Текст книги "Мирович"
![](/books_files/covers/thumbs_240/mirovich-234370.jpg)
Автор книги: Григорий Данилевский
Жанр: Историческая литература, Современная проза
Возрастные ограничения: +12
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 19 (всего у книги 28 страниц)
Часть третья. Шлиссельбургская катастрофа
Гряди, воздвигнися пред людьми сими, творяй суд пришельцу.
Второзаконие. X, 11–18
XXII. Последний день царствования Петра Третьего
Мирович видел суету, которая поднялась у пристани Ораниенбаумского дворца, когда к ней приблизилась государева яхта. Он видел, как огорченный и пораженный событиями, робкий Петр Федорович с Минихом и с Гудовичем, проехав на шлюпке по каналу ко дворцу, взошел на берег, как он был бледен, как дрожали его щеки, руки и все тело и как его добрые, усталые глаза беспокойно следили за группами голштинцев и дворцовых слуг, рассеянно спешивших к нему навстречу, пока Петр Федорович проходил берег, отделявший Дворцовую пристань от моря.
Набережная и площадь перед дворцом гудели от переполнившей их разнообразной, смущенной толпы. Стало слышно, что государь заперся в своем кабинете, позвал вице-канцлера Голицына и послал с ним к императрице письмо, которое застало ее у Стрельны. Не дождавшись через него ответа, Петр Федорович написал карандашом второе письмо и послал его с гофмаршалом, генералом Измайловым. Впоследствии говорили, что чопорный и толстый, с большими ушами и губами, Измайлов встретил Екатерину на походе у Сергиева монастыря, откуда тогда же Панин, боясь, что Петр поплывет в Петербург, поскакал в столицу берегом с двадцатью четырьмя кавалергардами. Измайлов, встретив войско императрицы, быстро подъехал к ней, бросил поводья ординарцу и с картинной изысканностью, подав государыне пакет, стал перед новой Беллоной в дорожную пыль на колени. Пока Екатерина читала письмо, где Петр Федорович выражал намерение кончить дни в мирном, философском от всяких дел уединении, для чего и просил отпустить его в Голштинию, Измайлов, с непокрытой головой, пыхтя и шевеля бровями, собирался с мыслями.
– Считаете ли вы меня, о монархиня, за честного человека? – спросил он, когда Екатерина прочла письмо.
– Считаю.
– Коль великое счастье служить умникам! – произнес, ударив себя в грудь, Измайлов. – Дозволяете ли, повелительница?.. Дозволяете ли?.. Я упрошу государя формально отречься от престола, более того: даю слово – беспродлительно привезти его к вам. Этим отвратятся коловратства, всякий алярм и бедствия грозящей междоусобной войны. Уполномочиваете ли меня на это?
– Охотно, – ответила Екатерина.
Измайлов отвесил глубокий поклон, сел на коня, поднял его в галоп, но, отъехав несколько шагов, опять возвратился.
– Ваше величество! – сказал он, пригнувшись с седла перед Екатериной. – Могу ли рассчитывать на одно, из особой аттенции не в пример прочим, милостивое внимание?..
– В чем дело, генерал?
– Могу ли всерабственно уповать на уступку мне, токмо из крайности и лишь для поддержки сносной жизни, села Деднова, на Оке?
– Усердные и любезно верные нам слуги могут всегда быть обнадежены нашими милостями.
Обрадованный всадник, салютуя, подобрал коня, поднял его лансадами и, меж рядов безостановочно, в зелени дерев, шедших колонн, марш-маршем поскакал обратно в Ораниенбаум.
– Не Миних, – прошептала, презрительно отвернувшись, Екатерина, – того не купишь…
Петр Федорович подписал формальное отречение и, в сопровождении Гудовича и Воронцовой, секретно, в карете Измайлова, выехал в Петергоф. Там, в отдельном павильоне дворца, окруженном тремястами гренадер, он отобедал, во время стола был в духе, даже шутил, а после десерта послал Екатерине третье письмо. В нем он просил уступить ему для жилища дворец на мызе в Ропше и отправить с ним туда арапа Нарциску, собаку Мопсиньку, доктора Лидерса, скрипку, бургонского вина и табаку, немецкую Библию и недочитанный им французский перевод романа Стерна «Тристрам Шенди».
Весть об отъезде и отречении императора быстро разнеслась по Ораниенбауму. Высшие дворские сановники спешили тихомолком, под шумок, также пробраться в Петергоф или окольными дорогами в Петербург и в окрестные мызы и дворцы. Мирович видел переполох, охватывавший всех более и более, беготню прислуги, сновавшей без толку, и искаженные страхом, бледные лица военных и гражданских чинов. Голштинский рыжий офицер, день назад так кричавший на него и дерзко схвативший его за воротник, теперь сидел у ворот на чьем-то вынесенном голубом сундучке и, ухватясь за растрепанную голову, горько, по-бабьему, хныкал. Кто-то сообщил слух о предстоящей атаке казаков и гусар на гнездо ненавидимых народом голштинцев.
«Но где же Унгерн? Ужли и он скрылся туда ж, куда все бегут?» – подумал Мирович, проходя через внутренний опустелый двор. Здесь он увидел карету, увозившую чьи-то пожитки, недолго думая, вскочил на запятки и слез у Петергофского парка. Он вспомнил о брессановском коне, которого два дня назад он оставил в чухонском выселке за Петергофом. «Конь отдохнул, – решил он, – возьму его и до ночи еще поспею в Петербург… Не удалось предупредить государя, спасу его иной диверсией… Войско покинуло столицу; принц Иоанн на Крестовском; отобью его у слабой стражи, выставлю в тылу бунтовщиков, и тогда… тогда посмотрим…»
Мирович углубился в лес, в обход Петергофа, переполненного и шумевшего войском.
Близился вечер, но было еще жарко. Пот градом катился с лица Мировича. Ноги путались, вязли в высокой цепкой траве. До него долетали звуки уличной езды, ржание лошадей, крики и песни толпившихся на площадях и у дворца военных команд. Но вот все стало замолкать. Он отдалился от города. Лесная чаща охватила его тенью и прохладой. Только подорожники да жаворонки заливались на усеянных цветами полянках; дрозды с резким, звонким щелканьем перелетали под нависшими кустами; пахло сосновой смолой, да солнце наискось, из-под ветвей, освещало толстые мшистые стволы.
Влево проглянула полоска взморья. До поселка оставалось версты две-три. Мирович завидел его с пригорка, распознал и крайний двор, где бросил пегого. «Скорей, скорей!» – торопил он себя. Но едва он пересек дорогу, шедшую из Петергофа в Гостилицы, сзади от парка послышались звуки колес, рессор и переливистое, тонкоголосое, далеко слышное выкрикивание форейтора:
– Па-а-ди!
«Видно, рыдван, – подумал Мирович, – знатный барин какой-нибудь спешит убраться от этой передряги в свое поместье».
Он сошел с дороги и углубился в ближние деревья.
Снизу, с долины, пыхтя вспотевшим, упаренным восьмериком и врезываясь по ступицы в разрыхленный серо-глинистый грунт, под хлопанье кнута и понукание возниц, забирая рыси, на дорогу грузно въехала большая, цветом оливковая, четырехместная, с придворными гербами карета.
Вид кареты был необычный. Зеленые шторки в ее раскрытых окнах были опущены. На козлах, на запятках и даже на откинутых подножках, стояли с мушкетами гренадеры. По бокам и несколько поодаль, впереди и назади, вперемежку с гусарским конвоем, ехали верхом несколько гвардейских офицеров. Между последними Мирович с удивлением разглядел виденных им не раз, в минувшие дни в ресторанах Дрезденши и Амбахарши, князя Федора Барятинского, Баскакова и Пассека. Из-под качнувшейся гардины он распознал в карете и лицо со шрамом на щеке, Алексея Орлова – «le balafre»[98]98
«Меченый» (фр.).
[Закрыть].
«Что бы это значило? – подумал Мирович, сквозь ветки дерев следя за странным, по рытвинам и обнаженным на взбитой дороге корням, удалявшимся кортежом. – Орлов, Барятинский… и Пассек! Этот каким образом? Он был арестован! Да и все они?.. Их ли везут или они кого сопровождают? Притом, куда и какого рода особу?»
Мирович вышел из чащи. Карета и ее конвой скрылись. И в то же время из-за дерев, куда они уехали, снова послышался стук колес. На дороге показалась рогожанная кибитка. Сидевший в ней поспешно вылез у поворота к Петергофу, взошел на бугор и, наставя руку над глазами, о чем-то говорил с кучером. В желтолицем, обрюзглом и безбородом хозяине кибитки Мирович узнал салотопенного купца Селиванова, к которому в марте государь заезжал близ Шлиссельбурга и которого приглашал в Ораниенбаум.
– Видели, видели? – обратился к подошедшему Мировичу Селиванов. – Его, батюшку-то, радельца нашего, повезли…
– Кого повезли?
– Да государя-то, нашего спаса и милостивца.
Мирович вздрогнул.
– Быть не может! – сказал он.
– Йон, ваша милость, йон! – продолжал Селиванов. – Занавесочка-то колыхнулась в ейную сторону… а йон, родной, как есть табе, в уголочку сидит и глядит… Этакое окаянство, обида всему белому свету, смертный смут… Говори же, ваше благородие, каки-таки супостаты?
Мирович сообщил Селиванову о перемене, происшедшей в тот день.
В оловянных, дико устремленных глазах сектанта изобразилось крайнее смущение и испуг. Он снял шапку, двуперстно перекрестился и задумался, шевеля отвисшими, бледными губами.
– Спаси его Исус Господь и помилуй! – сказал он, подтягивая на себе пояс и с мрачной злобой глядя вниз на долину. – Лишились верного спаса, другого, видно, ждать. Разрази ох, развей прах; а уж все, то ись, все, кажись, как один… Объяви он, раделец, надежа верных рабов, слово только вымолви…
– Могу ли вас просить об одолжении? – произнес, заторопясь, Мирович.
– Меня-то? Проси, барин. Каки табе дела?
Мирович объяснил, как и зачем попал сюда, и попросил подвезти его за конем, в выселок.
– Ну, ваше благородие, про коня слово лучше позабудь, – сказал Селиванов, – сам говоришь, эки войска тут прошли и сколько было всякого наянства, озорников. Лучше садись, прямо в Питер подвезем. Надо бы в Кронштадт, да и там, чай, сполох… в Галерной у землячка пока что остановимся… Так ли? Только не почтовую, сударь, а возьмем-ка еще поправей, проселками… Ох, ох! Отцы святые, белы голуби, угоднички! Исусе сладчайший! Пришли, знать, Остатни, последни времена…
Мирович сел в кибитку Селиванова. К ночи они, с остановками, по взморью и в объезд почтового тракта, достигли Петербурга и направились к Галерной гавани, где был дом кожевника, приятеля Селиванова. В то же время в Нарвские ворота началось торжественное, обратное вступление войска из петергофского похода. Солдаты обвили шляпы и мушкеты дубовыми ветвями. Музыка не умолкала в течение всего пути. Екатерина на том же белом, в яблоках, запыленном коне, во главе пеших батальонов, вступила в столицу. Колокольный звон сливался с звуками победного марша и с криками бежавшей за войском толпы. Двери церквей всюду были настежь растворены. В их глубине, перед ярко освещенными алтарями, в полном облачении стояло духовенство, правя молебны за победителей, «утверживших и упрочивших престол».
«Ликуйте, – с лихорадочной, злобно-радостной дрожью думал Мирович, едучи Петербургом и прислушиваясь к крикам и шуму радостного народа, – час пробьет… недолго ждать – выдвину вам такое, что все опомнятся, ответят, как на Страшном суде… Вы цепляетесь за живое: я поставлю вам фантом, грозного и мстящего мертвеца…»
Перед отъездом из Петергофа Екатерина, еще двадцать девятого июня, послала Никите Панину указ: без замедления принять в его распоряжение все те секретные и высших политических интересов дела, которыми после Унгерна заведовали Нарышкин и Волков; а генерал-майору Силину быть взамен Жихарева старшим приставом при шлиссельбургском арестанте.
Бумага уже была запечатана и сдана к отсылке. Екатерина велела задержать фельдъегеря и вручила ему еще другой, особой важности указ на имя Силина, с собственноручной надписью на пакете: «самонужнейшее и безотлагательное».
XXIII. Забытый
Столичные происшествия, казалось, не коснулись обитателей мызы Гудовича. О них, по-видимому, забыли.
«Ужели не знают, где принц? – рассуждал пристав Жихарев. – Что мудреного в таком переполохе и суете!» Он расставил караульных у всех входов и выходов флигеля и, строго подтвердив страже – быть наготове и глядеть в оба, вторые сутки не выходил из комнат. Малейший звук извне заставлял его вздрагивать.
Судьба арестанта не выходила из его головы. Мать Гудовича, с дочерьми, утром, накануне возвращения Екатерины, наведалась в Петербург и навезла таких вестей, что на особое усердие инвалидов Жихарева уж трудно было и рассчитывать. Хозяйки не успокоились, после обеда велели опять запречь берлин и поехали в город, но к вечеру не возвратились. Дворня по-своему стала судачить, что, видно, постылую хрычевку, с ее длиннохвостницами, взяли на съезжую и уж все им теперь припомнят. На барской кухне и в молодечне слышались грубые, дерзкие возгласы, брань и угрозы бросить мызу и идти туда, куда, мол, все идут.
– Как бы еще там, братцы, не ответить?.. Матушка-то ведь наша зорка… гляди, во как взыщет! – ворчал седой, помнивший Первого Петра и его казни, повар. Убрав посуду, он скинул фартук и колпак, одел старый зипунишко и, понурившись, вышел за ворота.
– Она, гляди, всех перепишет… – надумал и в свой черед всем объявил с полатей охотник до сказок и карт, певец и весельчак, выездной конюх, – то ись, кто, значит, опоздал и по какому резонту?.. А каки раньше придут, тем, братцы, и воля навеки нерушимо сказана будет!
Кухонный мальчик подмигнул форейтору, тот водовозу, а этот лакею. Молодежь гуртом вывела со двора лошадей, будто, как всегда, на водопой, и была такова. Кто постарше, подождали несколько и в одиночку, друг за другом, также шмыгнули за ворота.
Смеркалось. Жихарев прошелся по саду и, возвратясь во флигель, присел к столу. Ему пришло в голову написать рапорт к генерал-полициймейстеру, спрося его об инструкциях касательно принца. «Этим хоть напомню о себе», – подумал он и вдруг остановился. До его слуха долетел стук большого подъехавшего экипажа. Кто-то разговаривал у ворот, шел к крыльцу. «Кто бы это был? – смущенно подумал Жихарев, взглядывая на дверь. – Ужели вспомнили забытого? И к лучшему или к худшему?»
На крыльце послышался звон шпор, торопливые шаги. Впопыхах вбежала бледная, растерянная горничная Гудовичей Гаша.
– Какой-то господин приехал, – сказала она, – караул снимают… вас спрашивают… гусары верхами…
– Кто приехал?
– Незнаемые все люди, – ответила Гаша.
Жихарев схватил шпагу, бросился в приемную. Там, ровняя приведенную эскорту, стоял рябой и, как киргиз, плосконосый, в генеральской форме кавалерист.
– Вы майор Жихарев?
– Так точно-с… А вы позвольте?
– Генерал-майор Силин… Где арестант Безымянный?
– Вам он зачем понадобился? И по чьему повелению изволите, ваше превосходительство, его у меня требовать?
– Ах, бог мой! Какие еще конверсации да экспликации? – сказал, нетерпеливо пожав плечами, Силин. – Именем ныне царствующей государыни нашей императрицы, спрашиваю я вас, где здесь содержится вверенный вам, известный секретный колодник?
– Указ, государь мой, письменный указ, – ответил, бледнея, с дрожью обнажая шпагу и отступая к порогу, Жихарев, – мало ли в свете колебаний! И кто нынче начальники – не всяк сведом!.. А как я разума еще не весьма лишился, то уповательно и по довольной тому причине, как главный и персональный здесь пристав, прошу вашу милость удалиться…
– Эка, врать, батенька, горазды! Читайте! – презрительно, вполоборота, сказал Силин, подавая указ. – Видеть изволите… не вы милостивец, а я отнынче главный пристав при оной, тайно здесь содержимой, персоне…
Жихарев пошатнулся. Гаша бросилась в коридор, оттуда в сад.
– Еще уграживать, братишка, вздумал! – продолжал, чванливо фыркая, Силин. – А у вас тут, как вижу, все по-семейски, по простоте… Окна без положенных закреп и женский пол, видно, для поговорки – от скуки, тут же, по близости арестантских светлиц… Обо всех сил злостных и вопреки регламенту послаблениях и аппрошах будет доведено до сведения свыше…
– Ничего без указу и супротив статута! – в силу одолевая бешенство, прохрипел Жихарев. – А неучтивых выскочек, какого бы ранга они ни были, да шумных протеже сильных мира сего мы видывали и унимали… что пугаете!.. Ответить сумеем.
Он вынул из кармана ключ и положил его на стол. Силин прошел в смежную комнату, отпер дверь к узнику. Появление вооруженных, враждебно смотревших людей, испугало, ошеломило принца.
– Ах, да что же вам? Ну! – произнес он, отступая и бросаясь к окну.
– За вами, сударь – пожалуйте! – возвысил голос Силин. – Приказ новой монархини, извольте ехать со мной…
– Врешь ты, врешь! – крикнул арестант. – Шаг ступи, голову разнесу…
Он подхватил тяжелый, обитый кожей стул.
Силин попятился к двери, дал знак. Солдаты, придерживая палаши, бросились с двух сторон к арестанту.
– Все то вранье, не смеете! – размахивая стулом, с пеной у рта, кричал узник. – Шептуны вы, еретики, меня зашептали… Я здешней империи принц и ваш государь…
Гаша видела из сада, как уговаривал узника Силин, слышала его угрозы, новые возгласы принца. И вдруг все стихло. Окна принцевой комнаты заслонились зелеными порывисто двигавшимися кафтанами солдат.
– В вас жалости, сударь, нет! – раздался срывавшийся, всхлипывавший возглас Жихарева. – Вспомните, генерал, кто он…
– А, жалостники! Черти! Вот я вас! Бери его! В мою голову вяжи… – командовал солдатам Силин.
Послышался стук падавшей мебели, звон разбитых стекол. Чья-то худая, бледная рука мелькнула поверх солдатских голов. Костлявое в бархатном штиблете колено судорожно поднялось и скрылось между скученных плеч. Раздался глухой, нестройный топот тяжело удалявшихся солдатских шагов. С кем-то в комнатах и на крыльце боролись, кого-то унимая, с угрозами и бранью торопливо несли.
Шум затих. Гаша опомнилась, бросилась во двор, за ворота. По лесной, стемневшей просеке, поднимая пыль, мчалась большая, шестерней, ямская карета. За нею скакал кавалерийский отряд. Ни в доме, ни во дворе, ни около – не было видно ни души. Полицейских стражников Силин, прибыв сюда, отправил в город, а Жихарева, не дав ему времени опомниться, как и его арестанта, увез с собой. Гаша вспомнила о ближней мызе Птицыных, накрылась платком и бросилась туда. Хмурая облачная ночь надвигалась кругом. У огорода, близ сада Птицыных, Гаша оглянулась и всплеснула руками. Над деревьями, в той стороне, откуда она пришла, поднялось что-то яркое, дымно-багровое. Отблеск пожара всходил выше и выше, далеко освещая Каменный и соседние острова.
В тот же вечер от пристани у Колтовской отчалили паром. На нем толпились рабочие с соседних, стеклянного и порохового, заводов, огородники и несколько мещан. Здесь же стояла извозчичья коляска. Седоки из нее не вставали. Всех занимало зарево, видневшееся впереди.
– Таперича, значит, и без фонаря всяк проедет, – отозвался кто-то от каната, – иголку мамзель и то найдет.
В толпе засмеялись.
– Фу, милые! Вот жарит! Полыхать стало, – проговорил сутуловатый, в веснушках, солдатик, – гляди, Миколаев, искры-то… а дым! Вот закурило… лихо!..
– А что горит? – решился спросить один из сидевших в коляске.
– А бог е зна…
– Немцев-иродов чествуют, луминация христопродавцам и ихним угодникам, – пояснил первый голос из толпы, – хлебать, жеребцы, во как дюжи, налопаются…
– А что, братцы, ведь это Гудовичева мыза, – сказал опять солдатик, – ишь ты, у заводей! Она и есть.
Все надвинулись к канату:
– Эх, эх, вот полыхает!
– Аполлон! Ужли ж мы и тут опоздали? – вполголоса в коляске спросил Мирович своего приятеля Ушакова.
Тот молча смотрел в направлении пожара.
– И всем то же будет, всех, постой, порешат! – пробурчал плечистый, оборванный мужичонка, корявыми, в мозолях руками натягивая бечеву.
– Да чем же он, хоть бы Гудович-анарал, провинился? – отозвался слабым, почти детским голоском седой огородник. – Барин милостивый, тишайший, видывали его сколько разов…
– Потому немцам, все одно, черту брат.
– Да ты вот, слышь, дедушка, не то ишшо будет! – откликнулся с другого конца парома чей-то певучий, бархатный голос. – Завтра виселиц перед сенатом наставят и все-е-х супостатов, погубителей наших, вешать будут.
– Алырники, песьи души! Значит, решилась, пошла таперича Рассея: держись вверх тормашками!
– А-а! У! – вздрогнула и раскатисто над водой загоготала толпа.
Паром причалил к берегу. Коляска своротила в просеку, уже полную запаха гари. Подъехав к прибрежной поляне, путники встали, велели вознице ждать, и с-над ветра лесной чащей направились к пожарищу.
На месте обширной, богатой усадьбы торчали одни обугленные, шипевшие древесные стволы. Рабочие с тоней и кое-кто из наспевших окрестных жителей, стоя поодаль, с тупым любопытством следили за громадными, догоравшими кострами.
– Чья мыза сгорела? – спросил, подойдя к ним, Мирович.
– Гудовича.
– Все ли спаслись?
– А хто е зна…
– Но куда ж делись жившие здесь? – спросил Ушаков.
– Попеклись, видно, на картошки, а може, к своим в Неметчину – смоленые нехристи – побегли.
Ушаков оглянулся. Мирович кого-то приметил в толпе, с кем-то говорил. На траве, горько плача о погибшем добре, сидела с птицынскими людьми прибежавшая на пожар Гаша.
– Увезли его, спасли, – повторяла она, – а добро-то, добро все погорело.
Начинало светать. Вдали слышались звуки бубенчиков и колокольчиков. Скакала не ко времени пожарная команда. Впереди нее несся казачий разъезд.
Правообладателям!
Это произведение, предположительно, находится в статусе 'public domain'. Если это не так и размещение материала нарушает чьи-либо права, то сообщите нам об этом.