Текст книги "Избранные. Черная метка. Всё"

Берта и Берт
Александр Белкин

Их имена отличались только одной буквой и с пяти лет они сидели за одной партой. Оба, мягко говоря, не принадлежали к элите общества. Его папа и мама сортировали хлореллу, а Берта, как и большинство детей с Нижних ярусов, своих родителей вообще не знала. Но в интернатах «Всеобщей Галактической» это не имело никакого значения. Агенты компании искали способных детишек даже не берегах подземных водоотстойников. И – находили!

Учиться было трудно, но интересно. Физика, экономика, галактическое право… Языки. Лишённый эмоций интергалактический, квакающие наречия жаб с Проциона, утробный рык бегемотов Андромеды… Было время и для весёлых детских игр – педагоги компании отнюдь не стремились вырастить безликих роботов. Нет, компании были нужны преданные, но сознательные и инициативные сотрудники. Дружба, о потом и любовь, отнюдь не запрещались – если не мешали делу.

Была весна. Они успешно сдали экзамены Средней ступени. Место техников, по крайней мере, было им обеспечено. Тихо шелестели очистители, наполняя воздух дивным, сводящим с ума весенним ароматом. Мерцала вокруг голограмма цветущего сада. Волшебно пели имитаторы птиц. В тот день они впервые поцеловались.

– Берта – мы не расстанемся никогда!

– Если нас пошлют на одну планету…

– Нас пошлют! Мы ведь лучшие…

– Вот потому и не пошлют…

– Что?

– Глупый…

Они окончили и Высшую ступень. Снова набрали самые высокие баллы. Их распределили. Его – к жабам на Процион. Её – к бегемотам Андромеды.

Торопливый поцелуй под рёв дюз. Улетали в один день. Они уже были не дети, потому, прошлую ночь… Но какое это имеет отношение к межгалактической торговле?

А всё оказалось не так просто. Вести дела на Проционе мог только гражданин Проциона. Он же учил Галактическое право! Но все эти пункты и подпункты… Дела, однако вели. Чтобы стать гражданином Проциона нужно было жениться. На гражданке Проциона. На жабе!!!

Берт сломал два компьютера и один ансимбль. Ещё – нос своему заместителю. Ансимбль стоил кучу денег. Берт был уверен, что карьера кончена, и он теперь будет сортировать водоросли. А что такого? Его родители вовсе не считали это занятие позорным…

С ним связался Президент компании. Через резервный ансимбль. «Земной экономике нужны углеводороды. Углеводороды добывают на Проксиме. Компания вложила огромные средства в Ваше обучение…» Берт послал Президента в чёрную дыру.

«Берт! Милый, любимый… Я твоя навеки, но… Какие водоросли? Если нас занесут в чёрный список – нам не позволят даже собирать грибы в Нижних ярусах. Нас сбросят на берега подземных водоотстойников. На Андромеде – такая же фигня с гражданством. Берт, прости!

Твоя навеки, Берта».

Берт выпил два литра какого-то местного пойла. Сломал ещё несколько носов. Никто на него не обижался – компания платила компенсацию. Когда Берт это понял, он… Выпил ещё два литра. Потом… Потом женился на той жабе.

«Берта. Моя жаба – вполне приличная тётка. Чудесно готовит комаров в кляре. Детишки прыгают и скачут. Покупаю и продаю углеводороды. Да, это гораздо интереснее, чем сортировать водоросли. Люблю тебя. Только тебя. Берта…»

«Берт. А у меня родился бегемотик. Такой шкодный. Называет меня мамой.

Твоя навеки, Берта».

Прошло тридцать лет. Прошла жизнь. Лягушата выросли и обзавелись семьями. Жаба умерла.

«Берта, прости. Я плачу. Я её любил! Я её тоже любил! Тридцать лет. И сколько раз эти лягушата болели. И каждый раз… Берта, я всегда любил только тебя, но…»

«Берт. Я всё понимаю. Мой бегемотик женился. А мой бегемот… Он очень плох. Я не могу его бросить сейчас.

Твоя навеки, Берта»

«Берта! В созвездии Кассиопея есть прекрасный пансионат для пре… Для тех, кому за шестьдесят. Я купил две путёвки. Дети и внуки будут к нам приезжать. Жизнь, в шестьдесят лет только начинается!»

«Берт. Он ещё жив. Я не могу… Скажи честно, ты бы бросил свою Жабу?

Твоя навеки, Берта»

«Берта. Я не знаю уже о чём молиться. Я молюсь об одном – чтобы ты была счастлива…»

Счастье и несчастье идут рука об руку. Они снова были вместе. Прекрасная планета – воплощённый рай. Настоящий лес, настоящие птицы, настоящее море. И любовь. Жизнь в шестьдесят лет ведь только начинается!

В сумрачном шкафу
Анатолий Герасименко

– Я здесь по ошибке, – сказал Франко.

– Сначала все так говорят, – махнул рукой скелет в галстуке. Галстук, лиловый, сильно вылинявший, свободно свисал с шейных позвонков скелета. – Но потом остаются.

– А я не останусь! – возмутился Франко. – Я ещё молодой, полжизни впереди. Что же мне – полжизни в шкафу сидеть?

– Ну, тогда иди, – ехидно предложил второй скелет. На его черепе красовалась шляпа, украшенная пёрышком. И шляпа, и пёрышко видали лучшие годы. – Дверь открой и выйди. Слабо?

Франко прислушался. Из-за двери шкафа были слышны голоса. Женский, чистый и звучный, принадлежал Беатриче, приятельнице Франко. Второй голос был низким и хриплым. Мужским.

– Я ведь даже не её любовник, – пробормотал Франко. – Мне вообще бояться нечего.

– О да, – дробно засмеялся скелет в шляпе, – совершенно нечего. Давай, выскочи из шкафа и скажи этому Луиджи, что Беатриче пригласила тебя попить кофе и установить как его… ну…

– «Фотошоп», – буркнул Франко. – На ноутбук.

– А ты, – веселился второй скелет, – ты, олух Царя небесного, битый час возился, устанавливал, потом выпил чашку кофе и собрался, лопух, домой! Кто поверит?

– Я бы поверил, – пожал костлявыми плечами скелет в галстуке.

– Да ты бы и не в такое поверил, Джузеппе, – парировал скелет в шляпе. – Ты ж поэт, пустая твоя черепушка.

– У тебя, Вито, можно подумать, не пустая, – обиделся Джузеппе.

– Ладно, – примирительно сказал Вито, – не будем ссориться. Лучше послушаем, как там дела.

Дела шли не лучшим образом. Женский голос поднялся до крика, мужской отвечал грубым рычанием. Слов было не разобрать: ругались на кухне. Что-то грохнуло и рассыпалось.

– О, началось, – заметил Вито. – Посуду бьют.

Франко прерывисто вздохнул. Не так он себе всё представлял, когда шёл сюда. Думал: позвала! ждёт! наконец-то! А Беатриче, отворив ему дверь, небрежно указала на кухонный стол, где стоял наготове открытый ноутбук, и сразу же принялась болтать с кем-то по телефону. Когда Франко закончил возиться с установкой, Беатриче налила ему чашку кофе и достала из буфета початую коробку печенья, а сама ушла в гостиную, чтобы там начать уже другой телефонный разговор. Ноутбук забрала с собой. Франко глотал кофе без сахара и сливок, прикидывая, будет ли слишком невежливо просто встать и, не прощаясь, уйти. Никакого свидания не получилось: похоже, Беатриче нужен был только «Фотошоп». Обжигаясь, Франко допил кофе, поднялся, и тут в прихожей раздался звонок. Беатриче вбежала на кухню, громко шепча что-то про ревнивого Луиджи – «если кого-то у меня увидит, то убьёт сразу» – затем Франко был втащен в спальню и впихнут в шкаф. После этого Беатриче впустила Луиджи, они начали скандалить, а Франко обнаружил себя в компании скелетов. Как ни странно, он их совершенно не испугался – возможно, оттого, что успел до смерти испугаться неведомого Луиджи.

– Оставайся, парень, – дружелюбно предложил Вито. – Тут спокойно и тихо.

– А вы-то как здесь очутились? – спросил Франко.

– О, у нашего шкафа весьма долгая история, – прошелестел Джузеппе. – Он появился тогда, когда твоя Беатриче ещё не родилась. Он был здесь в годы войны, был, когда в страну вторгся Буонапарте. Сам Петрарка обращался к этому шкафу в минуту раздумий. Так и говорил: «Многоуважаемый шкаф…» Времена гвельфов и гибеллинов помнит сей шкаф, времена Цезаря и Августа. Говорят, Капитолийская волчица растила своих пасынков в сени его дубовых дверей…

– Гм! – сказал Вито. Джузеппе осёкся, замолк и в смущении почесал рёбра, произведя ксилофонный звук.

– В общем, старый шкаф, – признал Вито. – Вот и подобралась тут компания за столько времени.

– А я, значит, третьим буду, – язвительно предположил Франко.

– Третьим? – протянул Вито. – Как бы не так! Покажи ему, Джузеппе!

Скелет в галстуке с хрустом выпрямился, раздвинул тяжёлые пальто, тесно висевшие у стены, и потрясённый Франко увидел…

Сумрачная долина под низкими багровыми небесами. Скрюченные деревья без листьев, острые скалы у самого горизонта. Ветер хлестнул горячей ладонью, Франко отшатнулся, но сумел разглядеть крошечные фигурки на дне долины. Бледные, костлявые, они бесцельно куда-то брели, останавливались, задирали к небу безносые лица с провалами глазниц, снова шли, и возвращались, и ложились, обессилев, на голую землю – сотни и тысячи их. Всё это открылось на миг, а потом Джузеппе опустил руки, и одежды вернулись на место, укрыв от Франко страшную картину.

– Это всё наши, – нарушил молчание Вито. – Никак не могли на что-то решиться: кто – признаться девчонке в любви, кто – бросить постылую службу, кто – стать моряком и отправиться в дальние страны. Так и бродят впустую по сей день.

Джузеппе кивнул медленно и скорбно, и скелеты затихли, думая каждый о своём. Франко тоже погрузился в мысли, глядя в пропитанную нафталиновым запахом тьму. «А ведь я такой же, – пришло ему на ум. – За всю жизнь ни одного решения не принял, всё решали за меня. В школу отдали родители, в колледж пристроила тётка. На работу позвал сокурсник, квартиру втюхали в агентстве. В кои-то веки пришёл к девушке…» Он прислушался к шуму на кухне, руки сами сжались в кулаки. «Хотел признаться – и вот торчу в шкафу, боюсь нос высунуть. Не хватит ли?»

– Хватит! – вырвалось у него. Скелеты разом вздрогнули и обернулись. Франко погрозил им пальцем.

– Ад, – сказал он. – Ад нерешительности, вот что такое этот ваш шкаф. Сидите тут, сколько хотите, а я пошёл.

Он толкнул дверцу, и та со скрежетом распахнулась, выпуская Франко на волю.

– Луиджи! – позвал он хрипло. – Эй, Луиджи! Послушайте!..

Нетвёрдыми шагами он направился на кухню. Дверь, скрежетнув на прощание, захлопнулась, отсекая мир внутри шкафа от мира наружного. Скелеты переглянулись.

– Нет, ты слыхал? – произнёс Вито. – Ад нерешительности. Во даёт.

Джузеппе покачал черепом.

– Поэтично, – признал он. – Но какой же у нас ад? У нас – так, чистилище. Временное прибежище для неопределившихся. А вот…

С кухни донёсся яростный рёв Луиджи, визг Беатриче и пронзительные вопли Франко.

– А вот у него теперь ад, – закончил Вито.

Для раздолбаев
Анатолий Герасименко

Когда живешь без пампа, главное – об этом не забывать.

Иви забыла всего на секунду, но оказалось достаточно. Легко потерять голову, если бежишь во весь дух с горы, рядом – лучшая подруга, и тёплый ветер норовит подхватить платье. Впереди показалась крохотная зелёная лужайка, Лола весело крикнула: «Прыгаем», и, конечно, Иви прыгнула, визжа от восторга. Тут же она сообразила, что не на пампе. Успела испугаться, бестолково взмахнуть руками, а потом куда-то провалилась. Придя в себя, она обнаружила, что лежит на сыром ледяном камне. В темноте.

Она попыталась сесть, но взвыла от боли в ноге. Часто дыша, Иви осмотрела голень: та распухла и отливала нежно-багровым цветом. Совсем недавно можно было просто закинуться болеутоляющим и подождать часок, чтобы всё срослось. Но сейчас об этом и думать нечего. Ну почему нельзя сделать так, чтобы памп кололи раз в жизни? Нет, ходи каждые десять лет на ревакцинацию, ищи на это деньги. Или вот как теперь…

– Твою мать, – всхлипнула Иви. Она вспомнила о ребёнке. О господи, ребёнок! Её пропуск из этого ада! Она обхватила живот руками, будто удерживая дитя внутри. Ребёнок был цел. Вроде бы. Впрочем, кто его разберёт на втором-то месяце? Иви перевела дух, убрала с лица волосы и стала осматриваться.

Расщелина, в которую она провалилась, была такой глубокой, что Иви ни за что не выбралась бы отсюда даже со здоровой ногой. До поверхности пришлось бы карабкаться метров пять вверх по отвесным каменным стенам. Было холодно, воняло плесенью. Кругом валялись обломки веток.

– Лола, – жалобно крикнула Иви, – ты где?

Сверху зашуршало, посыпались камешки, и на фоне голубого неба замаячила голова Лолы.

– Ты живая? – послышался гулкий от эха голос.

– Живая! – отозвалась Иви. – Только ногу сломала. Скорей звони спасателям!

– А я телефон дома забыла, – призналась Лола. – Сама позвонить можешь?

Иви сунула руку в карман и снова выругалась. Её телефон превратился в то, во что превратилось бы любое хрупкое устройство, на которое упала женщина весом в шестьдесят килограммов.

– Мой разбился! – крикнула Иви. – Беги в посёлок!

Лола покачала головой.

– Ай-яй-яй, – произнесла она сочувственно. – От посёлка-то мы далеко ушли. А вылезти не сумеешь?

– Какое там… Ты идёшь за помощью или нет?!

Лола свесила ноги с края расщелины. Снова посыпались камешки.

– Ну, знаешь, – протянула она, – я конечно, могу сходить за помощью. Тебя вытащат, вылечат. И ты снова будешь спать с моим Эдди. Так?

Ещё секунду назад Иви думала, что дела идут хуже некуда. Теперь она поняла, что пребывала в счастливом заблуждении.

– Откуда знаешь? – спросила она севшим голосом. Лола усмехнулась:

– Да уж знаю. Не все вокруг такие дуры, что ведутся, если им крикнуть «прыгай».

Иви бросила взгляд на ветки, раскиданные по земле, и задохнулась от внезапной догадки.

– Ты… Ты всё подстроила!

Лола пожала плечами:

– Не суди строго. Представь: меня привозят на этот дерьмовый остров. Ради дерьмовой социальной программы. Целый год я пытаюсь забеременеть, чтобы родить спиногрыза, получить за это очередной укол пампа и свалить. Ни хрена не выходит, время идёт, я старею… Просто мрак, верно?

Иви слушала её, кусая губы.

– И единственный, кто не даёт мне отчаяться, – продолжала Лола, – это Эдди. Ему тоже нужен памп, он старается, как может, чтобы появился ребёночек. Ещё чуть-чуть – и у нас бы всё получилось. Но нет! Приезжает Иви Такер, затаскивает моего парня в постель – и пожалуйста, залетает. Скоро Иви родит, получит дозу, уедет на материк, а с ней и Эдди. Ведь это он отец ребёнка? Верно?

Иви зажмурилась. Всё, что сказала Лола, было правдой, но в её изложении правда становилась какой-то… слишком, что ли, правдивой.

– Говори! – взвизгнула Лола. – Всё равно узнаю!

– Ну да, да! – заорала Иви. – Это Эдди! Надо было следить за своим кобелём, Лола! Он первый начал, я вообще не знала, что у него кто-то есть!

Лола наклонилась и метко плюнула Иви в лицо.

– Не смей так говорить о нём, шлюха, – сказала она. – Да, Эдди бывает немного безответственным. Мы здесь все такие, на остров попадают только конченые неудачники. Нормальные люди все на пампе. Странно, что нас вообще выбрали для программы. Видно, в Европе совсем некому рожать.

Иви машинально отёрла щёку. Нога так отчаянно болела, что не было сил обидеться на плевок.

– Хотя, если подумать… – Лола подняла руку и принялась разглядывать ногти. – Где самые многодетные семьи? В этих… Странах третьего мира. Больше всех плодятся всякие раздолбаи. Такие, как мы. И ведь выживают как-то. Ха! Ладно, пойду-ка я.

Она поднялась на ноги, вызвав новую осыпь камешков – мелких и побольше. Один, размером с кулак, чиркнул Иви по плечу. Лола звонко рассмеялась, а Иви при звуке этого смеха вдруг почувствовала себя ужасно сильной. Она схватила оцарапавший её камень и что было сил бросила вверх, попав Лоле прямо в лоб. Та вытаращила глаза и повалилась вперёд, в расщелину. Она упала вниз головой, перекатилась и осталась лежать неподвижно, с раскинутыми ногами и резиново вывернутой шеей. Из заднего кармана джинсов медленно выскользнул на землю телефон.

Иви выждала минут пять, но Лола не двигалась. Постанывая от боли и страха, Иви подползла к трупу, схватила телефон и набрала номер.

– Служба спасения, – раздался голос.

– Помогите! – закричала Иви. – Моя фамилия Такер, я упала в какую-то яму! Ногу сломала, ходить не могу… Очень больно!

– Координаты с телефона возьмём, – перебил голос. – Высылаю бригаду. Вы одна?

– Нет, – сказала Иви, прижимая ладонь к животу, – нас двое.

– Ждите, – сказал голос и отключился.

– Нас двое, – пробормотала Иви. От боли знобило, до слёз хотелось пить. Но она была жива и собиралась жить очень долго. На пампе ведь почти не стареют. Правда, ещё и не рожают. Потому-то и придумали эту программу – для тех, кто не на пампе. Для раздолбаев… Иви посмотрела на Лолу. Надо же, ведь дружили, гуляли, и вот так всё кончилось.

– «Выживают», – передразнила Иви противным голосом. – «Такие, как мы». Обломись, стерва. Такие, как я!

Сказкотерапия
Татьяна Адаменко

Мы ездили отдыхать, я прыгнул в воду и после этого у меня заболело ухо. Как будто все равно сижу под водой. Мне что-то говорят, а я слышу только бу-бу-бу. Мама думала, я нарочно дразнюсь, а я не нарочно. И вот ухо болело-болело, болело-болело, а потом дедушка пришел в гости и я ему пожаловался.

И дедушка повел меня в больницу на курьих ножках посреди леса. Было очень жарко, и дикие волки, которые охраняли избушку, заснули прямо рядом с крыльцом.

Дракон внутри не спал, но кто-то уже посадил его за стекло. Дедушка не испугался. Он разгадал все ее загадки и мы пошли с талончиком к колдунье. Она заглянула мне в уши, потом поставила на макушку маленькую железную штучку и сделала «здынньььь». Одним ухом я его слышал, а другим нет. Тогда подула мне в уши и все прошло. Даже голова закружилась, я чуть не упал со стула.

Но колдунье было надо, чтобы я уколол себе палец. Я испугался и заплакал, но дедушка сказал, что это последнее испытание, а потом домой и он купит мне мороженое. Дедушка был весь красный, потому что очень жарко и нечем дышать, а окна там заклеены липкой лентой, как будто на зиму. Я ему сказал, что поделюсь мороженым, а еще лучше, чтобы он и себе купил. Дедушка сказал, что купит сразу два, и это я хорошо придумал.

Мы пошли на третий этаж в конец коридора, но сразу мне палец не укололи, потому что надо было пойти в кабинет, где дают талончик на укол пальца, а потом в кабинет, где делают сам укол. На талончике черной краской написано 13. Дедушка сказал, что это перед нами еще двенадцать человек стоят. Он попросил белую драконшу провести нас без очереди, потому что я маленький, а у него давление.

Но она помогать не захотела, сказала, что сама их боится. Мы вышли, спросили, у кого двенадцатый талончик, и стали в очередь за бабой-ягой. А еще в очереди стояли оборотни, они были еще похожи на людей, но очень страшные и все время ругались. И выходили только по одному.

Но дедушка знал волшебное слово «темпара-тура» и нас пропустили.

А потом я забыл, что я храбрый мальчик, и хотел убежать. И плакал, ну да. А мне говорили, что это как комарик укусит, а не верил и на всякий случай бил их ногами. Но не попал ни разу.

И дедушка вызвался пройти испытание первым, чтобы я увидел, что это не больно и не страшно. Он сел и подставил палец, а потом что-то пошло не так и третья драконша сказала, что аппарат не работает.

Дедушка вышел, я вышел, и драконша вышла и сказала что «на этом мужчине аппарат сломался». И все посмотрели на дедушку и ваточку на пальце, которой он дырку закрыл.

А дедушка стал не красный, а белый, а потом синий, а потом упал и умер.

Только он понарошку умер, понимаете? Он стал вампиром и живет на небе. Он хороший вампир и защищает меня от плохих вампиров, которые в больнице на курьих ножках. А когда я вырасту, то тоже таким стану. Так что мама не права, когда говорит, что я его своей истерикой до разрыва сердца довел.

Братья
Ярослав Землянухин

Я не хожу на свидания. Раньше мне брат говорил: «Мы уже большие». Он говорил: «Нам пора найти женщину».

Я люблю брата и стараюсь его слушаться. Он умный. После того, как родители умерли, он мне стал как папа. Он часто говорит, что мы с ним похожи. Как же мы можем быть похожи, если я большой с руками и ногами, а он маленький и живёт за ухом? Мой брат – маленькое морщинистое лицо у меня за ухом. Он похож на бородавку. У меня в детстве были бородавки, вымахали размером с моего брата, потом они прошли, а брат у меня не пройдёт никогда. Но я стараюсь слушаться брата. Если говорит, что похожи, значит похожи. Он называет нас «па-ра-зи-тар-ные кра-ни-о-па-ги». Мне почти удаётся сказать это без запинки. Ещё он называет нас «си-а-ми-чес-кие близнецы» или вроде того. Это про нас.

«Правда, мы с тобой похожи?» – спрашивает он утром перед зеркалом. Я соглашаюсь.

Он вообще говорит много непонятных слов, потому что он умный.

Ещё он заставляет меня открывать книги и читать. От этого у меня болит голова. Однажды он сказал, что знает, как найти нам женщину.

«Смотри, – говорит он и показывает фотографию в тиндере. – Смотри, какие у нее молочные железы – хорошо будет кормить наших детей, смотри, какие бедра – это признак хорошей фертильности».

Но я думаю не о фре-тильности. Я думаю только о её молочных железах.

Мы долго с нею переписываемся: брат говорит, а я набираю, хотя от этого у меня тоже болит голова.

И вот она соглашается на свидание. Пока мы решили не рассказывать ей о брате, пусть это будет для неё сюрпризом.

Мы надеваем папин костюм. Костюм мне жмёт, а брат говорит: «Винтаж». Мы отправляемся забирать её из дома. Я – за рулём. Вождение – это единственное, в чем брат мне не указывает.

Она пишет нам, чтобы мы зашли и не ждали в машине. Она не успевает.

Мы поднимаемся к ней в квартиру, дверь приоткрыта, и мы заходим.

«Привет», – говорит она. Я не отвечаю, я смотрю на молочные железы. В папином костюме становится тесно.

«Скажи „Привет“», – шипит мне на ухо брат. Я молчу. Я смотрю. Тявкающее маленькое, похожее на крысу, животное выпрыгивает из комнаты и больно вцепляется мне выше пятки.

«Это Мося, – говорит она, – не бойся». Я не боюсь. Я просто не люблю крыс. Даже если крысу зовут Мося.

Она подходит ко мне и отгоняет Мосю, в этот момент её тело и молочные железы касаются меня. Она застывает, глаза округляются.

«Привет», – говорит брат.

Она почему-то не отвечает и не улыбается, только смотрит на него. И чего так смотреть? Ведь мы с ним похожи, почти одно лицо. Но она этого не знает. Она хватает ртом воздух, делает шаг назад, цепляется за стойку с ботинками и падает. Звук такой, будто кто-то разбил яйцо для глазуньи. Мося скулит.

«Что это?» – спрашиваю я и указываю на тёмное пятно вокруг её головы.

«Кровь, а ты думал она потекла при виде тебя? – говорит брат. – Она зацепилась головой за угол тумбочки. Проверь, она жива?»

Я наклоняюсь и осматриваю её. Точнее смотрю на её молочные железы.

«Мертва, – наконец заключает он. – Будет лучше, если мы уйдём сейчас. Это был просто несчастный случай. Только надо найти её телефон и удалить историю переписки, а то при виде твоей рожи, нас сразу примут за убийцу. Зайди на кухню и найди перчатки – не надо оставлять тут пальчики»

Мося снова впивается мне в ногу, пытаюсь её стряхнуть, но она только крепче сжимает маленькие челюсти.

«А что делать с этим?» – спрашиваю я.

«Потерпи. Не хватало, чтобы мы ещё собаку грохнули».

С Мосей на ноге иду на кухню.

В дверь звонят. Мы замираем. «Дорогая, я освободился пораньше и решил заехать к тебе!» – гудит из коридора.

«Она не говорила, что у неё есть любовник или муж», – удивляется брат.

В коридоре стучат.

«Кажется, мы забыли запереть дверь», – говорит брат.

Я смотрю в прихожую: там уже стоит муж-любовник. Смотрит на нее, смотрит на нас, смотрит на мою ногу.

Хватает с пола массивную вешалку и несётся к нам.

«Бей!» – визжит на ухо брат.

Муж-любовник большой, но мы ещё больше. Я выставляю кулак, и он сталкивается с ним. На лице появляется удивление, будто встретил старого друга. Падает плашмя, вешалка падает на него сверху.

«Теперь хрен докажешь, что это несчастный случай! – говорит брат. – Бегом за телефоном, и валим отсюда».

Я забираю перчатки и иду в комнату, Мося болтается из стороны в сторону, но упорно не отпускает меня.

«Ищи у неё сумочке, все женщины хранят там телефон», – подсказывает брат. Пока роюсь в сумочке, в комнату заходит муж-любовник. Шатается.

«Круто ты его приложил», – говорит брат.

Мне тоже нравится: половина лица у него опухла, единственный открытый глаз смотрит вбок. Он выставляет руки со скрюченными пальцами перед собой и, рыча, бросается на нас.

Я хочу ему прописать во вторую половину лица, но брат меня останавливает.

«Его зрительное восприятие искажено», – говорит он. Я не знаю, что это значит, но не двигаюсь – брат знает, что говорит.

Мося отпускает мою ногу и бросается на бегущего. Он чуть задевает меня, пробегая мимо, выбивает окно и вылетает на улицу.

Мы стоим несколько секунд, а потом брат кричит мне на ухо: «Отлично! Просто отлично! Стирай из телефона нашу переписку и уезжаем!»

В машине брат радуется, и я радуюсь вместе с ним.

«Это же идеальное убийство! Ты понимаешь?! Он пришёл к ней, они поссорились, он угрожал ей вешалкой, толкнул, она упала и разбила голову. Он не выдержал мук совести и выпрыгнул в окно, прихватив собаку. Ты понимаешь? Да ни хрена ты не понимаешь!»

И он прав, я не очень понимаю. Но я рад, что мой брат счастлив. А на свидания больше ходить не буду – суета и никакого удовольствия. Только иногда, по ночам, когда брат уже сопит у меня под ухом, я думаю о её молочных железах.