Текст книги "Избранные. Черная метка. Всё"

Бабушка
Дарья Рубцова

Бабушка пропала в пятницу.

Пошла за продуктами и не вернулась.

Дело было вечером, родители уехали на дачу, и Катя с Данилом оставались дома одни. Поэтому идея бабушки уйти куда-то на ночь глядя показалась им ничуть не странной и даже отличной. Да, бабуля, иди. Погуляй, подыши свежим воздухом.

Но когда Данил начал собираться домой, Катя забеспокоилась.

– Слушай, а бабушка ведь… так и не возвращалась.

– Внизу небось сидит. – Данил смущенно пожал плечами. – Вместе с той пучеглазой, которая на меня сегодня таращилась. Тактичная у тебя бабушка, цени.

Катя кивнула. Она ценила, правда. Бедная бабушка мёрзла на скамейке, терпеливо выслушивая от соседок: кто ворюга, а кто порядочный, но пьющий; обреченно кивала и морщилась от отвращения – всё только для того, чтобы внучка могла побыть наедине со своим парнем. Ну кто из бабушек на такое способен? Уж точно не «пучеглазая» злая цыганка, всегда провожавшая Данила пристальным взглядом. И не сморщенная карга с «шарпейными» морщинами: «Девушка-а-а, дверью не хлопайти-и!»

Нет, бабушка им досталась хорошая. Но…

Разве кто-нибудь хоть раз поблагодарил её? «Бабуль, отойди», «Бабуль, потише». «Не мешай, потом расскажу» – вот и всё, что она слышала от них в последнее время. Им следует быть поласковей. Кате уж точно следует.

Они спустились вниз, Данил придержал тяжёлую дверь и демонстративно поклонился цыганке, таращившейся на него из темноты.

– А Наталья Михайловна разве не с вами?

– Как ушла, так и не возвращалась! – возвестила цыганка и поправила накинутый на плечи плед.

Порыв ветра приподнял её седую шевелюру, тени метнулись по лицу, превращая его в злую маску. Катя испуганно захлопала глазами.

– Как же так… Дань, ты иди, а я искать пойду…

– Я с тобой.

Поиски ни к чему не привели. В конце концов, Данил уехал домой, пообещав вернуться завтра, родителям решено было пока не сообщать. А ближе к утру, перед самым рассветом, бабушка объявилась.

Катя не слышала, как она вошла. Ей показалось, что даже дверь не хлопала – просто что-то мелькнуло в окне, и вот уже бабуля сидит напротив неё за столом, смотрит скорбными глазами.

– Я… наверное, задремала… – Катя коснулась рукой чашки, и поняла, что чай давно остыл.

Да, точно, она задремала, поэтому и не услышала шагов.

Бабушка молчала, кутая горло тёплым зимним шарфом. Беззвучно шевелила губами, неестественно алыми на фоне пергаментно-белой кожи.

– Вот, как оно бывает, – проскрипела она наконец, и, протянув морщинистую руку, щелкнула выключателем. Кухня погрузилась в сумерки. – Я не хотела, внученька. Я не хотела. Но теперь что уж… прости.

Катя кивнула.

– Да я не ругаюсь, просто скажи, что случилось-то. И зачем ты свет погасила? Давай чай попьём, поговорим нормально. А то уснём сейчас в темноте…

Она хотела было включить свет, но бабушка поймала её руку, вцепилась в запястье цепкими ледяными пальцами.

– Не надо света! И так уже почти рассвет! Я должна успеть… хоть объяснить тебе! Чтобы ты поняла, простила… – Говоря это, она медленно тянула Катю к себе, заставляя приподняться со стула.

– Да что рассказать?

Бабушка обреченно вздохнула.

– А ты наклонись ближе. На ушко скажу.

На мгновение она ослабила хватку, и Кате удалось выдернуть руку. Девушка вскочила. Чувство облегчения сменилось новым приступом тревоги.

– Никаких ушек! – отрезала она и сложила руки на груди. – Включаем свет, завариваем чай, говорим обо всём подробно!

– Вот ты, Катя. Какая, – проскрипела бабушка и покачала головой, – всегда была упрямая. А сейчас и вовсе!

Она тоже поднялась, двинулась к Кате мягким танцующим шагом. Катя попятилась, сама не понимая, почему, и встала так, чтобы стол оказался между ними. Теперь она не могла дотянуться до выключателя, но синий свет из окна намекал, что рассвет близко.

– Бабуль, мы тебя очень любим и ценим. Но сегодня полночи с Данилом бегали… Где ты была?

– В магазине, – бабушка сделала пару быстрых шаркающих шагов, стремясь поймать Катю, но та так же быстро перебежала вокруг стола – Сначала в магазине. Но он закрылся. А вам же нужно поговорить, – шарк, шарк, – поцеловаться с Данечкой. Я и пошла на скамейки. Но на нашей скамейке, – шарк, – «эта» сидит, – шарк, шарк, – и я тогда к соседнему дому… А там он.

Она замолчала и остановилась, опираясь на стол. Упоминание загадочного «его» отчего-то вызвало у Кати смутный страх. Она почувствовала, как что-то холодное и скользкое зашевелилось в животе, сердце лихорадочно застучало.

– Кто он? Бабуль… ты пугаешь.

– Он! – Бабушка вдруг прыгнула вперёд и схватила не успевшую отпрянуть Катю за рукав. Катя рванулась, раздался треск разрываемой ткани, но бабушка уже была рядом. – Сказал Андреем зовут, Андрей Михалычем, сказал, давно за мной наблюдает, из окна на меня смотрит каждый день, но днём не мог, только ночью… он только вечером из дома выходит! – глаза её расширились, бледное лицо исказилось мучительной гримасой.

Катя слабо трепыхалась, пытаясь высвободиться, к сердцу подкатывал иррациональный страх. Звонок в дверь показался ей музыкой.

– Открыть! Надо открыть дверь! – Она вывернулась из бабушкиных объятий, бегом бросилась к двери.

Распахнула её рывком.

И нос к носу столкнулась с высоким, закутанным в чёрное стариком.

– Андрей Михайлович! – Старик протянул руку с длинными растопыренными пальцами. – К вашим услугам, барышня. Разрешите… войти?

– Входите, но… – Тут Катя запнулась. – Нет! Не разрешаю!

Но старик быстро переступил порог, а сзади уже напирала бабушка.

– Это он, – прошептала она и тихо засмеялась. – Андрей, я так и не успела ей сказать…

– Не проблема. – Старик усмехнулся. – Сейчас во всём разберемся. Барышня, не заварить ли нам чаю?

– Ну уж нет! – Катя хотела сказать это уверенным тоном, но голос плохо её слушался. – Никаких чаёв. Или вы мне сейчас всё рассказываете или… попрошу вас убраться!

Старик пожал плечами.

– Хорошо. Дело в том, что ваша бабушка и я… собираемся жить вместе. Не удивляйтесь! Да, мы познакомились только сегодня, но я давно за ней наблюдаю. Смотрю из окна. Моему организму вреден солнечный свет, поэтому я не выхожу на улицу днём. Только вечером. И вот я бродил вечерами вокруг скамейки, где они обычно восседают, но стеснительность всё время мешала мне подойти. Там ведь эти барышни… такие странные, особенно одна, с глазами навыкате… Так вот. Сегодня мы, наконец, познакомились. Проговорили всю ночь. И приняли решение, Наталья переезжает ко мне. У меня отдельная квартира, а у вас ведь – всего две комнаты на четверых?

Катя прислонилась к стене. Потом медленно опустилась на стульчик.

– Прости, Катенька. – бабушка виновато опустила голову. – Я говорила с ним, и потерялась совсем, забыла о времени. Как молодуха какая-то… Хочу переехать, да. Стыдно! Ну а что ж?..

Они говорили, перебивая друг друга, молодея на глазах, а Катя молчала, глядя, как наливается белизной свет. И кивала. И кивала.

Как же всё просто объяснилось. Как же просто и хорошо! Она засмеялась от облегчения и вытерла выступившие на глазах слёзы. Ну, бабушка, даёт!

И только на самом дне сознания крутился на бесконечном повторе вопрос: а что значит «организму вреден солнечный свет»?

Несгоревший
Алексей Кузьмин

Один знакомый – Николаем зовут – устроился, по молодости ещё, на работу в крематорий. Надо было ему гробы, как только их из зала прощания спустят, с лифта принять, на кар поперек погрузить и через дугообразный полумрачный тоннель, длиной метров семьдесят, ехать к печам.

И вот настала его первая смена. Загрузился он и поехал. Едет гробами вперед. Так уж был этот кар устроен, что на нем и задом наперед можно было ездить. И вот уже Коля почти до печей доехал, как вдруг видит, идет кто-то навстречу неровной походкой, левой стены держится. В черном костюме с обгоревшим рукавом, волосы почти все сгорели, лицо в саже, глаз опух.

Колян и так был в напряжении: все вокруг незнакомое и смертью пахнет, а увидев этого мужика, он вообще разволновался. Кар не слушается, виляет. А мужик обгоревший как застонет: «Где здесь выход!» Коля с кара спрыгнул, споткнулся, упал и пополз к противоположной стене. Кар – влево. Уперся передним гробом в стену, тот наехал на второй, хрустнул и соскользнул с платформы. От удара треснувшая крышка развалилась, и из гроба показался покойник. Коляна от страха стошнило. Он посмотрел туда, откуда падал свет, и разглядел только голые ноги идущего в его сторону человека, и услышал раскатистый, усиленный эхом, голос: «Вернись, несгоревший! Выхода нет!» Тут Колян отключился.

Пришел он в себя в скорой. Рядом сидел Егор, печник, и рассказывал: «В кабаке неподалеку пожар был под утро. Мужик, бухой крепко, еле выбрался и бежать, куда глаза глядят. Через поле и к нам. Как внутрь попал, не помнит. Упал за печами. Он как вышел, я сразу понял, что не наш клиент, но обосцался еще раньше. Ну, дал ему в бубен. А он все причитал: „Я не сгорел! Не сгорел!“ Пока я штаны снимал, он ушел. Я ему кричу: „Вернись, несгоревший, там выхода нет!“ Пошел за ним, а там ты в блевотине, и бабка из разбитого чемодана торчит». В тот же день Николай уволился. Теперь же, если речь заходит про смерть и про всё такое, он говорит: «Я в свое время в крематории работал. Но ушел… Не моё это».

Иногда они побеждают
Рената Роз

Я не вспоминал о нем с самого детства: пожалуй, лет двадцать, а то и больше. Но увидев фотографию в газете, я сразу узнал этого полноватого человечка с добродушным лицом и лысиной на макушке. Странно, но доктор нисколько не изменился. То ли фото было старым, то ли такие, как он, не меняются.

Воспоминания ударили меня под дых, оглушили, обрушились шквалом ясных и четких образов, которые все эти годы словно бы ждали, затаившись, придавленные тяжелой каменной плитой, и вдруг разом вырвались на волю.

Это случилось, когда мне было десять лет. Мама давно грозилась отвести меня к мозгоправу. Ее терпение лопнуло после разговора с директором школы. Не знаю, что он ей наговорил, но мама вернулась с заплаканными глазами и подозрительно спокойным голосом объявила, что завтра мы идем к доктору. К какому именно – не пояснила, но я и так догадался.

На следующий день мы очутились в кабинете у мозгоправа. Первым делом я приметил кушетку. Она мне сразу не понравилась. Я решил, что не дамся, пусть только попробуют меня уложить: буду сопротивляться до последнего, кричать и царапаться, если придется. Мама, словно прочитав мои мысли, до боли сжала мой локоть.

Однако, никто не собирался укладывать меня на кушетку. Доктор пожал руку маме, а затем мне, и предложил нам присесть. Мама дрожащим голосом принялась перечислять мои выходки. Доктор минут десять терпеливо слушал, прежде чем прервать поток маминых излияний.

– Позвольте нам с вашим сыном поговорить с глазу на глаз. По-мужски, так сказать.

Он подмигнул мне и произнес шутливым тоном:

– Ох уж эти женщины… Вечно они делают из мухи слона.

Когда дверь за мамой закрылась и мы остались наедине, он откинулся на спинку сиденья, сложил пухлые руки на коленях и направил на меня проницательный взгляд.

– Итак, молодой человек, попробуем разобраться, как все было на самом деле. Зачем ты обрызгал водой учительницу математики? Для такого поступка у тебя наверняка была серьезная причина. Не хочешь мне об этом рассказать?

Я опустил голову. Вряд ли стоило говорить психиатру, почему на самом деле я это сделал. Я едва сдержал ухмылку, впомнив, как зашипела училка: точно ошпаренная кошка. На нее попала всего пара капель, а шуму было, будто ее облили не святой водой, а серной кислотой.

– Правда ли, что в подвале живет безглазый призрак? А в сливном отверстии в ванной сидит тварь с длинными пальцами?

Я по-прежнему молчал, потупив взгляд.

– Ну хорошо. Может, тогда расскажешь, почему ты испугался продавца мороженого?

Я бросил на доктора быстрый взгляд исподлобья. Его лицо светилось искренним интересом.

– Все дело в глазах, – решился я. – И в улыбке. У продавца были злые глаза, но при этом он улыбался. Это неправильно.

– Вот как? Весьма интересное наблюдение. А зачем ты запер в погребе соседскую девочку?

– Никакая это была не девочка.

– А кто же?

– Не знаю, а только не девочка. Она прыгала в скакалку, и ее косички тоже так смешно подпрыгивали. А тень на земле не шевелилась. И у тени не было косичек.

– Хм… А что это за история с кустом?

Я пожал плечами.

– Он перемещается. Я проверял. За последнюю неделю он сместился на три фута.

Психиатр задумчиво помолчал, вертя в пальцах трубку.

– Знаешь что, дружок, – произнес он тихо и как-то даже печально. – Ты необыкновенно наблюдательный мальчик. Пожалуй, я тебе верю.

Я вытаращился на него. Казалось, доктор не шутил. Он кивнул серьезно и значительно.

– Да, верю. Мы живем в мире, полном страшных, непостижимых тайн. Лишь немногие способны по-настоящему видеть то, что у них под носом. Дети обладают это способностью. Но со временем и они ее утрачивают. Так жить куда удобнее и безопаснее: не замечать странного, пугающего, того, что не вписывается в привычную картину мира. Знаешь, что случится, если на глазах у целой толпы произойдет необыкновенное, необъяснимое событие?

– Что?

Он усмехнулся.

– Ровным счетом ничего. Люди тотчас придумают всему рациональное объяснение и сами же в него поверят. Но я отвлекся. На чем мы остановились? Ах да. Я тебе верю. Но хочу дать совет: никому не рассказывай о том, что видишь. О привидениях, монстрах, инопланетянах, демонах и прочих… существах. Тебе все равно не поверят, а неприятностей не оберешься. Лучше напиши про них.

Я ожидал чего угодно, но не этого.

– Написать? Что написать? Зачем?

– Напиши рассказ. Фантастический рассказ, – слово «фантастический» он произнес с особым нажимом. – Покажи его родителям, друзьям. Никто не примет тебя за чокнутого, напротив, все скажут, что у тебя богатое воображение и что из тебя наверняка получится отличный писатель.

Я поразмыслил и решил, что совет не так уж и плох, и потому согласно кивнул.

– Вот и чудненько, – доктор улыбнулся, продемонстрировав ряд мелких острых зубов. – Чудовища, выпущенные на бумагу, уже не так страшны. И вообще… Куда страшнее те чудовища, что живут у нас внутри. Иногда они побеждают. Не понимаешь? Это ничего. Когда-нибудь поймешь.

Мы вышли из кабинета.

– Не вижу причин для тревоги, – сказал доктор, подводя меня к маме. – У вашего сына богатая фантазия. Многие дети в его возрасте выдумывают чудовищ. Со временем он перерастет детские страхи, вот увидите.

Мама выдохнула с облегчением. А я последовал данному мне совету: начал сочинять рассказы. В моих рассказах бесчинствовали свирепые монстры, призраки и инопланетяне. Я выплескивал на бумагу все свои самые темные, самые потаенные страхи. Я стал хорошо спать и перестал кричать ночами.

Свои творения я давал читать одноклассникам – они приходили в дикий восторг и просили продолжения. И никто больше не считал меня психом. Даже родители успокоились.

Когда мне исполнилось двадцать семь лет, в престижном издательстве вышел мой первый роман ужасов, принесший мне славу и неплохой гонорар.

Предсказание доктора сбылось. Одноглазые призраки больше не прятались в подвале, инопланетяне не прикидывались прыгающими девочками, и даже тварь из сливного отверстия перестала высовывать пальцы. Мир стал для меня привычным и комфортным местом. В нем, конечно, случалось зло, но зло это было вполне объяснимым. Пугающим, неожиданным, неотвратимым, порой невыносимо мерзким. Но в нем не было ничего сверхъестественного.

Я забыл о своих детских страхах, как забыл и о том, что мир под завязку набит непостижимым, сверхъестественным злом. И вспомнил об этом лишь сейчас, увидев в газете фото добродушного психиатра из моего детства. Жирный заголовок гласил: «Задержан маньяк-педофил!» Ниже шел текст, набранный шрифтом помельче: «Детский врач-психиатр годами похищал и убивал детей, некоторые из которых были его пациентами. Точное количество жертв полиции штата предстоит установить».

В памяти всплыли пухлые пальцы, теребившие глиняную трубку, проницательный взгляд и мягкий голос. И то неуловимо быстрое движение, которым доктор потер кончик носа и поправил чуть съехавшее лицо.

Мир на миг сделался прежним. Не тем безопасным и привычным местом, каким я его вообразил.

Тихо скрипнула приоткрытая дверца чулана. Меня прошиб холодный пот. Темнота в чулане была живой: она шевелилась, ворочалась, сипло дышала.

Собрав всю силу воли, я встал из-за стола, подошел к чулану и рывком распахнул дверцу. Внутри на полке выстроились чистящие средства, на гвоздике висела старая куртка. Больше в чулане ничего не было.

Я прошел в ванную, чтобы ополоснуть лицо. Из зеркала, висевшего над раковиной, на меня уставился незнакомец. Черты исказились до неузнаваемости, но страшнее всего был взгляд: затравленный, но одновременно хитрый и злобный. Все призраки и чудовища, когда-либо вышедшие из-под моего пера, целый зверинец тварей, которых я породил – все они смотрели на меня из зеркала.

Кошмар длился одно мгновение и много веков, потому что человек в зеркале был стар как само зло. А потом он исчез, и я снова видел лишь свое отражение.

Стивен, ты идиот, сказал я себе. Это все лишь твое гребаное богатое воображение.

Я умылся холодной водой. Несколько раз глубоко вдохнул и выдохнул. И бросился записывать идею для нового рассказа.

Заговор Страшных Тёток
Дарья Странник

Приехав на море, я сразу принялся за воплощение в жизнь своего плана – лениться десять дней подряд. Без спешки и без цели я слонялся по набережной, когда заметил на конце одного из волнорезов одинокого мужика с удочкой. Хоть рыбалкой не увлекаюсь, я направился к нему. И, просто от нечего делать, спросил:

– Клюёт?

Рыбак вздрогнул и чуть не выронил бамбуковое удилище.

– Извините, не хотел напугать, – сконфузился я.

– Нет, нет… Всё в порядке. Думал, это она… – как-то суетливо ответил мужик. Глаза его нервно бегали по сторонам, руки подрагивали, голову он втянул в плечи. Я начал подозревать, что связался с человеком не совсем нормальным. И, раскаиваясь, что заговорил с ним, собрался уже ретироваться.

– Не уходите! Мне просто необходимо с кем-то поделиться. А она никого ко мне и близко не подпускает. Такого случая может больше не представиться! – взмолился рыбак и, совсем некстати, представился, – Иннокентий.

– Виктор, – буркнул я, проклиная воспитанность, не позволяющую сейчас просто сказать «мне некогда» и уйти. Влип, блин. Причём сам виноват, зачем только полез к нему?

Иннокентий обвёл море полным тревоги взглядом, словно ожидая, что оттуда вот-вот вынырнет Лох-несское чудовище. Затем, тихим голосом заговорщика, начал свой рассказ:

– По профессии я историк, не по убеждению, просто в армию не хотелось, а конкурс на факультете был низкий. Со временем неожиданно увлёкся предметом, но без каких-либо амбиций. И теориями заговора никогда не увлекался… Понимаете?

Я честно признался, что пока не очень, но это нисколько не обескуражило рассказчика.

– Я работал над учебником истории по заказу одного издательства… А ведь знаете, только сейчас понимаю, что и владелица его, наверное, из этих, – задумчиво протянул он. Но тут же продолжил:

– В одной главе, в порядке феминизации, рассматривалась роль женщин в мировой истории. Конечно, приходилось дни и ночи сидеть в архивах. Там-то я и наткнулся на первый документ датированный концом пятнадцатого века, первое свидетельство… Что вы знаете о преследовании ведьм? – неожиданно огорошил меня рассказчик.

Не было печали, теперь придётся ещё и на вопросы отвечать, демонстрируя полное отсутствие эрудиции.

– Инквизиция… – неуверенно назвал я первую, всплывшую в голове ассоциацию.

– Именно! – восторженно отозвался историк. – Первые жертвы. Хотя, скорее всего не первые, даже если не сохранилось доказательств.

– Ведьмы? – кажется, я запутался.

– Тоже!

– Что?

– Заговор Страшных Тёток! – торжественным шёпотом «объяснил» Иннокентий.

И, хоть я и не врач, прозвучало это как диагноз. Осталось только надеяться, что шизотики-параноики не очень агрессивные.

– Я нашёл дневник одного бедного инквизитора, – как ни в чем не бывало продолжил рассказчик. – Несчастный плакался, что жена его взъелась на симпатичную рыжеволосую соседку. И так довела мужа, что пришлось ему объявить красотку ведьмой и сжечь, пока его самого со света не сжили.

Приступ ревности оказался не последним. Многим жёнам такие расправы пришлись по душе, пытки придумали, чтобы пассия мучилась…

– А разве у инквизиторов были жёны? – невольно удивился я, извлекая из закоулка памяти, подчерпнутые в «Что? Где? Когда?» знания о целибате в католицизме.

Рыбак кивнул энергично и продолжил:

– Лишь после того, как они догадались о заговоре, попытались избавиться от этого зла. Но, есть неподтверждённые данные, что Страшные Тётки, маскируясь, внедрялись в католическую церковь, и даже один из пап римских… Впрочем, это не более чем исторические слухи. Хоть и правдоподобные. Тётки ведь очень жадные до власти. Клеопатра, Ядвига, Екатерина ll, я могу назвать сотню менее знаменитых, но не менее влиятельных особ. Да и в наши дни: Меркель…

– Постойте, разве Клеопатра – страшная? – возмутился я, думая об Элизабет Тейлор.

Иннокентий отмахнулся:

– Они переписывают историю. Организовать красивый портрет для Страшных Тёток сущий пустяк. Нелестные изображения уничтожались вместе с художниками. Теперь им сложней, везде камеры, фотоаппараты…

Мимо проплыл катер. При виде двух красоток, загорающих топлесс на палубе, я невольно позавидовал их спутникам. Вот как надо отдыхать. А я трачу бесценное время на историка-параноика.

– Не смотрите на них! – зашипел Иннокентий.

– Да ну? Какие же это Страшные Тётки?

Историк поучительно поднял палец:

– Пока ещё нет. Но заговорщицы ревнивы! Они вербуют бедолаг или убивают. Диеты и каблуки!

Я издал звук, который Иннокентий истолковал как недоумение.

– Всё изобретения Страшных Тёток. Они создают моду, а наивные дурочки рады стараться. Только из-за обуви на платформе погибли сотни девушек! Раньше Тётки использовали дыбы и «испанские сапоги», позже – корсеты и уксус, который дамы пили для «интересной бледности», сегодня – сапоги на шпильке, татуировки и пирсинг. Выжить можно, но здоровье и красота таких испытаний не выдерживают.

– И это всё стояло в дневнике инквизитора? – осторожно уточнил я.

– Нет, – историк гордо вздёрнул подбородок, – я сам додумался! Факты не врут, просто нужно рассматривать их под правильным углом.

– Но есть же красивые и живые женщины! – вырвалось у меня, прежде чем спохватился, что спорить с сумасшедшим бесполезно.

– Редко они старше двадцати. Рано или поздно добираются до каждой. А ещё Страшные Тётки часто прячутся за тональным кремом, на котором мастерски рисуют любую красоту. Ну и силикон с боттоксом на их стороне.

Влюбится парень в такую, женится, и тут-то она выпрыгивает из «костюма». Парики, ресницы, ногти… Даже цвет глаз иногда поддельный! Самая настоящая Страшная Тётка! И начинает жрать парня поедом: пожил – и хватит, вкалывай, а на выходных полки вешай. Для убедительности беременеют.

Так загоняют мужчин, что полежать под яблоней и открыть всемирное тяготение уже некогда. Полка висит – прогресс буксует на месте.

А потом они будущих подкаблучников воспитывают. Футболку в трусы заправят, штаны – в носки, шапку в любое время года носить заставят. Футбол и солдатиков запретят, заставят брать уроки фортепиано…

Историк совершенно забыл о рыбалке, размахивая удилищем, словно надеясь отогнать им Страшных Тёток. Лицо рассказчика покраснело, глаза блестели, изо рта вылетали капельки слюны.

Я только собрался вежливо но решительно распрощаться с помешанным, когда вдруг затихли крики чаек, отдалённый рёв мотора катера и даже плеск прибоя. Болезненные звуковые волны заставили побледнеть и меня и горе-историка.

– Иннокентий! Опять фигнёй страдаешь!

Я обернулся. И, знаете, поверил.