Текст книги "Я пришла домой, а там никого не было. Восстание в Варшавском гетто. Истории в диалогах"
![](/books_files/covers/thumbs_240/ya-prishla-domoy-a-tam-nikogo-ne-bylo-vosstanie-v-varshavskom-getto-istorii-v-dialogah-295354.jpg)
Автор книги: Ханка Групинская
Жанр: Биографии и Мемуары, Публицистика
Возрастные ограничения: +16
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 3 (всего у книги 4 страниц)
Нет, Мордехай не был бузотером, которому лишь бы подраться. Но могу с уверенностью сказать: он был прирожденным руководителем, вождем. Тот герой, которого изобразил Раппапорт[68]68
Речь идет о памятнике Мордехаю Анелевичу (установлен в 1951) в кибуце Яд Мордехай близ Ашкелона, основанном польскими евреями в 1943 г.
[Закрыть], не очень похож на Мордехая: у Анелевича было другое лицо. Но фигура – его, порыв, которым она охвачена, напоминает нашего командира. Думаю, что Мордехай был полной противоположностью прекраснодушным романтикам, он умел видеть реальность и действовать в ней.
Тося Альтман была совсем другой. Приехала к нам на несколько месяцев незадолго до приезда Мордехая, вокруг – бездна бед, а она рассуждает о философии и психологии. Тося первой заговорила с нами о том, что надо выходить на арийскую сторону – это было очень важно, в нашем мышлении произошел перелом. Ну а как выходить? С таким носом, с такой физиономией, с такими глазами? Вы понимаете, что это значит – «с таким носом»? Иное дело – девка, она может, например, волосы перекрасить, а тут… Но Тося меня убедила. В начале 1942 года я начал выходить из гетто. Со временем поднабрался смелости и в конце концов пришел к выводу, что судят не по наружности, а по тому, как себя держишь. Это важнее всего. И, надо сказать, я достиг в этом деле почти совершенства. Дошел до того, что стал ездить в вагонах «только для немцев», а когда какой-нибудь поляк хотел влезть в тот же вагон, я его не пускал. Между нами говоря, поляков я боялся больше всего.
После неудачной поездки в Венгрию я жил у некой дамы – я говорю о ней с большим уважением, – которая зарабатывала на жизнь одной из самых известных древнейших профессий. А кроме того, она гнала самогон. Как-то я зашел к ней за самогонкой, надо было кому-то «подмазать», и уже собирался уходить, а тут – комендантский час вот-вот наступит. Она и говорит мне: «Может, останешься?» Дважды приглашать меня не пришлось. Конечно остался. Она уложила меня на узком диванчике, а ночью ко мне пришла ее доченька шестнадцатилетняя. Я начал отбиваться руками и ногами, тогда у меня еще оставались какие-то приличия. В конце концов, я не за этим пришел. Под утро мать этой барышни сказала мне прямо: «Послушай, если у тебя нелады с полицией, оставайся у меня». Признался, мол, я еврей, но для нее это не имело значения. Она была очень благородной. Позднее ее дом стал одним из наших главных схронов. Я жил у нее на правах сына. Зофья, так эту даму звали, кроме прочего, была дворничихой в доме, где находился НСДАП. A вообще она делала гешефт с Господом Иисусом: она спасет меня, а Он – ее сына, который воевал на немецком фронте. Она была такой себе польской немкой, как все они там, в Силезии, ну вы знаете… Был у нее один знакомец, сукин сын, звали Алоиз. Он хотел изнасиловать одну из наших девушек, я ему врезал, а он был сильный, как бык, как бешеный бугай. Да и орать друг на друга мы не могли, надо было драться втихую. Алоиз был ее дружком, не первым и не единственным. Зофья с ним тоже как-то подралась – из-за меня: он пытался меня шантажировать.
У нее была одна комнатка и маленькая кухня. Приходили полицейские и разные другие типы, все происходило тут же, без лишних разговоров. Я уже давно дед, но до сих пор краснею, как вспомню. А Зофья, она и в самом деле была благородной личностью. У нее были… ну да, поэтому меня так завораживают ваши глаза! У нее такие же были. Она абсолютно не была похожа на польку, типичная еврейка. И не побоялась стать нашей связной. Но деньги брать не хотела. В конце концов я ее приучил. Деньги ей были нужны. Она мечтала, как закончится война, завести корову и хатку построить.
Что еще сказать о Мордехае? В Варшаве ему удалось объединить все организации, кроме, кажется, «Бейтара»[69]69
«Бейтар» – сокращенное название Союза еврейской молодежи имени Иосифа Трумпельдора, молодежного крыла основанной Владимиром Жаботинским (1880–1940) сионистской организации, целью которой была политическая и вооруженная борьба за создание еврейского государства в Палестине. Первая группа «Бейтара» создана в Риге в 1923 г.
[Закрыть]. Знаете, последние несколько дней, после вашего звонка, я все время веду с ним диалог. Не знаю, что еще можно о нем рассказать. Мне точно известно, что здесь, в Израиле, совсем мало людей, которые могли бы еще что-нибудь о нем добавить. Мордехай был типичным интровертом и, как я говорил, днем и ночью жил и дышал только работой. Бескомпромиссный. Он был идеологом, революционером, которого заботит только революция. Помню, как он говорил: «Мы – авангард. Авангард не может существовать без народа. Мы не имеем права остаться в живых». И мы ему верили. Спасать надо одну лишь честь! Согласиться с тем, что я не имею права жить, – это же уму непостижимо.
В 1962 или 1963 году меня вызвали в суд как свидетеля по делу одного типа, который был еврейским полицаем в Бендзине. Вышло так, что против него и в его защиту я сказал примерно поровну, а в конце попросил, чтобы меня избавили от роли свидетеля. В ходе процесса у меня случился разговор с адвокатом этого человека. Было это в адвокатской конторе.
Помню, этот адвокат, такой же низкорослый, как я, спросил меня, почему мы упрекали тех, кто не хотел защищаться. Стал напротив меня раскорякой и давай орать: «Я офицер израильской армии! Я знаю, каково посылать солдат на фронт, я сам выполнял такие приказы! И мне это не было раз плюнуть. А вы хотели, чтобы старухи, тетки, калеки, здоровые, молодые, старые – чтобы все они защищались? Откуда такая хуцпа[70]70
Наглость, самонадеянность (ивр.).
[Закрыть]? Да как вы смели?» Он меня срезал – я понял, что он прав. Может, мы и в самом деле несправедливо упрекали тех, у кого не хватало смелости защищаться? Потом я часто думал: наверное, мы не имели права требовать, чтобы все оборонялись, оказывали сопротивление…
Вы спрашиваете, когда я уехал из Польши? Via[71]71
Через (англ.).
[Закрыть] Аушвиц, Маутхаузен? Сейчас. В марте 1944 года меня арестовали. Катовице, Мысловице – тюрьма. Потом – Аушвиц и Маутхаузен. С тех пор я в этих местах не появлялся. К Польше я отношусь как к давней, дорогой сердцу возлюбленной… которую не хочу больше видеть. Пожалуйста, не принимайте на свой счет. Это не относится к людям, по крайней мере к людям вашего поколения. Я… Нет, не буду об этом говорить!
Иерусалим, май 1989
Шмуэль Рон умер в 2000 году в Иерусалиме.
![](i_013.jpg)
Кто-то должен был этот шкаф придвинуть снаружи…
Разговор с Машей Гляйтман-Путермильх
Родилась я в Варшаве в 1924 году, в мелкобуржуазной семье: мой отец был торговцем, держал кожевенную мастерскую. Мама еще в юности пришла в Бунд, отец был беспартийный. Дома меня воспитывали в социалистическом духе – я ходила в бундовскую школу, это была одна из школ ЦИШО[72]72
ЦИШО – Центральная еврейская школьная организация в Польской республике была основана Бундом в 1928 г. Под ее патронатом находились светские еврейские школы, в которых вели занятия на идише.
[Закрыть]. Преподавали в ней, разумеется, на идише. Каждая школа носила имя кого-то из вождей Бунда. Я училась в средней школе имени Гроссера[73]73
Бронислав Гроссер (1883–1912) – деятель Бунда, был сторонником вхождения партии в РСДРП. Выступал за восстановление государственной независимости Польши, защищал права еврейских рабочих.
[Закрыть] на улице Кармелитской. Нас там воспитывали по-коммунарски: дети должны друг с другом делиться, быть друг к другу внимательными, друг другу помогать. Я это усвоила с малых лет.
А потом, после школы?
Потом я пошла в училище ОРТ[74]74
ОРТ – Общество распространения труда среди евреев было основано в Петербурге в 1880 году.
[Закрыть], тоже в Варшаве, на улице Длугой. Не доучилась, потому что в 1939 году учебе для евреев конец пришел. В гетто дети учились тайком, книги под пальто прятали. А я уехала в 1939 году из Варшавы в Медзешин. В Медзешине работала в санатории Медема[75]75
Общество детских санаториев имени Владимира Медема было основано в 1926 г. Это было лечебно-воспитательное учреждение больных туберкулезом еврейских детей. С 1926 по 1939 г. в Медзешине (пригород Варшавы. Примеч. пер.), где находился санаторий имени Медема, лечилось и училось около 8000 детей. Во время Второй мировой войны санаторий был частью гетто в местечке Фаленица, граничившем с Медзешином. 20 августа 1942 г. евреев Фаленицы и Медзешина вывезли в лагерь уничтожения в Треблинке, среди депортированных было 200 детей и сотрудники санатория. Архитектурный комплекс санатория просуществовал еще несколько десятилетий после войны. Его снесли в 1970 г.; в период антиеврейских чисток, начавшихся в Польше двумя годами ранее. Власти делали все, чтобы стереть следы прошлого.
[Закрыть]. Жила там до самого закрытия гетто.
Вы вспоминали, что учились в одной школе с Мареком Эдельманом, верно?
Да, в среднюю школу мы ходили вместе. ОРТ была женской школой.
А в санатории Медема что делали?
Работала в швейной мастерской, шила. Всего нас было двенадцать девушек из молодежной организации Бунда – «Цукунфт СКИФ»[76]76
Цукунфт – будущее (идиш) – самая крупная молодежная организация Бунда в межвоенной Польше. Была создана в 1913 г., объединяла главным образом рабочую молодежь. В середине 1930-х гг. насчитывала более 10 000 членов. Детским подразделением «Цукунфта» была организация СКИФ (Sotsyalistisher Kinder Farband – детское социалистическое движение), объединявшая старших школьников.
[Закрыть]. Как вернулась в Варшаву, тут же гетто закрыли.
Но зачем вы вернулись?
Родители очень настаивали. Все твердили, мол, закроют гетто и нас с тобой разлучат. А они этого не хотели. Моя старшая сестра тогда была в России, я оставалась единственным ребенком в семье, и они не хотели…
Родители уже были в гетто?
Разумеется. Мы ведь жили на Налевках, 47, и наш дом оказался в границах гетто. Так что мы имели, как тогда говорили, «счастье». Нас из квартиры не выселили, все, что в квартире было, могли продать, чтобы купить хлеб, а вот те, кому пришлось перебираться, бросили почти всё. Да… Мы продавали потихоньку вещи и как-то продержались почти до выселения. Я немножко умела шить, поэтому, как кто-нибудь умрет, покупала его старые вещи, отец распарывал, перекрашивали, я шила, а мама продавала. Позже мне пришлось всем этим самой заняться, родители от голода совсем ослабели. Я продержалась дольше всех, хоть и опухла.
![](i_014.jpg)
![](i_015.jpg)
![](i_016.jpg)
![](i_017.jpg)
Варшава, угол Гжибовской и Желязной
Расскажите о выселении.
Выселение было… Маму первой забрали на этот их Умшлагплац[77]77
Умшлагплац (нем. Umschlagplatz – место погрузки, перевалочный пункт) – примыкающая к варшавским улицам Ставки, Ниской и Заменхофа площадь, от которой отходила специальная железнодорожная ветка, ведущая на станцию Варшава-Гданьская, откуда составы с узниками гетто отбывали в лагеря смерти.
[Закрыть].
Когда?
В июле, в самом начале этого всего. Только благодаря Марку я смогла маму спасти. Помню, встретила его и Михала Клепфиша на улице, и Марек отправил меня в ZTOS[78]78
Польск. Żydowskie Towarzystwo Opieki Społecznej – Еврейское товарищество общественной опеки – благотворительная организация, созданная в Варшавском гетто в ноябре 1941 г. Оказывала помощь главным образом общественным и партийным деятелям, членам молодежных движений, представителям интеллигенции и религиозных организаций. В помещении, принадлежавшем организации, проходили собрания сторонников разных политических партий. Штаб-квартира ZTOS находилась в гетто на улице Новолипки, 25.
[Закрыть] за справкой о том, что работаю. А уж как туда пришла и сослалась на Марека, получила сразу две справки – для мамы и для себя. Эти, на Умшлагплаце, обязаны были маму отпустить, но я не могла ее найти. Она была в здании…
В каком?
Это была школа… На Ставках, средняя школа. Людей в основном держали на улице, на площади. А мама почему-то была в здании. Но мне повезло, я заметила ее с улицы. Она выглянула в окно, и я ее увидела. Крикнула, мол, оставайся на том же месте, чтобы я могла… Тогда я маму с Умшлага вытащила, но вскоре ее снова схватили, вместе со мной. Это был, к сожалению, еврейский полицай, он вез маму на Умшлагплац, а я неслась за телегой… и умоляла, чтобы он и меня забрал, потому что отца тогда уже в живых не было – я так думала. А потом, позднее, оказалось, что отец сбежал и спрятался. Он вернулся, а я, когда бежала за ихней телегой, думала, что отца моего больше нет…
То есть вы хотели по собственной воле пойти на Умшлаг?
Я тогда хотела, добровольно хотела пойти с мамой, но этот полицай ни за что не соглашался меня на свою телегу забрать. Он все время повторял: «Ты молодая, у тебя еще есть шанс спастись, а мне нужны пять голов»[79]79
На первом этапе ликвидации гетто (конец июля 1942 г.) облавы на евреев устраивала главным образом организованная по приказу нацистов Еврейская служба порядка. Каждый из ее членов был обязан ежедневно доставлять пять человек на Умшлагплац. Невыполнение этой нормы каралось отправкой в Треблинку.
[Закрыть]. И прибавил: «Пятая голова у меня уже есть». Такой был у них жаргон.
А где он маму схватил? Просто на улице?
Нет. Мы с мамой как раз вышли из дома. Стояли в воротах. Хотели пойти разузнать, что с отцом, – его тогда забрали. А он, этот еврейский полицай, как раз проезжал на улицу Налевки через наш двор, через наши ворота. На выезде схватил маму и вытащил ее на улицу. Я за его повозкой побежала, а он ужас как хлестал меня плеткой по рукам, чтобы от повозки отцепилась. В конце концов я упала прямо на дороге. Нашли меня два еврейских полицая и спрашивают: «Ты это чего?» «Иду на Умшлагплац», – говорю. А они мне: «Нечего тебе туда идти, там уже никого нет, со своей матерью ты все равно не поедешь». Я тогда пошла к дяде. Вернее, дяди уже не было, он с голоду помер, но там оставалась сестричка двоюродная, и она сказала, что отец по дороге сбежал…
По дороге на Умшлаг?
Да, по дороге на Умшлаг сбежал и вернулся домой. Я его дома встретила.
То есть на Умшлаг тогда вы не дошли и маму больше не видели?
Больше я на Умшлаге не оказывалась, была там только один раз… И маму больше не видела. Но я хочу еще кое-что о маме рассказать. Мама узнала от Зигмунта Фридриха[80]80
Зигмунт Фридрих – деятель Бунда в Варшавском гетто. В конце июля – начале августа 1942 г. его отправили узнать маршрут и предназначение составов, которые отбывали в Треблинку. Через три дня он вернулся и рассказал о том, что в Треблинке находится лагерь смерти.
[Закрыть], куда идут поезда, но уже в начале июля 1942 года, еще до акции, она много говорила во дворах гетто о политике. Предупреждала, что надо защищаться, потому что везут в Треблинку на смерть. Никто ей не верил. А однажды вернулся, точнее, сбежал оттуда один человек из нашего дома. Звали его Зихер. Как он выбрался? Вскочил в поезд с одеждой, который отбывал из Треблинки. И тогда моя мама всем приказала: «Живыми не давайтесь. В каждом доме есть топор, поставьте его возле двери, а как немцы придут, защищайтесь. Зачем вам ехать за смертью аж в Треблинку? А так, может, и немца какого топором прибьете?» Я бы хотела, чтобы это о маме добавили. Она того заслужила. Когда думаю, почему я так рвалась отомстить, приходит на ум, что это мне от мамы досталось.
Вы с отцом работали в шопе[81]81
От англ. shop – мастерская – здесь: фабрика, или мануфактура, созданная в гетто немцами. Первые сапожные, швейные, столярные и другие фабрики и мастерские появились в Варшавском гетто в январе 1941 г.
[Закрыть] еще во время Большой акции?
Да, это была кожевенная мастерская на Шченшчливой. Конечно, за это место надо было много денег заплатить. Дал их наш дядюшка, папин брат, он тогда еще был довольно богатый. Вообще-то, работал в этой мастерской только отец, а я – нет. Было такое распоряжение немцев, что муж «прикрывает» жену, то есть если муж работает, это дает жене право на жизнь[82]82
В начале Большой акции население Варшавского гетто разделили на две группы – большинство подлежало немедленной депортации в Треблинку, небольшой по численности второй группе до поры до времени позволили остаться (разрешение распространялось также на жен и детей). Во вторую группу входили члены и сотрудники еврейских организаций (юденрата, еврейской взаимопомощи), а также работники немецких предприятий, находившихся на территории гетто, и медицинский персонал. На «последнем этапе» ликвидации гетто (после 6 сентября) 35 000 человек, которым было разрешено остаться, получили особые удостоверения – так называемые номерки жизни.
[Закрыть]. Поэтому отец сказал, что я его жена. И это было немножно смешно, потому что хозяин мастерской все время меня уговаривал, мол, бросай своего мужа, ну как ты, такая молодая, можешь быть вместе с таким стариком? А если я предпочитаю стариков, то он, то есть хозяин, хоть немножко моложе.
Вы жили на территории мастерской?
Да. При каждой мастерской, в бараках, жили те, кто там работал. И тогда, это случилось в день так называемого котла…
«Котла» на Милой?[83]83
«Котел» на Милой – так называемый последний этап ликвидации Варшавского гетто, начавшийся 22 июля 1942 г. 6 сентября была объявлена «всеобщая регистрация» тех, кто остался в гетто. Селекция происходила в районе улиц, прилегающих к Умшлагплацу – на Ниской, Генсей, Смочей, Милой, Заменхофа, Любецкого, на Парисовской площади и на Ставках. С 6 по 12 сентября в «котел» загнали десятки тысяч человек. 60 000 в течение первых дней «выселили», а точнее, увезли с Умшлагплаца в Треблинку. Из тех, кто оставался в котле, только сотрудники юденрата и больниц, а также работники немецких мастерских и фабрик (шопов) смогли получить номерки жизни.
[Закрыть]
Да, еще в сентябре… Они как закончили селекцию в этом котле, айнзацкоманда[84]84
Маша Гляйтман-Путермильх имеет в виду подразделение немецкой полиции, которое до 24 сентября устраивало облавы на тех, кто работал в немецких мастерских и на фабриках.
[Закрыть] устроила облаву на нашу мастерскую. Мы с отцом хотели выйти, чтобы поискать отцовского брата на Швентоерской, но тут немцы нагрянули. Мы убежали, пытались спрятаться. А в доме, где мы жили, на втором этаже было укрытие. Там стоял шкаф, им задвинули дверь комнаты. Это была однокомнатная квартира. Дом трехэтажный, и на каждом этаже соорудили вот такие тайники. И тогда я… Но кто-то должен был этот шкаф снова придвинуть… И тогда я втолкнула отца в комнату – и придвинула шкаф. А самой некуда было спрятаться. Там стояла детская кроватка, вот я и залезла под нее. На кроватке лежало плюшевое покрывало, я в него под кроватью завернулась. И тут они вошли… Украинцы, латыши – я слышала их разговоры, а самих не видела. Чтобы подобраться к шкафу, надо было немного отодвинуть кроватку. До меня долетает: «шкаф», «шкаф». Поняла, что они догадались: здесь тайник. Я не знаю… Слышала только, как сердце колотится. Почувствовала, как кто-то меня ногой пнул. Они прошли, а я так и лежала, не знаю, как долго, сколько времени – не могу сказать. Выгребли оттуда всех, там было много евреев. Судя по всему, такой же тайник нашли и внизу. Мы так договорились: вход в эту комнату задвигаем шкафом на всех трех этажах. Я как очухалась, услышала жуткие крики, крики от боли. Выбралась оттуда. Слышала выстрелы. На лестничной клетке полно трупов.
Это были те, кого нашли в укрытиях?
Да, все из тайников. Я искала отца, но не нашла. Они лежали в лужах крови. Переворачивала трупы, чтобы разглядеть лица.
Из укрытия вытащили всех? Никто не спасся?
Никто.
Сколько человек могло прятаться в такой квартире за шкафом?
Двое, трое, какие-нибудь пять человек. Мы с отцом жили в кухне, а в комнате – еще одна семья, супруги. Вместе с моим отцом пятеро. Но я не знаю, может, их туда больше поместилось: когда мы прибежали, этот тайник уже был закрыт. Кто-то должен был задвинуть шкаф снаружи…
Вы не нашли отца. Известно, чтó с ним случилось?
Знаю, что его забрали. Тогда всех забирали в Треблинку.
И больше ничего?
Ничего, абсолютно ничего. Тогда, у этого шкафа, я и рассталась с отцом.
А что с вами было потом?
Пошла на свою улицу, на Налевки. Первым делом стала искать отцовского брата, но тогда его не нашла. Он нашелся позднее, у Шульца[85]85
На территории гетто работали фабрики Тёббенса – Шульца и К. Г. Шульца. Какое именно предприятие имеет в виду Маша Гляйтман-Путермильх, неизвестно.
[Закрыть]. Я где-то назвала свою фамилию, и кто-то сказал, что у Шульца есть какой-то Гляйтман. Так я его и нашла. Но это было позже. А после акции я вернулась в свой двор. В этом дворе, то есть на Налевках, 47, жили скопом те, кто работал на плацувках[86]86
От польск. placówka – учреждение, пункт, точка. Так в гетто называли рабочие места на арийской стороне – на железнодорожных путях и станциях, на военных фабриках и проч.
[Закрыть]. Они грузили уголь на вокзалах и могли пронести хлеб. А из гетто контрабандой выносили одежду, наволочки, пододеяльники – разные вещи, как мы говорили, «шматы». В гетто они возвращались перед самым комендантским часом, и выйти на улицу совсем было нельзя. Так что они были очень заинтересованы в том, чтобы кто-нибудь это барахло для них закупал, а на следующий день они бы его сбывали. Вот я и стала скупать тряпье. Люди всегда друг на друга показывали, мол, у этого можно купить одно, а у того – еще что-нибудь. Лучше всего, если вещи легко было переправить за стену и там продать. Проще всего было с наволками: засовывала их в пальто и зашивала под подкладку, под ватин. Я быстро наловчилась. А они потом распарывали подкладку и вытаскивали товар. Тогда, в гетто, я ела хорошо, как никогда. Те, кто работал в городе, приносили кусок колбасы, пару картошек и даже немного угля, чтобы эти картошки сварить. А еще яйца вмешивали в муку, потому что если человек не голодный, он и духом пободрее.
Где вы тогда жили?
Я жила в том же доме, на Налевках, но не в нашей квартире. Сторожем в доме был еврей. Он знал меня почти с пеленок и дал мне комнату у еврейской семьи. Так что у меня была комнатка с отдельным входом. В один из дней встретила на улице школьную подружку, и она говорит: «Знаешь, Маша, сейчас создается боевая организация. Хочешь с нами?» Я, конечно, тут же загорелась.
Когда это было? Когда вы встретили эту подружку?
Незадолго до январской акции.
Как ее звали?
Лея Шифман. Мы вместе в школу ходили. Сестра Леи, Мириам Шифман, была очень активной в подполье. С помощью Мириам Лея связалась с Мареком Эдельманом. В конце концов мы с ними встретились. Он меня подробно выспрашивал: чем занимаешься, с кем, почему. Марек знал моих маму и сестру. Его мама и моя были хорошо знакомы по Бунду. После всех этих расспросов он говорит: «Слушай, мы организуем сейчас новую группу на Заменхофа, хочу, чтобы ты была одной из организаторок». Спрашивал, могу ли кого-то порекомендовать, значит, проникся ко мне доверием. Так я и начала работать в организации. Искали квартиры – с этим хлопот не было. Пустых квартир, оставшихся после выселенных евреев, хоть отбавляй. Но нам нужны были не лишь бы какие квартиры, а такие, чтобы окна выходили на улицу, – из окон надо будет стрелять. Для нашей группы мы нашли квартиру на Заменхофа, 29.
«Мы», то есть кто?
Лейб Грузальц, он потом был нашим командиром, моя Лея со своим неофициальным мужем Адиком Янкелевичем… Нас было десятеро: две девушки и восемь парней. Поселились скопом: спали вместе, жили вместе. Прежде всего учились обращаться с оружием. Меня учил Хаим Фример. Он выжил. Умер уже здесь, в Израиле. Был женат на Пнине Гриншпан. Его группа находилась на другой стороне улицы: вход в дом был от Милой, 29, но окна выходили на Заменхофа. Мы устроились так, что несколько групп жили рядом, на одном отрезке улицы, чтобы вместе ударить посильнее. Так и было. Нападали с двух сторон. Напротив жили даже две группы: одна, ПРП[87]87
ПРП – Польская рабочая партия, существовала с 1942 по 1948 г. Слившись с Польской социалистической партией, образовала Польскую объединенную рабочую партию (ПОРП).
[Закрыть], Павла [Брыскина], а другая – Берла Бройде. Все наши группы были тесно связаны друг с другом. У нас был свой сигнал к началу наступления: кто-нибудь из второй группы бросал гранату, и тут же мы шли вперед.
Итак, вы начали учиться стрельбе…
Сейчас, минуточку. По правде говоря, учились теоретически, нам ведь и выстрел сделать нельзя было.
Вы пришли в организацию после 18 января, верно?
Да, но уже до этого существовали группы, так называемые пятерки. В одну из них мой муж [Якубек Путермиль] входил, он был на территории Тёббенса – Шульца[88]88
На этой территории находились швейные фабрики. Фабрика Тёббенса была одной из самых крупных в гетто; на ней шили мундиры для немецкой армии. Фабричные постройки располагались на ул. Лешно, 74, и в малом гетто на ул. Простой, 74. Во время так называемой акции выселения (лето 1942 г.) на фабрике Тёббинса работало 10 000 человек. Фабрики, которыми владели Фриц Шульц и Карл Георг Шульц («маленький Шульц»), находились неподалеку от улиц Лешно и Новолипье.
[Закрыть].
![](i_018.jpg)
![](i_019.jpg)
![](i_020.jpg)
Уличная торговля
Вы помните 18 января?
Да, хорошо помню.
Расскажите, пожалуйста.
18 января… Расскажу о том, что сама пережила. 18 января я пришла в укрытие, пряталась под чердаком.
Где это было?
Налевки, 47, вход со стороны дома сорок девять. Это были две сквозные подворотни, дома принадлежали одному хозяину. Я бы хотела об этом рассказать, чтобы другие имели понятие, каково жить в так называемом тайнике. Этот тайник устроили под чердаком, в пустовавшей комнате. Вход в нее был через печку: открывалась заслонка, залезали внутрь, a дальше лаз вел в замаскированную комнату. Тогда, 18 января, с нами хотела спрятаться одна женщина с ребенком. Несколько человек ни за что не соглашались ее впустить потому, что ребенок может заплакать… Я так остро не реагировала, потому что мне было уже все равно, я чувствовала себя очень одинокой в этом дворе. Ни одной души на целом свете у меня не осталось, никого, поэтому все было безразлично. А те, кто там был, изо всех сил цеплялись за жизнь, что, собственно говоря, нормально. И она, мать эта, поклялась, что, если ребенок заплачет, она его придушит. Помню, мы слышали немцев, как те ищут. Шли, как всегда, со своими собаками, натасканными на человеческий запах. И тогда все глаза… Комната большая, лежали на полу, вповалку. Зима была, каждый впихнул туда какую-то постель для себя, какое-нибудь одеяло… Она-то, конечно, дала ребенку люминал, чтобы тот не просыпался, но все равно люди боялись. Позднее, когда у меня самой появились дети, я часто со страхом думала: вдруг заплачут. Этот дикий страх преследовал меня все время, пока они были маленькие. А тот ребенок тогда не заплакал. Из-за этой женщины мы на следующий день не хотели возвращаться в этот схрон… Никто не хотел туда идти. На углу Милой и Налевок нашли канализационный люк. Те из нас, кто помоложе, решили: спускаемся в канализацию. Целый день просидели в люке, в сточную воду так и не ступили. Хотя, конечно, немножко вглубь пролезли – в крышке от люка были дырки, через них любой мог внутрь заглянуть. А потом акция закончилась.
Почему вы решили спрятаться 18 января? Откуда вы знали об акции?
Мы быстро узнали. Многих из тех, кто работал в городе, забрали на Умшлаг, когда они выходили на работу. Я знала кое-кого из них, покупала для них товар, рассказывала вам об этом. Помню, что один парень, звали его Изя Френкель, спрыгнул с телеги, которая ехала на Умшлаг, и сбежал. Он мне и рассказал, кого забрали, я знала почти всех этих ребят…
Но вернемся к тому, что было после январской акции, к занятиям в боевых отрядах.
Ну вот, учили нас, как с оружием обращаться, как гранату взрывать. Оружие у нас было никудышнее – польские гранаты, самодельные гранаты, несколько револьверов и коктейли Молотова.
Сколько оружия было в вашей группе, вы не помните?
У каждого, кроме Леи, был револьвер, значит, в нашей группе девять револьверов. У меня был FN-«семерка», бельгийский револьвер, а еще была самодельная граната.
Граната была у каждого?
Да, у каждого
И у Леи?
Кажется, и у Леи тоже. Она была с Адиком, поэтому они решили, что девятый револьвер останется у меня. Тогда мало кто умел обращаться с оружием. У щеточников[89]89
Территория щеточников – большой квартал между улицами Бонифратерской, Францишканской, Валовой и Швентоерской (так называемая стрелка). На фабриках, находившихся в этом квартале, работали щеточники, а также токари по металлу, фрезеровщики и электротехники.
[Закрыть], на территории Марека[90]90
Речь идет о территории, на которой боевыми группами командовал Марек Эдельман.
[Закрыть], был такой Абрам Столяк. Вот он в оружии разбирался. И был Кóза, как его настоящая фамилия, не знаю, так у него вообще был пулемет.
Откуда взялся пулемет?
Кто знает… Может, у немцев отбили во время январской акции, а может, купили у поляков за большие деньги.
После акции вы продолжали общаться с теми, кто работал в городе? На что вы жили?
С той минуты, как я попала в боевую организацию, должна была порвать со всем, что до сих пор делала. Жила вместе с моей группой, но время от времени приходила в наш двор на Налевки, 47, там жила моя подружка по училищу ОРТ. После войны я разыскала ее в Канаде.
Как эту подружку звали?
Эва Альтерман. Она живет в Монреале.
Она тоже участвовала в восстании?
Нет. Она пережила Майданек, потом – Аушвиц, освободили ее во время Тойте марш[91]91
Марш смерти (идиш). В январе 1945 г., незадолго до прихода советских войск, началась эвакуация концентрационных лагерей, находившихся на территории Восточной Европы. Из семисот тысяч узников, которых нацисты погнали в сторону Германии, погибло более 200 000 человек.
[Закрыть]. Ее вытащили из бункера 3 мая, но она уцелела.
Я разыскала ее через наших подруг из Варшавы. Полтора года назад наконец встретились.
Расскажите, пожалуйста, еще немного о жизни в организации.
Наша организация была крепко законспирирована – далеко не все евреи заслуживали доверия. Никто не мог выйти с территории без разрешения, получали так называемые пропуска. Своих денег ни у кого не было, ели все одно и то же – жили мы очень и очень скромно. Хлеб пекари давали нам даром. Мяса никогда не видели. Держаться помогало только одно – желание отомстить. Все хотели дожить до той минуты, когда начнем сражаться, до митат кавод[92]92
Достойная смерть (ивр.).
[Закрыть]. Каждый ждал этого дня. Мы ведь знали, что гетто уничтожат. Это было понятно всем. Каждый день мы ждали, когда наконец начнется восстание. Каждую ночь выставляли посты, наблюдали за территорией из окон – немцы всегда начинали акции под утро. Окружали гетто. Мы знали, откуда они могут появиться – со стороны улицы Заменхофа, от улицы Генсей. Так и было.
Итак, первый день восстания, 19 апреля.
Да, он самый. Мы ведь… У меня сейчас все это перед глазами… Мы спустились вниз, сами-то жили на втором этаже. Заняли пустую квартиру. Там вроде было пять окон, стояли по двое у каждого окна…
Как началось восстание?
Мы увидели, что немцы входят в гетто. Помню, ночью я стояла на посту, заметила: что-то происходит, въезжают машина. А дом еврейской общины тогда был на нашей улице, на углу Заменхофа, и там тоже началось какое-то движение. Интересно, что немцы устраивали все акции как раз в еврейские праздники. Тогда была Пасха.
С другой группой мы перекликались лампочками. Уже не помню, сколько раз нужно было мигнуть. Кое-что я только теперь вспоминаю. О лампочках сколько лет не помнила, а сейчас все такое живое, все возвращается… Под утро, очень рано, они явились с песнями, наглые, уверенные в себе. Мы начали их атаковать. Через минуту комната была красной от огня, на нас щебенка сыпалась. А мы так: швырнем гранату – и под окно. Польские окна довольно высокие, вот мы у стены под окнами и прятались. Вход через ворота во двор забаррикадировали. Договорились: как будем отступать с наших позиций, подожжем баррикады. Мы должны были забросать этот деревянный хлам бутылками с зажигательной смесью. Помню, как сама туда стол тащила… Ворота были закрыты.
То есть при отступлении вы должны были поджечь баррикаду?
Баррикаду построили внутри, перед воротами, а сами ворота закрыли. Одного из нас, Мейлаха Перельмана, назначили… поручили ему поджечь баррикаду. Мы отступили на чердак, на всех чердаках были проделаны проходы в стенках, чтобы можно было переходить из одного дома в другой. Мы все это раньше подготовили. Наши парни с огромным трудом проломили стены – в польских домах они в метр толщиной. Словом, выбрались по чердакам на Милую.
Сколько времени прошло, прежде чем вы начали отступать?
Не помню.
Хотя бы приблизительно. Час? Несколько часов? Отступили под вечер?
Немного, но сколько именно, не знаю. Время в таких ситуациях совсем невозможно определить. Отступали по чердакам, потому что у нас совсем не осталось боеприпасов. Вот это я помню! Как расстреляли все пули, что были в пистолетах, и гранат больше не осталось, так и начали отступать. Уму непостижимо, как немцы на нас перли. А мы – горстка молодежи. У нас ведь оружия вообще не было, а они нас поливали из пулеметов… Нас было тридцать человек. Три группы против целой колонны вояк. В нашей группе и в той, второй, ни-кто не погиб. А вот парня с пулеметом убили… Он был в группе возле Мурановской. Стоял со своим пулеметом на балконе, так они его застрелили, тут же умер. Мы отступили. Немцы к нам не добрались, потому что Мейлах [Перельман] поджег вход. Они могли, конечно, залезть через окна, но это было слишком высоко. Так что мы успели выбраться.
Куда?
На Милую, 29, Милую, 31, Милую, 33… Точнее не вспомню. Помню только, что при отступлении была у нас одна трудность – дома-то разной высоты. Так что мы должны были перепрыгивать, например, с третьего этажа на второй. Пробирались с фасадов, а немцы стояли вдоль всей улицы Милой и начали по нам, прыгавшим, стрелять. Еще помню, что, когда наконец добрались на место, нашли там много бутылок с коктейлем Молотова. Их другая группа приготовила. Ночью вернулись на Заменхофа. Хотели попасть в главный штаб, на Милую, 29, туда, где был Мордехай Анелевич, но они перебрались на Мурановскую, 18…
На Милую, 18.
Да, на Милую, 18. Это был проходной двор со стороны Мурановской, поэтому я ошиблась. Но вход в тот бункер был со стороны Милой. Я пошла в бункер, но Мордехая там не было…
Когда это происходило? На следующий день? Вы только что сказали, что ночью вернулись на Заменхофа.
Да… Это было… На Заменхофа все было разрушено. Мы знали, что на противоположной стороне Заменхофа, на Милой, 29, находится та, вторая, группа. Выбрали меня и еще одного парня, вот мы туда и пошли. Помню, надо было только через дорогу перейти, а как ее перейдешь? Немцы патрулировали эту улицу днем и ночью. Два солдата все время ходили взад-вперед, мы их видели. На улице валялись какие-то обгоревшие обломки, они ведь сразу подожгли дом на Милой, 29.
На следующий день вы все-таки пробрались на Милую?
Не помню, когда это было, то ли на второй, то ли на третий день.
А зачем вас туда послали?
Мы хотели получить указания, что делать дальше. Помню, обмотали обувь тряпками, чтобы нас не услышали. Улицы были совсем пустые, тихие, эхо шагов далеко разносится. Я наступила на какую-то железяку, и она как загремит… Началась стрельба. Всего два немца, а стреляли жутко. Я понеслась… Помню, знала, где там вход [в бун-кер]. Мелах [Перельман] не перешел, ждал, пока немного утихнет. А я уже перебежала и ждала его на другой стороне. Не хотела входить сама, да и боялась, что немцы меня схватят или увидят, куда захожу. Через минуту и Мелаху удалось перейти. Это были какие-то двадцать метров, да какие там двадцать… дорога шириной самое большее метров восемь. А как пришли в бункер на Милой, 29, оказалось, что Мордехая там нет. Мы остались в бункере на ночь.
Мордехай был тогда на Милой, 18?
Да, уже перешел.
А кто оставался на Милой, 29?
Повстанцы, вместе с которыми вела бой наша группа. Это был отряд Павла из ПРП и отряд Берла Бройде из «Дрора». На следующий день пришел Мордехай, и мы получили приказ перейти к партизанской войне. Это означало, что мы должны объединить все наши боеприпасы и выходить двойками.
Что значит «выходить двойками»?
У нас было недостаточно пуль. Мы думали, вдруг еще что-нибудь получим. Но он, Мордехай, объяснил, что, к сожалению, боеприпасов больше не будет. Тогда я ему сказала, что у нас осталось по две пули и несколько бутылок. А Мордехай в ответ: «Немцы жгут сейчас дом за домом, обливают дома керосином и поджигают». Они хотели сжечь гетто дотла, входили на первый этаж и пускали огонь по всему дому. «Двойки, – приказал Мордехай, – прячутся внизу, а как немцы войдут, чтобы поджечь, тут мы их и прикончим». И вот каждый день такая двойка выходила, шла в дом и в тайнике поджидала немцев. А они к такому сюрпризу готовы не были, мы заставали их врасплох, и нам удавалось… Даже приносили немного оружия.
Вы тоже выходили на акцию в такой «двойке»?
Мне только один раз довелось.
Вы помните, где это было?
Да, конечно. Мила, 40? Помню, что это было на четной стороне. Сорок второй дом, сорок четвертый, может быть, сорок шестой.
А саму акцию помните?
Во всех подробностях. Чаще всего немцы входили на лестничную клетку и поджигали нижний этаж. Двери были деревянные, поэтому поджечь ничего не стоило. Все входные двери они обливали керосином. А мы лежали на нижнем этаже и подслушивали.
С кем вы тогда были?
Я была с Майлохом Перельманом. Мы всегда хотели быть вместе. Позже он еще раз пошел на такую акцию и погиб. Меня с ним не было, он пошел с парнем из другой группы. Ну а тогда мы нашли какую-то комнату внизу, втащили туда мебель, чтобы за ней спрятаться. Нам надо было их заметить, как только они войдут на лестничную клетку, не дать им подойти ближе. Комната, в которой их поджидали, находилась аккурат напротив входа. Мы ведь знали, куда немцы пойдут, они обходили строго по порядку, дом за домом. Никаких неожиданностей. Оружия у них не было, в руках – горючий материал… Они позднее уже раскумекали. Так что наши «двойки» могли действовать только поначалу. И мы стреляли. Но одну пулю, последнюю, должны были оставить для себя, если схватят… Чтобы не даться им живыми.
Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?