкательную ладонь, и я умолк.

– Когда это было?

– Три дня назад.

– Твой Никитос три дня в коме на голой земле лежит, – произнёс Самуэль и ещё раз продемонстрировал мне открытую ладонь, призывая к молчанию.

Дальше всё завертелось. Акым закинул за спину домбру и непонятно откуда достал пару пистолетов с массивными глушителями. Самуэль водружал на пояс шпаги, Гринпис рассовывал по специальным кармашкам груды вилок, ложек, столовых ножей и прочих предметов сервировки, которые могли пригодиться в бою. Василий крутанул роторами боевых турелей, показывая, что он готов следовать за нашей бандой как верный кот, туда, куда пойдут его хозяева.