Текст книги "Мирович"
![](/books_files/covers/thumbs_240/mirovich-234370.jpg)
Автор книги: Григорий Данилевский
Жанр: Историческая литература, Современная проза
Возрастные ограничения: +12
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 7 (всего у книги 28 страниц)
Шестьдесят верст берегом Невы, а потом лесными, глухими проселками мелькнули незаметно. Некоторые сведения, переданные камер-лакеем Касаткиным, сильно смутили Мировича. Тот, между прочим, сказал:
– Как было не уйти барышне? За нею здесь так гонялись, что другая, не токма в Шлюшин, на край света бы ушла…
– Боюсь я за тебя, боюсь, – толковала, провожая с Ушаковым Мировича, все узнавшая от него Филатовна.
– Но чего вы, смешно, право, боитесь?
– Да ведь я же видела, Василий, сказываю тебе, как полосовал кат на Сытном рынке – за эвтого за самого, за Иванушку, – первую статс-даму, Наталью Лопухину, а с нею писаную красавицу Анну Бестужеву… Ой, смертный страх и вспомнить!.. Бил тройчаткой в клочья тело, рассекал в кровь спины, тянул клещой изо ртов, при всем народе, языки… Куда едешь? Опомнись…
– Бог с вами, что вы, не бойтесь; не те нынче времена, – сказал Филатовне Ушаков, – вернется с несомненным успехом, свадебку сыграем…
– Тебе все свадьбы, шилохвост, блюдолиз! – огрызнулась Бавыкина.
Была суббота в конце четвертой недели Великого поста.
Мирович все это хорошо помнил, так как отлучка из Петербурга ему была разрешена только до Пасхи, на первый день которой император собирался перейти в новый, оконченный постройкой Зимний дворец, и всем находившимся в столице офицерам был объявлен приказ явиться в тот день ко дворцу, на вахт-парад.
Отпустив чухонца, Мирович переночевал в Шлиссельбурге, на постоялом, побродил по городу и по берегу Ладожского озера, а когда стало смеркаться и в крепостной церкви зазвонили к вечерне, он прошел по льду к крепости. Здесь у ворот Мирович объявил, что привез письмо коменданту и приставу Чурмантееву. Его впустили в крепость. Он взглянул на церковь.
«Спрошу кого-нибудь из богомольцев, как лучше пройти к князю», – подумал он, всходя на паперть.
В мягком мглистом воздухе еще морозило, но уже слышалась близость недалекой весны и тепла.
VII. В Шлиссельбурге
Вечерня кончилась. Богомольцы стали выходить из церкви, горожане – к воротам, гарнизонные обыватели – по разным углам крепости. Мирович обратился к священнику.
– Письмо к Юрию Андреичу? – ласково спросил его плотный, рябой и белолицый, с темно-русой бородой, отец Исай. – От родителя, сударик, изволили доставить?
– Точно так-с; комиссия от его отца – лично отдать.
Священник пожевал губами, подладил пушистую бороду.
Он был большой добряк, но лентяй невообразимый; день-деньской лежал у себя на диванчике, даже иной раз лежа и пищу принимал от столь же ленивой, добросердечной и располневшей дочери. А когда жил он в селе, до перевода в крепость, то ни плетня, ни канав не было у его двора, сарай много лет стоял без крыши, и лошаденки с коровой пребывали на привязи на открытом воздухе либо мыкались по соседним дворам. Его и самого звали там «поп-мытарь».
– Видите ли, как бы вам, то есть, – в руздумье произнес отец Исай, косясь в глубь двора, – князь наш болен теперь, да и живет он не здесь, не с нами со всеми, а в отдельном доме, за тою – вон видите – особою стенкой, за мостом… Эвось, макушечка-то… темной крыши макушечка… видно вам?
Отец Исай придержал рясу на правой руке, кашлянул и указал на башню поверх высокой стены, замыкавшей особо огражденное место в левом углу крепостного двора.
– Как же быть? – произнес Мирович.
– Да вам очень, тово… нужно? – спросил, поглядывая мягкими, сонными глазами в лицо Мировича, священник.
– Еще бы… затем и ехал! Издалека-с!.. Дело нетерпящее… и с племянником коменданта в походе был… нельзя ли, батюшка, как-нибудь?
– Вот вот… а ведь и не удастся, не удастся, пожалуй! – сказал, опять задвигав губами, отец Исай. – И ворота скоро запрут… и все! Оно, если хотите, вольготнее у нас нынче стало… вот и я в крепости теперь, а не в городе живу… только все еще, ой, как строго… Из Питера прибыли?
– Из Питера…
– И будете недовольны!.. А-а? Сколько ехали!.. Разве вот что-с, заверните-ка сюда… Это, вот, за комендатскими, мои келейки. Обождите; попробую, снесусь цидулочкой с князем. У нас с ним частые передачи. Его гувернерка и моих подросточков в бурсу теперича готовит; сойдутся – чистый пинцыон… Третий месяц уже этак-то живем; прежде не то было. Отслужил службу, да и за ворота в Шлюшин… а теперь слободнее, при государе-то Петре Федоровиче!.. Пожалуйте-с.
Священник провел Мировича к себе, усадил его, а сам вышел отправить обещанную цидулку к Чурмантееву.
– За письмом от князя пришли-с, – погодя, сказал он Мировичу.
Он отворил дверь в боковую, внутреннюю горницу. Мирович вошел туда. Там, лицом к окну, залитому блеском заходящей зари, стоял княжеский посол. Мирович вздрогнул, попятился: перед ним была Поликсена.
Отец Исай увидел, как офицер и девушка смешались, как в лицах их изобразилось недоумение и радость и как первый – горячо, вторая – растерянно протянули друг другу руки и несколько мгновений молчали, глядя друг на друга.
«Вот оно что! Влюбленные, сиречь, пташки! Тайная встреча! – подумал священник, отступив за порог и притворяя за собой дверь. – Чего не бывает! И в нашей трущобе свет жизни взойдет: Ревекку открывай, Исааку уневестивый… Исайя, ликуй!»
– Какими судьбами? Вот нежданно! – вся вспыхнув и через мгновение побледнев, произнесла Пчёлкина, в загорелом, сдержанном и мужественно-погрубевшем воине узнавая черты когда-то застенчивого, робкого и до глупости влюбленного в нее кадета. – Откуда бог принес?
– Из армии, вас видеть жаждал! – ответил Мирович. – Все бросил, службу…
– Узнали?
– Вас-то?
Мирович не сводил тихорадостных, сыпавших искры глаз с Поликсены. Она, опустив руки и, по привычке, слегка склонив голову, вполоборота, с улыбкой, как бы что-то обдумывая, глядела на него.
– Нет больше вашей пастушки, – тихо сказала она, шутливо хмуря брови, – не та, не та… Не правда ли? Унесло время… Зачем приехали?
– Все в вас то же, полноте! Не изменились вы! – ответил Мирович. – Я только не выполнил завета… Не стал ни знатней, ни богаче. Только вас зато, видите, не забыл… чуть вырвался, приехал. Отчего вы не писали? Отчего вдруг замолкли? Или еще больше помучить хотели?
Поликсена усадила гостя рядом с собой, еще раз взглянула на него, ласково улыбнулась. Он сообщил ей о письмах к Чурмантееву и к коменданту Бередникову.
– Вот как устроил, – заключил он.
– Ну, можно ли, – сказала она, – какое детство! Из-за меня ехать, бросать дело. Стоило ли того! А сколько событий с нашей разлуки, сколько перемен!
– Вы так исчезли, скрылись, – продолжал Мирович, – что и след ваш замело. Верите ли, уж отчаивался, насилу вас отыскал.
– А что здесь делается, что здесь! – сказала Поликсена, указывая в окно на мрачные, внизу стемневшие, вверху кое-где еще освещенные зарей стены крепости. – Слышали?.. И как вас пропустили, как вы решились явиться сюда?
– Если б вы были на дне моря, в могиле, я бросился бы к вам… Скажите, я кое-что слышал… кто вас преследовал? Назовите его… От кого вы скрылись?
– Здесь могила, – ответила Пчёлкина. – И знаете ли, слышали, кто здесь заключен?
– Знаю.
– Навеки ведь, с детства, – продолжала Поликсена. – Ребенком заперт в четыре стены – без воздуха, света, без живого людского слова, а он теперь уж не дитя, человек!
– Да, – произнес Мирович, – слышал я, не верилось; не приведи господь никому другому.
Внезапная мысль мелькнула в голове Поликсены. «Отважен, смел, – подумала она, – попытаться?..»
– Вы хотели видеть Юрия Андреича? – спросила она. – Зачем?..
– Никого! Вас одних хотел я видеть, вас! – прошептал Мирович. – Князь только предлог…
– И с племянником коменданта были в походе?
– При мне он был ранен, под Берлином, в отряде Хорвата, при бомбардировке Галльских ворот. Я с товарищем, Ушаковым, был и на его похоронах.
– Давайте, давайте скорее письма! – сказала, заторопившись, Поликсена. – Приходите завтра. Сегодня уж поздно. Князь болен; но с оглядкой, помните, к нам надо идти… Будьте осторожней… Есть на то особая причина.
– Какая?
– Юрий Андреич заболел, – ответила Пчёлкина, помедлив. – Недели две назад он сильно потревожился, испугался, как загорелось ночью в казарме той персоны. Труба, что ли, в печке лопнула, затлелась перегородка, а там и дверь.
– Что ж, спасли узника?
– Спасли, но князь свихнул себе ногу, как выбежал на морозную лестницу ночью, спросонков. Все, в этом переполохе, потеряли головы. Каземат починяют теперь, переделывают.
– А куда же дели, на время перестройки, принца?
Пчёлкина опять замолчала, прислушиваясь.
– Пока стали переделывать печь и чинить дверь, князь, видите ли, – открою вам по секрету, – перевел принца в свое помещение.
– Как? Он и теперь у Чурмантеева?
– Ну, да… у него… Никому князь не доверяет… Только, ради бога, молчите про это. Никому не скажете? Даете слово?
– И вы видели принца? Видели? – спросил, задыхаясь, Мирович.
«Как ему ответить? Что сказать?» – подумала Пчёлкина.
– Да… то есть, нет, – ответила она, – разумеется, не видела… видеть нельзя… Но если бы и случилось, вам что из того?
– Как? Принца Иоанна? При таких строгостях?
– Да, было бы чудо, не правда ли? – произнесла Пчёлкина. – Комендант, всем известно, строгий-престрогий, одна форма, машина, не допустил бы принца перейти к князю. Только сам он, понимаете ли, винён в этой печи; ну и боится, что чуть не удушили принца… Не заслышь караульный дыма из сеней – все бы пропало… Теперь же молчит главный начальник, молчат и остальные.
– Чем же тут виноват Бередников?
– Князь и его помощники неоднова рапортовали коменданту, что нужны починки в том помещении, пророчили беду… По статуту, князь тоже должен был донести в Питер, что комендант его не слушает; и его, стало, есть доля ответа в этом.
– Где же помещается у князя принц?
– Нашего дома отсюда не видно, – ответила Поликсена, – он в два этажа, в том вон дворе, за стеной. Вверху мы помещаемся, внизу – караульные. У нас семь комнат… Принц… ах, нет… даете ли слово молчать?
– Клянусь…
– Принц заперт в дальней, под замком; там и окно с решеткой. Один ход от арестанта к нам, другой наруже, к кухне, где часовой. С той стороны комнату ему чистят; от нас носят пищу. И ключи от дверей у князя.
– Кто же носит пищу принцу?
– Сам князь, – ответила, подумав, Поликсена.
– Но он болен, вы говорите; как он может прислуживать?
Глаза Пчёлкиной сверкнули досадой.
– Сам, говорю, через силу подает, кому ж больше? – ответила она недовольно. – Хоть трудно, однако других не пускает.
– А помощники князя? Их, слышно, двое…
– Да… но принц давно не выносит их присутствия. Больно уж они его обижали, при прежних старших приставах. Знаете, какие строгости предписаны?! Буде кто отважился бы освобождать арестанта, живого в руки не велено его отдавать… А за непорядки и противности приставу, дозволено сажать его на цепь, пока не усмирится, а то бить палкою и плетью.
– Страшно! – сказал Мирович.
– Уходите, Василий Яковлич, до завтра. Но, ради всего святого, о слышанном от меня ни слова. Еще наговоримся… И, может быть, вы… или кто другой… мало ли… впрочем, это после… Да вот еще, – не забудьте попросить князя и Бередникова о разрешении нам и впредь видеться… До свидания.
Мирович припал к протянутой ему руке.
– Ну, целуются! – подумал подошедший в то время к двери отец Исай. – Дело идет на лад… На Фоминой, пожалуй, и свадьбу сыграем… Вот они, новые-то времена!.. Уневестивый Исааку, открывай Ревекку…»
Наутро Мирович явился к князю Чурмантееву. Он не показал вида, что знает, какая особа теперь гостила у него. Подготовленный Пчёлкиной, больной – хотя и был в постели – принял Мировича отменно ласково. Он сказал, что ушиб ногу на ледяной горке, устроенной о масляной для его девочек. Благодарил Мировича за вести об отце и долго его расспрашивал о племяннике коменданта.
– Рад будет старик услышать от вас… А пока вот наша общая опекунша и утешительница, – сказал Чурмантеев, обратясь к Пчёлкиной. – И сирот, моих девочек, досматривает, и меня, больного. Только недолго теперь, видно, быть ей с нами! Улетит сера утушка за сизым селезнем, – прибавил князь, подмигивая гостю.
Поликсена его не слушала. Мысли ее были далеко.
«И здесь, чародейка, всех пленила и обворожила!» – тревожно подумал Мирович. Он встал и обратился к приставу с просьбой о дозволении продолжать ему визиты. Чурмантеев потер переносицу.
– А комендант? – сказал он в раздумье. – Разве вот что, сударь, – не играете ли в шахматы? Наш старик великий охотник.
– Игрывал, да уж давно, – ответил Мирович, – разве для развлечения.
– И отлично, снесемся, – решил пристав, – зайдите к нашему шефу, окажите решпект. Не снимут, чай, головы за то, что жених… извините, что так говорю… ну, влюбленный Адонис станет к своей Филомеле хаживать, хоть бы и в такой, прости господи, гробовой трущобе, как наша… Не те времена… У меня не дозволит видеться, у него самого просите встречаться…
В качестве искателя руки Поликсены, хотя и не помолвленному с ней, Мировичу были разрешены посещения крепости. Комендант принял его холоднее и суше, чем Чурмантеев. Но, когда в следующий вечер Мирович проиграл ему несколько новеньких рублей, с портретом Петра III, дело и тут устроилось.
– Юрий Андреич просит за вас, – сказал с важностью Бередников. – Любовные, сударь, резоны извинительны. А просит, то пусть за вас и отвечает. Не крадете, впрочем, невесту – сама идет за вас… Приходя к князю, не забывайте и нас.
– А что, государынька, теперь небось и веселее стали? – спросил Чурмантеев Поликсену. – Эх-эх, опоздал я… Дай вам бог, дай… Я же паче всего, теперь надеюсь на вашу скромность… С молодым человеком о чувствах можете, а о прочем-с ни гугу. Понимаете?
Пчёлкина всеми святыми клялась не выдавать тайны. Она между тем была далеко не по себе: провела без сна несколько ночей, плакала и томилась, не помня себя.
Гарнизон к Мировичу вскоре пригляделся. Часовые у ворот крепости и у входа в особый двор, где помещался главный пристав, пропускали его беспрепятственно. Василий Яковлич заходил к коменданту, беседовал с ним, играл в шахматы, потом к Чурмантееву, и оставался у последнего нередко до позднего вечера. В разговорах с Поликсеной и с князем он с невольным трепетом приглядывался к стенам, прислушивался к мирной домашней хлопотне, не мелькнет ли хоть некое веяние того, кто, как он знал, был где-то в одной из этих самых комнат, под одною с ним кровлей, дышал одним с ним воздухом.
Ничего не примечалось. Стены были немы либо оглашались смехом и беганьем девочек Чурмантеева, комнаты которых были, как угадывал Мирович, смежны с временной тюрьмой узника. Он даже разглядел в глубине детских покоев перегородку с наглухо запертою дверью. За нею, очевидно, и был ход к арестанту.
Поликсена, в хорошую погоду, брала своих питомиц и, в сопровождении Мировича, выходила с ними в церковный сад либо за стены крепости. Девочки резвились, играли. Мирович вел нескончаемые речи о прошлом, о корпусе, о походе, строил планы о будущем, перебирал в уме, как и когда ему приступить к концу, просить о помолвке и о назначении срока свадьбы. Поликсена слушала его с раздражением, с тайною болью в сердце. Ей было и жаль его, и досадно, жутко думать, что не тем были заняты ее мысли.
«А тот бедняк, тот застенщик, сидит, и никто о нем не помышляет!» – говорила она себе, рассеянно внимая речам Мировича.
Было решено: едва Чурмантеев переведет в прежнее помещение вверенного ему затворника и оправится в своем здоровье, Поликсена уедет в Петербург, остановится у Птицыных и оттуда на свое место, к детям Чурмантеева, вышлет другую няню.
– А тогда и свадьба, не правда ли? – спрашивал, вглядываясь в нее, Мирович.
– Не уйдет от нас, – отвечала она. – Больше ждали, еще подождем… Не в том дело. Ах, поймите же, не в том…
– Да в чем же? – спрашивал Мирович.
– Испытать вас хочу, что вы за человек…
– Пытайте, налагайте искус, да тяжелее, поскорей.
– Нет, о нет! В другой раз… время идет, будьте готовы…
– Когда же?
– Увидите; будьте только готовы…
«Что у нее на уме?» – терялся в догадках Мирович.
Чурмантеев обратился к Пчёлкиной с просьбой.
– Вы отходите от нас, – сказал он ей наедине. – Что делать. Судьбы закон! Помоги вам бог. Но, пока вы здесь, мне хотелось бы, чтобы мои девочки при вас отговели, а чтоб их шалости и беготни вконец не досаждали принцу, начните, Поликсена Ивановна, хоть нынче.
Пчёлкина стала водить своих воспитанниц утром и вечером в церковь.
Мирович в ее отсутствие не удалялся от ширмы, за которою лежал в постели больной Чурмантеев. Он рассказывал князю о виденном и слышанном в чужих краях, перевязывал ему больную ногу, подавал лекарства, а когда Чурмантеев в томившей его лихорадке страдал бессонницей, читал ему любимую книгу покойной жены князя, купленный ею гамбургский перевод на немецкий язык «Робинзон Крузо».
Раз, – то было на второй неделе пребывания Мировича в Шлиссельбурге, – пришел он, по просьбе Чурмантеева, перед вечером, из города в крепость. Пчёлкина напоила больного и гостя сбитнем, взяла из-под подушки князя связку ключей, куда-то отнесла закрытый, с закуской поднос, щелкнула в дальней комнате ключом, помедлила, снова возвратилась и, положив ключи обратно под подушку князя, ушла с девочками в церковь. Там после всенощной они и их старуха нянька должны были в тот вечер исповедоваться. Чурмантеев остался с гостем, к которому за это время он невольно привязался.
Мирович раскрыл «Робинзона», прочел с десяток-другой страниц, и когда дошел до того места, где Робинзон от людоедов спасает отца Пятницы, – из-за ширмы больного раздался тихий, а потом более и более явственный храп. Мучимый долгою бессонницей, Чурмантеев на этот раз крепко и сладко заснул. «Ну, пусть себе спит!» – решил, понижая голос, Мирович. Он закрыл книгу, свечку перенес на другой бок ширмы, сам плотнее пригнездился в кресле, задумался и тоже стал дремать. «Кризис болезни, – мыслил он, – скоро встанет… Но какой искус на меня хочет наложить Поликсена? Куда ее мысли глядят? Себя не пожалею, а уж все, что скажет, сделаю…»
Долго ли, нет ли, сидел так, рассуждал и дремал Мирович, он этого не помнил. Но вдруг он проснулся и стал прислушиваться.
Ему где-то, в дальних комнатах, явственно послышался скрип перегородки или двери и легкий шорох шагов. Точно как бы кто двинул мебелью, пошел и остановился. Сперва он подумал, что ему так померещилось, а потом, что звуки те шли снаружи, с крыльца, – из нижнего яруса дома… Шорох шагов затих, но опять возобновился.
«Няня, видно, – подумал Мирович, – прошла мимо меня, постлала детям постели, и теперь идет восвояси… Так нет, и она отправилась ко всенощной…»
Дверь из ближайшей комнаты медленно, беззвучно полуоткрылась. На ее пороге обозначилась фигура человека. Мирович прикрыл глаза ладонью, взглянул от ширмы на эту фигуру и остолбенел. Волосы невольно шевельнулись на его голове…
В дверях со свечой в исхудалой бледной руке стоял сухощавый футов шести ростом, с длинным прямым носом и выдающейся большою нижнею челюстью молодой человек. У него были большие светло-голубые глаза, каштановая, чуть пробивавшаяся клином бородка и длинные, как у монаха, до плеч спадавшие белокурые пушистые волосы. На нем были – старая, заношенная, нараспашку, матросская куртка, грубая, белая посконная рубаха, синие, холщовые, полосатые шаровары и на босу ногу башмаки. Поразительно белый и нежный цвет его лица показывал, что солнце никогда не роняет на него своих лучей. Вид его был, как у некоторых схимников-постников, важно величавый и вместе кроткий. Блуждающий, робкий и пытливый, как у дикаря, взгляд был напряженно устремлен вперед. Полуоткрытые, детски недоумевающие бледные губы что-то шептали. Завидя незнакомого офицера, он несколько мгновений помедлил, отступил обратно в соседнюю комнату и продолжал оттуда пристально, несмело смотреть.
«Неужели? – молнией пробежало в голове у Мировича. – Неужели это он, царственный узник, – он – двадцать лет томящийся в тюрьме под замком? И как он вышел? Непостижимо! Отомкнул, взломал задвижку? Перелез через перегородку? Или Поликсена, второпях, забыла запереть дверь?»
– Подойдите! – раздался тихий, странно звенящий, раздиравший душу шепот. – О, умоляю! Господин офицер, сюда…
Мирович подумал: «Поликсена!.. Ей, бедной, придется ответить за все!» – взглянул на спящего Чурмантеева, быстро встал и, не помня себя от смущения и страха, на цыпочках шагнул в раскрытую дверь.
– Я дух! Бесплотный! – шептал, озираясь, узник. – Святой Григорий, – не бойтесь…
Сказал и замолчал, вглядываясь в Мировича.
– Я душа принца Иоанна, – продолжал он, – меня взаперти… О! Спасите! Где та ласковая?..
– Кто, ваше… величество? – не спуская с него глаз, проговорил Мирович.
– Та… женщина… тоненькая, – не знаю, как звать… святая Евфразия…
«Бредит… или сошел с ума! – пробежало в мыслях Мировича. – И как заикается – едва его разберешь, – родная, знать, черта в его фамилии…»
– Какая Евфразия? – спросил, не двигаясь с места, Мирович.
– Да девушка та… золотые волосы… пахнут ладаном, что ли… няня при детях этого!.. Позовите ее, батюшка офицер…
Мирович молча глядел на колодника.
– Какого вы чина, извините, несведом, – продолжал, жалко торопясь и заикаясь, узник. – Сна нет, все такие сны… все ей, все, когда вырвусь отсель…
«Что слышу, влюбился в Поликсену! – замирая от нового страха, подумал Мирович. – Так вот что… она проникала к нему и скрыла от меня…»
– Ее нет… что вам угодно?
– Она новую книжку обещала, книжечку… листки…
– Какую?
Принц медлил ответом. Недоверие, боязнь изобразились на его лице.
– Не бойтесь, – продолжал Мирович, – какие книги она вам приносила? Может, и я достану… ей передам…
– Летописец краткий… родословие царей… опять же…
Арестант остановился опять, боязливо поглядывая на незнакомца.
«Неужели книги Ломоносова? – подумал Мирович. – Вот судьба – ожидал ли того Михайло Васильич?
– Про царей там, – продолжал узник, – про Петра и его брата, моего прадеда, царя Ивана…
Волнение более и более охватывало Мировича.
– Я вам все, какие угодно, – сказал он.
– В Маргарите Златоустого сказано, как погубили крестителя Иоанна… Я ведь, сударь, тоже Иоанн и меня Иродиада с Фридрихом со света гонит…
– Какая Иродиада?
– Читали вы про злющую? Читали? – спросил, с силой ухватя за руку Мировича, узник. – О! Паки Иродиада бесится и пляшет, требует главы!
Арестант замолчал. Глаза его сверкали бешенством, ужасом и отчаянием. Губы судорожно вздрагивали.
– Скажите, – вдруг произнес он, улыбнувшись, – верно, рыжей-то нет уже на свете?
– Кого?
– Да Петровны, сударь… царицы Лизаветы! – продолжал он. – Не един убо зверь подобен жене злей… Змеи и аспиды в пустыне убояшася; Иродиада же на обеде его усече…
Далее трудно было разобрать арестанта. Глаза его были широко раскрыты, губы, покрытые пеной, шептали бессвязные слова.
– Государыня скончалась, – ответил Мирович, – и притом, сударь, это была великого сердца монархиня.
– Так померла? Иродиады нет более на свете? – чуть не выронив свечи, вскрикнул арестант.
Грудь его тяжело, порывисто дышала. Он не спускал глаз с Мировича.
– Кто же ноне в моем дворце? – спросил Иванушка.
– Новый государь.
– Кто?
– Петр Федорыч.
– Так… Вольней быдто стало. Добрый он? Будет прибавка провизии? Или останется две полтины на обед и на все?
– Нет сомнения, о вас вспомнят, – сказал Мирович.
– Мучители, подло, – продолжал затворник. – Нет сердца у жен… Никого же, бесстудная, не щадит, ни левиты стыдится… ни священника чтит…
– Откройте, – прибавил он, помолчав и с трудом подыскивая слова, – какой он из себя, этот новый царь?
Мирович вынул из кармана и подал принцу новый рублевик, с портретом Петра Федорыча. Тот жадно схватил его, поднес к свече и долго пристально на него смотрел.
– Силы, силы Давида! – шептал Иванушка, путаясь в словах и задыхаясь. – Слышите убо людие, виждь господи… невинен погребен…
Мирович опять не разобрал некоторых слов принца.
– Ваше благородие, вы не здешний, помогите! – вдруг обратился к нему узник.
– В чем, государь?
– Уйти отсюда можно… по галерее в окно, – зашептал арестант, – пилку мне, пилку; решетка, катер на озере… на берегу б лошадей… Лесом, горами!.. Горы за озером видны…
– Сударь; мне вас жаль, вот как жаль! – душимый слезами, проговорил Мирович. – Но я присягал императору Петру Федорычу… изменником быть не желаю…
– Вы читаете, верно, умеете и писать, – продолжал Мирович, – напишите вашему дяде-императору. Голову отсекут, а уж я ему ваше письмо доставлю. И если когда-нибудь, – сорвалось вдруг от сердца у Мировича, – если вы и после того будете так же угнетаемы и несчастны, дайте мне знать… я явлюсь к вам… положу за нас жизнь…
Принц Иоанн, с удивлением и детскою радостью глядя на Мировича, робко протянул ему руку, тронул его за плечо.
– Спасибо, – прошептал он, – они подло, а за вас молиться буду…
– Чернил и пера не достанете, – продолжал Мирович, вынув записную книжку, – вот вам клочок бумаги и карандаш… Выбросьте цидулку в окно… в форточку… Все откровенно изложите государю… Он добрый; лично не отзовется, вспомнит через других… Умеете писать? Два слова!..
Мирович не кончил. Сзади его послышался заглушённый возглас, торопливые шаги. Он оглянулся, то была Поликсена.
– Безумцы! Что вы наделали? Скорее, скорей! – проговорила она, схватив за руку принца и увлекая его обратно в его комнату. – Спешите; дети раздеваются, войдут сюда с няней, и мы пропали…
Через мгновение дверь Иоанна Антоновича была опять замкнута на задвижку. Пчёлкина бережно, мимо спящего Чурмантеева, вывела Мировича на крыльцо, возвратилась к ширме, вновь убедилась, что больной еще не просыпался, взяла у него из-под подушки ключи, заперла дверь к принцу на замок, уложила детей спать, погасила свечу и, горько, нервически рыдая, упала лицом в подушку.
В следующее утро Мирович явился к Чурмантееву пасмурный, терзаемый ревностью, сомнениями, догадками. «Так вот в чем дело! – рассуждал он. – Но какая причина заставила ее утаить от меня правду? Что у нее на уме? Та же сатанинская гордость, безумие? Или судьба несчастного так ее тронула, потрясла, что она сама невольно стала к нему неравнодушна? Мудреного нет – сколько было примеров, жены, дочери тюремщиков влюблялись в заключенных… отдавались им, бежали или гибли с ними».
– Так вы виделись с узником? – угрюмо спросил Мирович Поликсену.
– Виделась… Ну и что из того? Надо было помочь князю. Никому не обязана отчетом…
– Но зачем же вы скрыли от меня? Ужли не доверяли?
– Ах, полноте… какое детство!.. Дело ясно… Неужто не догадались? Не моя ведь это тайна… А досталась она вам мимо меня, берегите ее свято… Шутить с огнем опасно. Знаете, чем грозит здешний статут? Вы же притом военный; с вас взыщется строже.
– Знаю, знаю, – а вы все-таки не доверили мне! Это обидно… Чем я заслужил?.. Я ли вызвался выполнить всякий ваш искус, наказ?
Поликсена пересилила себя. Ласковой кошечкой приникла она к Мировичу, взяла его за руку, взглянула ему в глаза с доверчивой детской улыбкой.
– О! Много еще испытаний впереди! – сказала она. – Друг мой… вы не знаете меня! Жизнь перед вами целая, – мало ли… все еще, всего можно ждать… А он-то, он! В том же заточении, в той же могиле ведь останется… и никто, никто не придет ему на помощь, не облегчит его судьбы.
Искренние слезы хлынули и не дали кончить Поликсене… Она плакала, не отрывая головы от плеча Мировича и как бы не чувствуя, как тот осыпал эту полную загадок, гордую и чуткую к бедствиям ближнего голову жаркими, давно сдержанными поцелуями.
К концу пятой недели поста каземат Иоанна Антоновича был оправлен. Нога Чурмантеева также настолько поджила, что он мог подняться без костылей и ночью, под своим надзором, перевел арестанта Безымянного в его прежнюю казарму, в среднем этаже Светличной башни.
Мирович торопил Поликсену к отъезду, а сам с сердитой тревогой поглядывал на окна башни и все поджидал, не выкинет ли принц Иоанн в форточку или не перешлет ли ему каким-либо способом письмо к государю? Ему вспомнилось, как он когда-то спас утопавшую, слабую собачонку. «Спасу и его», – повторял он себе.
Прошло еще несколько дней. Форточка в каземате арестанта была наглухо заперта, и никто письма от него Мировичу не приносил. Попытался было Василий Яковлевич спросить Поликсену, была ли она при переводе принца от Чурмантеева и в каком настроении оказался при этом узник, что говорил и на кого и на что надеялся? Поликсена жаловалась, что арестанта переместили в ночное время и в таком секрете, что она о том узнала лишь на другой день.
Отъезд Пчёлкиной в Петербург был условлен в конце Страстной недели. В исходе пятой она пригласила Мировича на совещание к священнику. Они остались вдвоем.
– Виновата я перед вами, Василий Яковлевич, – сказала она, в смущении опустив голову, – столько заставляла вас тревожиться, ждать; объявляла, простите, – в то время, – невозможные детские условия. Теперь я вижу все ясно… Я вас оценила, я верю вам…
Мировича подхватили эти слова, унесли на седьмое небо. Его бросало то в холод, то в жар. Он жадно слушал.
– Но я забыла, – продолжала, еще ниже склонясь лицом, Поликсена, – скажу вам откровенно… я упустила из виду главное, именно свои собственные к вам обязанности. Если б случилось… Ну, положим, если б все было кончено… скажите, что принесу я вам сама? Ведь я сирота – чай, знаете, без роду, без племени… Я бедна… Притом мои привычки, мой несдержанный, строптивый нрав…
– Не думайте о том, скажите слово, будьте моею, и ничего нам больше не надо.
– Нет, нет! Не говорите так… Я от вас тогда в шутку требовала; теперь, не шутя, требую того же от себя… Жизнь – ведь это тернистый путь; я узнала… Слушайте.
Она обернулась, подсела ближе к Мировичу.
– Я выросла при дворе, – продолжала она, – сколько лет служила покойной государыне. И мною были довольны. Не оставят меня и теперь авось ни при чем. Так вот что я придумала, вот мое решение… Доверяю вам эту мою тайну.
Она остановилась, подумала.
– Поезжайте в Петербург, немедленно, завтра, даже сегодня, и опустите в ящик, что у дворца, вот это мое письмо.
Поликсена вынула из-под лифа запечатанный и обернутый в бумагу пакет.
– На имя государя? – удивился, взглянув на надпись, Мирович.
– Да… государь сам отмыкает тот ящик и прочтет это письмо. Выполнит он мою просьбу, я ваша… без того, простите, не могу… я прошу о пособии…
Мирович стал отговаривать, доказывать, что ничего подобного не нужно. Поликсена стояла на своем.
– А если ответа не будет? – спросил он. – Сколько ж опять ждать?..
– Не ответят к Пасхе – ну, в таком разе, даю слово, поедем отсюда на Фоминой…
Мирович съездил в Петербург и опустил врученное ему письмо в ящик у дворца.
Правообладателям!
Это произведение, предположительно, находится в статусе 'public domain'. Если это не так и размещение материала нарушает чьи-либо права, то сообщите нам об этом.