Текст книги "Избранные. Черная метка. Всё"

Проклятый террорист
Дмитрий Колейчик

Женя не спал всю ночь: нервничал. Страх скорой смерти мешался со страхом облажаться – дело ведь предстояло нешуточное: взорвать бомбу в толпе на центральной площади во время праздничного по случаю Дня города концерта.

Адскую машину – пояс смертника – он изготовил по чертежам из интернета. Схемы и руководства, которые удалось найти в Сети, были неточными – без необходимых технических подробностей, – или вовсе нерабочими. Но смекалка и инженерное образование помогли начинающему террористу из всего интернетовского хлама выделить основное и, кое-что домыслив, соорудить нормальный пояс смертника, который он начинил болтами и подшипниками в качестве поражающих элементов.

Женя рассчитал, что эффективный радиус взрыва едва ли превысит двадцать метров, но он и не гнался за количеством жертв. Ведь смысл не в том. Главное – в поступке, в последующем аффекте общества – как они все всплывут животами кверху, словно оглушённые рыбы, а власти, конечно же, используют момент, чтобы усилить контроль и ограничить и без того скудные свободы граждан. Это было чистой воды издевательство над обывателями и миром. Злая и мазохистская шутка – как пукнуть в застрявшем лифте. Другого смысла в терактах не бывает.

Ему всегда казалось странным, что людей так пугает террористическая угроза, но не пугают, например, случаи ДТП, бытового насилия, или каждодневных гоп-стопов – когда хотят отнять пачку сигарет и телефон, но в запале или от волнения убивают насмерть. Так умер его брат – тому продавили грудную клетку ногами и разбили голову обрезком металлической трубы. Ну или взять хотя бы суициды… Ведь всех этих обыденных смертей по каждому пункту во много раз больше, чем совокупное число жертв терактов! Почему не объявить терроризм чем-то вроде стихии, которая нет-нет, да и грянет, и тут уж ничего не поделаешь? Никто же не жалуется на ураганы и землетрясения, или на эпидемии… Терроризм – просто шоу. За счёт того и жив – что удар на копейку, а размах… всем поживиться хватает.

Поэтому количество жертв неважно. Имела значение только собственная смерть. Хороший теракт должен унести и исполнителя, в этом Женя был уверен. Собственной гибелью он обесценит все прочие случайные смерти. Все эти люди ничего не значат, и поэтому немного потеряют, если умрут, но его собственная жизнь важна – как плата за высказывание. Это в чём-то художественная акция, нервная, навзрыд… И даже слово «навзрыд» звучит как «на взрыв».

Он не смог бы внятно и логично объяснить, зачем ему это нужно. Просто всё вокруг казалось отвратительным и фальшивым. То, что его радовало или вдохновляло раньше, в одночасье протухло. Ни в чём он не находил света, всё вокруг – только притворство, ложь и игра на публику. Любимая музыка, фильмы, книги, то, что из них почерпнул и за что держался, – за всем этим уселась, нисколько не таясь, жирная жаба и нагло ухмылялась. Всё оказалось понарошку. И только те немногие, кто разыгрывали для всех эту комедию, – для всех понарошку, но всерьёз для себя – за большие деньги, – вот они играли с азартом и на выигрыш. Большинство же просто следовали устоявшимся моделям поведения, то есть – обезьянничали. Настоящей оставалась только смерть. Его – добровольная – смерть.

Перед тем, как в последний раз выйти из квартиры, он придушил кошку. Кормить её будет некому, а на улице она если и выживет, то жизнь её станет горька, так уж лучше не допустить этого, – так он решил.

В одиннадцать утра третьего июля было жарко. Он пошёл на площадь пешком, в метро спускаться не стал. От дома до площади, обычно, можно дойти минут за сорок, но в этот раз время и пространство словно растянулись. Он вспомнил, как в студенческие годы на летней практике покурил конопли в обеденный перерыв, а когда возвращался на работу, очень долго преодолевал путь до калитки, за которой находился заводской корпус. Он шёл тогда по выпуклой, как линза, асфальтовой дорожке и видел калитку впереди на расстоянии не более пятидесяти шагов, но всё шагал и шагал, казалось, целую вечность, а калитка не приближалась. В этот раз с ним происходило что-то похожее, только уже безо всяких наркотиков.

Когда он добрался до площади, была половина первого, народ уже кучно собрался смотреть праздничный концерт после парада военной и бытовой техники. По периметру стояли лавки со всевозможной едой, сладостями, разливным квасом и пивом. Изрядно вспотев в застёгнутой на молнию куртке, которая прикрывала адскую машинку на животе, террорист решил перевести дух.

Взяв кружку ледяного пряного квасу, он подошёл к деревянной стойке под навесом и тяжело облокотился на неё грудью. Под курткой щёлкнуло, и он понял, что случайно привёл в действие бомбу.

Но ничего не случилось…

Поверх одежды он нащупал кнопку: да, она оказалась утоплена, должен был последовать взрыв. Но его не было. Он отставил квас и запустил руки в карманы куртки – через подкладку стал ощупывать блоки механизма, – казалось, всё в порядке. В чём же дело? Не думая уже об осторожности, он расстегнул куртку и осмотрел пояс целиком, проверил соединения проводов и детонаторы. Бомба должна была взорваться! Но взрыва не произошло…

Люди вокруг, словно, не замечали его и пялились на дешёвые выкрутасы на сцене. Кругом ходили полицейские по три, а то и по пять человек, и те не обращали на него никакого внимания! Где-то час он простоял возле стойки как в ступоре, попивал квас мелкими глоточками и машинально ощупывал, бесполезно проверял и перепроверял взрывной механизм. Со своей бомбой он был на виду, но террориста игнорировали, как невидимку.

Потом ему это надоело. Он стал расхаживать вдоль площади, пробирался в толпу, грубо расталкивая людей, и даже забирался на сцену, всячески привлекая внимание, но окружающие не реагировали.

Когда он совсем приуныл и обессилел на жаре, к нему явился ангел и сказал: «Евгений, мы просто хотели убедиться, что ты всё точно решил. Сейчас можешь нажать кнопку, и всё сработает». Но террорист уже слишком пал духом и не мог. Он только спросил: «Кто?» – и не услышал ответа.

Он нашёл кусок картона и написал на нём маркером: «Кто хочет? Жмите! Бесплатно!». Повесил картонку на шею над кнопкой взрыва, и – вот он ходит с тех пор по городу, воет с тоски.

Люди проходят мимо, погружённые в свои проблемы, и не замечают его.

А те, кто замечают – «Кто хочет? Жмите! Бесплатно!», – они смеются, фотографируют и не нажимают. Они считают, это перфоманс.

И все живы. И он тоже, как назло. И даже не стареет с годами.

Чума, в мясо, жесть
Дмитрий Колейчик

– У меня с головой всё в порядке, и нечего так смотреть, – говорю я врачу. Он с ужасом взирает на меня.

– Можете не сомневаться, доктор, я с головой дружу, – продолжаю я, а врач с раскрытым ртом держится за сердце.

– Я её с утра умыл, побрил, причесал, сигарету в зубы вставил и усадил перед телевизором. А сам – к вам.

Врач нервно насыпает в ладонь каких-то пилюлек из разных баночек и глотает так, без воды. «Псих какой-то, – думаю я, – и наркоман». Но вида не показываю. Желудок с утра сводило, и всё в нём бурлило. «От этого, – думаю, – может, я говорю невнятно». Напрягаю мышцы живота, стараюсь произносить чётко, по слогам:

– Меня зовут А-лек. Алек я, комик-чре-во-ве-ща-тель, помните? Вам, кажется, не понравилось моё выступление на стэндапе в «Тыквах». Вы напились тогда, прервали меня, обозвали шизофреником и пригласили зайти к вам на приём. Сказали, что поставите мне диагноз. А потом соскочили до завершения программы. Жаль, вы пропустили финал… А в финале – самый изюм! Ну да ладно… Вот, я к вам пришёл. Ставьте диагноз. Мне, и правда, что-то не по себе последнее время.

Врач заорал. Не помогли таблетки.

– Не нравитесь вы мне, доктор. Нервный вы какой-то, – прямо заявил я этому типу. Причин быть вежливым я не видел.

На его ор прибежали санитары. После секундного замешательства они стали его крутить и куда-то уволокли.

Меня никто не заметил, я вышел из больницы.

* * *

Вечер. Все отдыхают, а мне предстоит работать. Обычное дело.

В клубе шумно, публика уже поддавшая – гогочут и ждут продолжения шоу. Окей, будет им шоу.

Беру голову – слегка подкрашенную и напомаженную. Глаза пустые – от этих сериалов и дурацких передач. Совсем опустилась голова. Хоть бы смотрела какие научно-популярные фильмы и думала иногда. А то вовсе думать забросила.

Ну и чего мне с ней таскаться? Только на шоу её и беру, а так пусть лучше дома сидит, в телик пялится – целее будет… Не плюйся только – шапку куплю!

Остались одни животные интересы – от слова «живот». Вот я животом и живу – соображаю, говорю, работаю. Принимаю решения. Живот – всему теперь голова, – такой принцип.

Ну а что? Если голове нечего предложить? Пустая она, как кукла чревовещателя. Одна лишь видимость – рот открывает, когда руку внутрь засунешь. Иллюзия.

Моя голова, правда, ещё и курит. Её нужно стричь, брить… В общем, некоторых расходов она требует. Но мне не жалко, всё ж моя голова, не чужая. Я её не обижаю, забочусь. Даже, наверно, люблю как-то сентиментально. Вот, недавно шапку купил…

А содержать её мне не слишком обременительно, я хорошо получаю. Хорошие деньги пошли, когда животом кумекать начал. Да и не сказать, чтоб от головы совсем никакой пользы, она – неплохое дополнение к шоу, удачный штрих. Оригинальная подача.

Я её так и использую – как куклу. А сам я – реально чревовещатель, этим и зарабатываю. Только руку я в голову не засовываю, понятное дело, – там же ещё всякая фигня внутри, вроде ожиревших слипшихся мозгов… Держу голову на ладони и пощипываю за нервные окончания на шейном срезе, чтоб она рот вовремя открывала и мимику правильную показывала.

Зрителям нравится: ого! га-га! ужас-ужас! зашибись! круто! скажи ещё что-нибудь!

Они не догоняют, что я не шучу и не дурю их, – моя голова настоящая.

* * *

…ого! га-га! скажи ещё что-нибудь!

Щаз-зз скажу…

– Ну что, привет, безголовые! Отличный безбашенный вечерок, да? Говорят, налево пойдёшь – коня потеряешь. Направо пойдёшь – голову сложишь. Угадайте, куда пошёл я?

Голова хлопает ртом, как дура… Дальше я отпускаю ещё пару идиотских шуточек, про потерю головы от баб, ипотеки, на работе и корпоративе. Все ржут. Потом длинный блок про секс. Как можно использовать голову, чтобы удовлетворить девушку, пока тело занято другой? Не знаете? Послушайте нас и узнаете! Иногда, если публика совсем деревянная, я шучу про приключения головы в тюремном душе. Такое заставляет ржать даже самых твердолобых зомби, словно все как один бывали в тюрьме. Заканчиваю шуточкой про дерьмо внутри головы и способы испражнения, это вызывает полный восторг.

В конце шоу я бросаю её в толпу, как шар для кегельбана (или боулинга, кому что нравится). В такие моменты её глаза блестят жадно и осмысленно. Она кусает всех за ноги, перекусывая сухожилия, – все валятся на пол и вопят, а она катается по этому месиву и рвёт-рвёт его зубами, превращая в окончательный фарш, – всклоченная, безумная. На баре объявляют, что всем проставят бухла за неудобства.

Это очень удобный маркетинговый ход – ведь все уже мёртвые, много не выпьют, а комплименты от заведения хорошо работают на имидж.

Администратор заведения уже спешит сделать фоточки, чтобы поместить их в соцсетях под тегами #чума #в_мясо #жесть. Народ любит «в мясо», особенно по пятницам. Клиент так и прёт.

* * *

Я грустный и неумелый клоун: я не шучу и не дурю их.

Вот, я наставил на свою голову пистолет. И кого я пытаюсь убить?

Голова смеётся и говорит:

– Это же смешно! Пойдём лучше работать, и ты мне шапку купишь!

Губы ей обжигает истлевшая до фильтра сигарета. Я заботливо убираю окурок.

Сокрытое в листве
Андрей Миллер

Чёрный был очень зол. И трудно сказать, куда в большей степени направлялась его ярость: на врага, на собственный полуподавленный страх перед ним, или же на друзей – которых, в отличие от Чёрного, ужас полностью лишил присутствия воинского духа. Жалкое зрелище, право слово!

– Выходит, мы только на это способны? Прятаться? Каждый раз дрожать в тёмном углу, молясь, чтобы всё поскорее закончилось?

Рыжий выразил свой ответ без единого звука: лишь презрительно повёл головой. А вот Белый молчать не стал.

– И что же ты предлагаешь, позволь полюбопытствовать? Что мы, по-твоему, должны делать?

– Сражаться, конечно же. Избежать позора нетрудно.

– Ну-ну. Если надоело жить, то валяй: иди туда, и дерись. Но без меня! А когда Оно тебя сожрёт, то клянусь: я буду смотреть на это из-за угла, и смеяться!

Прозвища Чёрный, Белый и Рыжий они дали друг другу сами: естественно, клички обрисовывали внешность. Других соплеменников, оборванных и одичалых, друзья видели очень редко. Лишь издалека, бродящими где-то снаружи большого дома, ставшего привычным укрытием.

А потому и какие-то имена, вместо привычных кличек, не имели значения. И уж тем паче, трое друзей презирали имена, которыми окрестили их Эти.

– Я давно убедился, что Эти сами по себе ничего не стоят. – заявил Белый. – Иначе не пытались бы нас задобрить, не предлагали бы пищу. Ими легко помыкать, это разумный компромисс. Становятся смелыми, только когда приходит Оно – а в остальное время мы здесь хозяева. Меня это устраивает.

– Ну, конечно… тебе довольно крыши над головой, да возможности брать у них пищу без лишнего риска. Ты убеждаешь себя, что стал хозяином – но Оно каждый раз ставит нас на место. Это ли не путь, ведущий к жалкой смерти?

Не так уж часто показывалось в их надёжном прибежище Оно – жуткий союзник вполне безобидных Этих. Редко, но зато с завидной регулярностью. Белый был прав: Эти сами по себе не представляли никакой угрозы. Старались быть друзьями. Эти – большие и сильные, но у них нет ни когтистых лап, ни клыков – как у чудовищ, что рыщут снаружи.

Совсем другое дело – Оно. Омерзительный монстр, несравнимый с чем-либо другим, встреченным друзьями на их веку. Вытянутое овальное тело, похожее на огромного паука, рано или поздно выползало из своей тёмной обители: медленно и уверенно, ведомое кем-то из Этих. Вытягивало гибкую шею, вдесятеро превышающую длину туши, венчающуюся широкой отвратительной пастью. Но кошмарная внешность – ещё полбеды.

Куда хуже был его рёв. Врываясь в обиталище троицы, Оно издавало оглушающие звуки, от которых дрожь пробегала по конечностям, и кровь стыла в жилах. Да, Чёрный не стеснялся признать: он тоже испытывал страх. Но всегда умел бороться со страхом, ежедневно созерцая неизбежность смерти.

– Здесь нас не достать. – Рыжий всё-таки заговорил. – Укрытие проверенное. Сюда Оно не заглядывает. Я даже не уверен, что Оно ищет именно нас. По-моему, Эти просто его кормят… Если сидеть тихо, то Оно насытится, не причинив нам вреда. И всё снова будет хорошо…

– Значит, Оно забирает нашу пищу. Недопустимо! Я никогда не давал Этим спуску. И не собираюсь.

Один и тот же разговор повторялся каждый раз. Белый и Рыжий не искали новых оправданий своей унизительной привычке прятаться от монстра. Чёрный помнил: его друзья не всегда были такими. Когда-то они решительно давали бой любому, и никому не уступали своего. А теперь… размякли от спокойной жизни. Приучились смиряться. Сбились с пути воина.

– Довольно. – прошипел Чёрный. – Я выхожу, и будь что будет. Можете идти за мной, а можете оставаться здесь. Мне всё равно.

– Не стану по тебе плакать. – Белый улёгся на пол, равнодушно отвернувшись к стене.

Чёрный не оглянулся: выбирался ли Рыжий через узкий лаз вслед за ним, или нет… какая разница? Исполнись решимости и действуй, иных ориентиров отец Чёрному не внушил. Настоящий воин не думает о победе и поражении: лишь бесстрашно бросается навстречу неизбежной смерти.

Он выбрался в узкий коридор. Хотя перемешалось Оно медленно, но проворство его гибкой шеи было завидным: так что ограниченное пространство – хоть какое-то уравнивание шансов. В непростой прежней жизни нажив большой опыт охоты, Чёрный превосходно понимал: слабое место чудовища – именно шея. Очевидно, что она мягкая, тогда как тело и голова покрыты плотной оболочкой, напоминающей хитин. Бить следует именно в шею. Одним ударом наповал.

Рёв приближался: судя по звуку, Оно вот-вот должно было показаться из-за угла. Чёрный затаился, рассчитав дистанцию, которую сумел бы преодолеть одним рывком. Наверняка Оно подслеповато, и не заметит охотника в тени. А едва пасть, просунувшись в коридор, повернётся в другую сторону – нужно атаковать.

Возможно, монстра не получится убить. Но хотя бы показать ему, чего Чёрный стоит – наверняка. Если противники одинаково сильны и решительны, то исход поединка решают сила духа и судьба.

Бой уже был близок. Чёрный сжался пружиной, и обрёл внутренне спокойствие. Он вспомнил своего отца, давно погибшего в неравной схватке. Наверняка, откуда-то с Той Стороны, отец сейчас одобрительно улыбался.

* * *

– Твою мать! Брысь!!!

Яша, историк-японист, был очень интеллигентным человеком – и даже такое выражение позволял себе редко.

Но внезапно выскочивший из-за угла кот, со злобным шипением вцепившийся в шланг пылесоса, напугал его не на шутку. Яша едва стряхнул эту маленькую чёрную бестию, немедленно устремившуюся прочь. Из всех трёх домашних питомцев – чёрного, рыжего и белого, лишь один до сих пор сохранил злобный уличный нрав.

– Что, опять Дзёте? – послышался из гостиной ровный женский голос. – А я тебе говорила: надо дать коту нормальное имя. Носишься со своими самураями… чего ж ты ожидал?

Крупный и мелкий скот
Михаил Гречанников

– Добрый вечер, братья и сёстры, – начал Верховный Жрец. – Собрание от пятого июня две тысячи шестьдесят четвёртого года объявляю открытым.

Толпящиеся вокруг люди в мантиях с капюшонами забурчали что-то в приветствие.

– Не буду тянуть, – продолжал Верховный Жрец. – Сегодня, как вы все помните, мы совершим жертвоприношение Владыке Тьмы. И в качестве жертвы у нас…

Он отвернулся к шкафу у стены, а когда повернулся обратно, у него в руках был лоток с хомячком.

– …Эта тварь! Она будет принесена в жертву Владыке! – драматично объявил Верховный Жрец. – Так, где наш стол? Сестра Анна?

– В кладовке остался…

– Так принесите! Брат Антон, брат Виктор – несите столик.

– А он какой? – спросил один из мужчин в мантиях.

– Белый такой. Стальной, покрыт эмалью. Он, кажется, за креслом с ремнями…

– За тем креслом, которое в коричневых пятнах?

– Да, да, за ним. Идите же.

Когда столик был водворён в центр комнаты, Верховный Жрец опустил на него лоток с хомячком и достал из складок своей мантии ритуальный кинжал.

– Держи, сестра Ольга. Тебе я доверяю эту честь!

Женщина из толпы затравленно глянула на остальных и нерешительно взяла кинжал.

– О, Владыка! – продолжил Верховный Жрец. – Прими эту жертву в знак верности и покорности тебе! Да насытит тебя его кровь!

Сестра Ольга медленно подняла кинжал над хомячком. Лезвие ощутимо подрагивало.

– Давай же, сестра! – гремел Верховный Жрец. – Во имя Владыки!..

Кинжал со звоном упал на каменные плиты пола. Жрец удивлённо посмотрел на сестру Ольгу, которая склонилась над хомячком, всхлипывая.

– Не убивайте его!

– Сестра Ольга! – Верховный Жрец аж покраснел от злости. – Сделай то, что должна!

– Не могу, о Великий! Он же… Он же… Посмотрите на него! Такой невинный… Жуёт себе…

Верховный Жрец посмотрел на хомячка. Тот ел.

– Ну вот опять… Так, кто ещё против жертвоприношения хомяка?

В толпе что-то забормотали.

– Нехорошо как-то… Животное-то убивать… Жалко скотину… Ладно бы крыса, а то – хомячок… – слышались приглушённые голоса.

– Нехорошо? Это почему же?

– Так ведь тоже божья тварь, за что убивать-то?..

– Чья-чья тварь? – прищурился Верховный Жрец, вперившись взглядом в одну из фигур.

Фигура нервно завозилась, но ответила:

– То есть… Создание Владыки Тьмы, я это хотел сказать…

– Можно, я заберу хомячка? – с надеждой в голосе спросила сестра Ольга.

– Забирай. А, да чтоб вас всех! – Верховный Жрец подобрал кинжал и швырнул его на полку шкафа. – Сколько можно? Приносить в жертву козлов мы не хотим, жалко нам козликов… Коровы у вас сразу отпали, другой крупный скот тоже. На кошек и собак у вас рука не поднимается. Да о чём я вообще? В прошлый раз брат Сергей не смог зарезать курицу!

Брат Сергей виновато глянул на Верховного Жреца из-под капюшона и снова опустил взгляд.

– Теперь вот и хомяк – чья-то там тварь. Вроде бы мелкая скотинка, но нет! Кого же приносить нам в жертву? Мух и тараканов? Владыке Тьмы нужна кровь!

Верховный Жрец обвёл всех суровым взглядом.

– Зачем вы вообще сюда припёрлись? Никто же не заставлял вас вступать в нашу церковь! В контракте чётко была прописана обязанность совершать жертвоприношения! Вот ты, брат Василий. – Он ткнул пальцем в одну из фигур. – Зачем ты здесь?

– Дык… Это… Мы же по закону обязаны какую-то религию иметь…

– А почему эта религия? Почему церковь Владыки?

– Ну… Тут это… Самое дешёвое членство и самые низкие пожертвования…

Жрец застонал и повернулся к раковине.

– Всё, я умываю руки. С такой паствой – ни во тьму, ни к свету. Я умываю ру… Не умываю? Где вода, чёрт возьми?

Жрец принялся махать руками перед ржавым краном на фотоэлементах.

– Всё ещё нет воды? Там же с утра сантехник возится!

– Да не вожусь я с утра, – послышался голос из угла.

– Вы здесь? – Жрец посмотрел на усатого мужчину с пропитым лицом, сидящего на стуле у стены и лениво листающего эротический журнал. – Почему Вы не внизу? Почему не чините трубы?

– Я давно уже пришёл. – Сантехник потянулся и зевнул. – Не хотел прерывать вашего весёлого сборища.

– Почему. Нет. Воды?

– Ну… как сказать? – Сантехник отложил журнал и хитро глянул на Верховного Жреца. – В лимит вашей страховки ремонт никак не укладывается. Трубы прогнили… Вентили не работают… Оборудование старое, запчасти такие сейчас найти трудно… В общем, доплатить бы надо.

– Доплатить, – процедил сквозь зубы Верховный Жрец. – Опять. Вы в тот раз за починку унитаза взяли столько, что легче было новый купить.

– Пффф. Ваше право, уважаемый. Не хотите – делайте всё сами, а я пошёл.

Сантехник встал и неспешно направился к выходу.

– Постойте… – Верховный Жрец вздохнул. – Ладно…

Повернувшись к пастве, он хотел что-то сказать, но услышал, как люди переговариваются, кивая в сторону сантехника.

– Да… Та ещё скотина…

«Это точно, скотина», – подумал Верховный Жрец… И тут его осенило.

– Брат Антон, брат Виктор, – сказал он, – отнесите столик обратно. И принесите то кресло, которое стояло рядом.

– То, что в пятнах?

– Да.

– Коричневых таких, как ржавчина?

– Да, да, его… А Вы, уважаемый работник, проходите, присаживайтесь. Сейчас обсудим, сколько нужно доплатить. Мы же с вами цивилизованные люди, не варвары, всё можем решить за беседой. Вон и кресло вам несут.

– Ну вот, другой разговор… – Сантехник самодовольно усмехнулся в усы.

– Конечно, конечно… Садитесь. Удобно?

– Да ничего, только ремешки мешают…

– Мешают? А мы их вот так аккуратненько пристегнём. И вот здесь тоже. И здесь. Как вам?

– Туговато чё-то… Рукой не шевельнуть…

– Это ничего, это так и должно быть. Сестра Анна, подайте мне нож, вон он валяется.

В тот вечер все ушли довольными. Больше прочих довольны были Верховный Жрец и сестра Ольга с выжившим хомячком.

Хомяку, впрочем, было всё равно. Он ел.