Текст книги "Избранные. Черная метка. Всё"

Тетерев
Анастасия Голикова

На одном большом и значимом производстве, мечтая об отпуске уже три года, работал маленький начальник. Трудился он много, хотя любил и у кулера посудачить, и в столовой посидеть. Но однажды случилась странная оказия: зашел к нему ранним утром в кабинет один из семи подчиненных, а начальник – тетерев. Быстро все на предприятии прознали о невероятном превращении, немало удивились, но делать ничего не стали. А что тут сделаешь? Сотрудник-то никаких предписаний не нарушал и, даже будучи птицей, со своими обязанностями справлялся: на кого надо квохтал, в монитор с умным видом таращился, на совещаниях смотрелся серьезно и даже угрюмо.

Но вскоре обычно тихий и смиренный маленький начальник стал досаждать коллегам, перекраивая размеренную жизнь предприятия. Он, распушив хвост, атаковал столь любимый ранее кулер почти ежедневно, пока один из средних начальников не сообразил, что надо подчиненному поилку специальную обустроить. А однажды, попав в столовую, тетерев так нервно и жалобно раскудахтался, что сразу все поняли: надо из меню птицу убирать, а то неправильно это как-то получается. Недолюбливать стали простые работяги тетерева, а начальство его, наоборот, кичиться стало перед другими начальствами: какое у них, мол, производство передовое, и какой особый маленький начальник трудится.

Позеленели от зависти руководители других производств и тоже решили себе птиц нанять. Да каких выбирали – что там нашему тетереву! Были то и роскошные павлины, и прекрасные райские птицы, а в одном аналитическом бюро засел настоящий императорский пингвин. Разумеется, маленьким конторкам и частным фирмам, чтобы не отставать, тоже приходилось брать на работу пернатых, правда, они могли себе позволить только голубей, ворон да воробушков.

Увы, в отличие от тетерева, который уже много лет трудился маленьким начальником, другие птицы стажа не имели и не всегда со знанием дела подходили к своим обязанностям. Могли по неопытности и полную глупость учудить: помет на рабочем столе оставить, коллегу клюнуть, гнездо начать из важного документа вить. А на одном вертолетном заводе страус даже лягнул фрезеровщика насмерть. С недоверием относились высокие начальники к высказываниям о том, что птицы по природе своей тунеядцы и работать совершенно не желают. Как же не желают, если сидят на местах безвылазно, к семьям не стремятся и об отпусках не заикаются? Догадались начальники, что все жалобы преувеличены и преследуют цель очернить новых перспективных сотрудников из страха недостойно выглядеть на их фоне. Лишения премий и несколько выговоров вернули трудовой процесс в прежнее, если не лучшее, русло. Наиболее продуктивными были те центры и отделы, где птица имела должность административную, а то и начальственную, с отдельным кабинетом или даже секретарем. Это лишний раз подтверждало высокую ценность новых сотрудников.

Казалось бы, всему идти своим чередом, но тут из одного центра занятости Наверх поступил тревожный звонок. Сообщали о голубях, столпившихся у здания и занявших даже некоторые крыши. Неужели все из-за того, что им никогда не полагалось пособия по безработице, или дело не только в этом? Наверху заволновались и, сделав несколько звонков для прояснения ситуации, пришли в ужас. Пернатые оказались настолько организованными, что смогли начать несанкционированные митинги в каждом городе – у каждой конторы, на всех площадях и в каждом парке!

Сколько же трудностей пришлось перебороть чиновникам и министрам, чтобы сгладить получившуюся ситуацию и избежать вооруженных столкновений! Были введены льготы для всех предприятий, где больше половины сотрудников являлись птицами, а для тех, где их было меньше десяти процентов, установлен новый налог; ДТП с участием птицы стало уголовно приравниваться к ДТП со смертельным исходом; был рассчитан прожиточный минимум для каждого вида пернатых; велись масштабные работы по поводу страхования и регистрирования… Не забыли Наверху и о культурном аспекте, но несмотря на штрафы, увольнения и общественное порицание, то тут то там всплывали неприятные ситуации: многочисленные суды с птичьими хозяйствами, не желающими закрываться, «яичные забастовки», прения с музеями и частными коллекционерами по поводу чучел, появление активистов с совершенно бредовым лозунгом «Рептилии ничем не хуже птиц!» и черт знает что еще.

К счастью, общество могло спокойно продолжать функционировать, ведь взамен уволенных, бастующих, арестованных и погибших в результате участившихся несчастных случаев кадров-людей теперь всегда можно было найти отличного кандидата-птицу, готового работать за меньшие деньги и на меньшей площади. Вскоре каждый оперившийся индивид не только имел возможность трудоустройства, но и располагал богатым выбором будущих профессий. Разумеется, передовая общественность понимала, что мало какие изменения для всеобщего блага проходят гладко, и изолировалась на своих островах и виллах, чтобы дать менее сознательным лицам свыкнуться со сложившейся ситуацией.

Эти события отразились на жизни гражданина Н, который, отдыхая на морях, и слыхом не слыхивал о происходящих переменах, пока не пришла пора возвращаться домой. В аэропорту он узнал о первых птицах-диспетчерах и бессовестном саботировании работы пилотами, по каким-то причинам отказывающихся понимать инструкции новых сотрудников. Многие месяцы, в течение которых человечество сталкивалось с трагическими шероховатостями на пути к лучшему будущему, не рискнувший лететь самолетом Н пытался добраться домой. Немало пережил он приключений, терялся в джунглях, дрался с бродячими собакам и даже надолго застрял в бомбоубежище из-за, как сказали в новостях, «упреждающего подавления неочевидного восстания» генералом-туканом. Когда же проклинающему свой первый за три года отпуск бедолаге удалось прибыть в родной город и, отчаянно нуждаясь в средствах, вернуться на большое и значимое производство, где он уже много лет трудился маленьким начальником, Н с удивлением обнаружил в своем кабинете птицу.

– Курлык, – то ли с насмешкой, то ли извиняясь, сказал тетерев, непонятно как однажды оказавшийся на производстве.

2019

Зубы, хоботки и большая любовь
Дарья Странник

Привык, что люди на меня пальцем показывают и им же потом у виска своего крутят. Иногда кажется, что Набоковский Гумберт сумел бы меня понять. И мысль о том, что единственной родственной душой во Вселенной является один из известнейших литературных извращенцев, повергает меня в отчаяние.

Нет, читатель, я не засматриваюсь на маленьких девочек… Но началось всё именно с них.

В нашем садике появилась новенькая – Женечка. Две русые косички, серые глаза и очаровательная улыбка, в которой недоставало трёх зубов в верхнем ряду – правых центрального и бокового резцов и клыка. Названия я, конечно, узнал позже. В тот момент сказал только:

– А у меня тоже зуб выпал, – и оттянул грязным пальцем губу, чтобы похвастаться дыркой.

Но у Женечки был козырь:

– Мои не сами выпали. Я их выбила, когда с велосипеда упала! – заявила она. Это звучало так круто, что я пропал. Следующие полгода каждый день отдавал Женечке десерт, защищал её от других мальчишек и гонялся за девчонками, которые кричали:

– Тили-тили-тесто…

Любовь продолжалась до тех пор, пока у Жени не выросли новые зубы, и я понял, что нашим отношениям чего-то не хватает.

Соседку Лилю я знал с пелёнок, но особо с ней не водился, потому что полтора года разницы – это много, когда ходишь в начальную школу. Но, когда у Лили выпали боковой резец и клык, она стала почти такой же неотразимой, как некогда Женечка.

Как жестоко смеялись надо мной одноклассники за то, что вожусь с малолеткой! Но мне было наплевать. Только, ослепленный любовью, старался в играх как-нибудь выбить Лиле третий зуб. Кончилось всё вывихом челюсти и запретом Лилиной мамы на будущие совместные игры. Как я страдал!

С возрастом проблема усугубилась. Я всё ещё считал беззубых девчонок красотками, но на отношения с детьми, слава богу, не тянуло совершенно. Мои мечты выглядели скорее так: вот бы кто-то из девушек поскользнулся на льду и выбил себе три зуба! На самом деле существуют масса способов потерять резцы и клык: можно споткнуться и упасть на бордюр или камень, можно выбить их в спортивной секции, если постараться. Но мне катастрофически не везло. От горя я закрашивал чёрным фломастером три зуба на каждой фотографии улыбающегося женского лица. А потом, любуясь изображениями, предавался

грёзам романтическо-эротического характера. Извращенец? Да что вы понимаете!

Выучился я на стоматолога. И, познакомившись с будущими коллегами, понял, почему люди боятся зубных врачей. Правильно делают. Больше психов я встречал разве что на факультете психологии.

В первые же месяцы практики я влюбился в Светлану. Это был очень скоротечный роман: Света была на десять лет старше меня и замужем. Хуже того – торопилась поставить мост, с которым потеряла всё очарование.

А тут мама все уши прожужала: «Женись. Хочу внуков.» Ну и начал ухаживать за одной пациенткой с очень перспективным кариесом на правом верхнем клыке. Я делал вид, что занят лечением, тайно радуясь дню, когда придётся вырывать совершенно разрушенный зуб.

Почти поженились. Перед свадьбой невеста попросила полную программу: чистку, отбеливание и тому подобное. А сама трусиха, так что легко на полный наркоз согласилась. А я наконец вытянул три проклятых зуба. Оказалось: обручён с прекрасной женщиной… которая, как только пришла в себя, устроила мне истерику и подала в суд.

Я был безутешен. Без трёх зубов даже проституток не встречал, кроме совсем опустившихся бомжих, чьими услугами не позволяла воспользоваться профессиональная брезгливость.

Ещё была Клавдия Федоровна с девятого этажа. За ослепительной беззубой улыбкой и не замечал, что Клавдия седьмой десяток разменяла. Встречались, конечно, тайно, нас наверняка не поняли бы. Только пылкий роман не пошёл на пользу сердечку Федоровны. На похоронах я плакал горше детей Клавдии, которые узнали, что мать отписала квартиру какой-то секте.

А потом прилетели Серые, и я наконец нашёл своё счастье.

Нет, умом я, конечно, понимаю, что они захватчицы и паразитки – особей мужского пола у них нет, эдакая высокоразвитая космическая саранча. Но сердцу не прикажешь. А гуманоидкам, похоже, льстит моё преклонение, всё-таки жещины… Так что меня не трогают. Зубов – мелких и острых – у Серых больше, чем у людей, но в верхнем ряду, немного справа, трёх клыков нет. Через это отверстие они хоботок высовывают, которым кровь пьют. Красавицы! Любимки мои!

Эта музыка будет вечной
Сергей Резников

Дорога серой лентой уходила в горизонт. Прямая, хоть вообще не рули. Лумис зажмурил глаза и представил банку холодного пива.

– Пиво и косячок! – озвучил он свои мечты, как завалимся в отель – сразу бахну.

– Только смотри, чтобы не как в прошлый раз. – Грэг нахмурил брови. – Ты потом даже в струны пальцами не попадал.

– После концерта пей и кури сколько влезет, – пробормотал Сол и поправил очки.

– Зануда Сол хочет молока! – начал дразнилку Лумис.

– От долбёжки у Сола разбухла башка! – подхватил Грэг.

Зэд продолжил.

– Маленький Сол не курит, не пьёт! – зарычал он. – Вместе с резиновой Мэри живёт…

Все громко засмеялись. Кроме Сола. Старый Фольксваген подхватил веселье, заплясав по дороге от левой обочины к правой.

– Чёрт! – Лумис попытался выровнять руль. Навстречу, воя клаксоном, пронёсся пикап.

– Дебил, за дорогой следи! – заорал Сол.

Но руль не слушался, Лумис ударил по тормозам, микроавтобус задёргался, пошёл было в занос, затем выехал на обочину, попрыгал там немного и замер. Запахло горелой резиной.

– Вот же на фиг! – Лумис делано перекрестился. – Пронесло, ребзя. Похоже, колесо лопнуло.

Как оказалось, пробило все четыре.

– Ни хрена се. – Лумис обошёл микроавтобус. – Как же так?! Будто на полицейского ежа нарвались.

– Ёж, – проворчал Зэд, – по любому, какие-нибудь нарколыги досок с гвоздями накидали. Помню, в Мексике. Мы поехали в магаз…

Но договорить он не успел. Шумно скрипя тормозами, рядом с ними остановился чёрный Форд «Мэверик». Водительская дверь со скрипом распахнулась, и оттуда вышел пожилой мужик в рясе, как у священника. Его длинная белая борода развевалась на ветру, голубые глаза лучились любовью и пониманием.

– А это ещё что за Гэндальф? – прорычал Зэд.

– Тише, дебил, – прошипел Сол.

Старик подошёл к ним. Каждому протянул сухую, словно ветка, руку. Пожатие оказалось неожиданно крепким.

– Меня зовут Джозеф, ребята. А вы кто?

– Аццкий Сотона, – представил всех Зэд.

– Кто? – старик удивлённо приподнял брови.

– Название нашей группы, – пояснил Лумис. – Я басист. Грэг у нас на соло, Зэд на вокале рычит, а вон тот очкарик – Сол, числится ударником.

– Ага, понятно. – Джозеф погладил бороду, отчего ещё больше стал походить на доброго волшебника. – Значит, рокеры.

– Можно и так назвать, – скривился Зэд.

– А что в нашей глуши забыли?

– Вообще-то мы в Мемфис едем, – ответил Зэд, – точнее, ехали.

Он красноречиво кивнул в сторону микроавтобуса.

– Все колёса прокололи, толком и не поймём даже, как умудрились.

– Ну, дурное дело – не хитрое. – Джозеф нахмурил брови, будто задумался. – У меня к вам предложение, господа музыканты. Поехали со мной, сыграете нам сегодня вечером, а наш механик, Джордж, пока покрышки поменяет. Он всё равно глухой, музыка ваша ему даром не нужна.

– А вы, это кто? – спросил Лумис.

– Мы – община.

– Христианская?

– Ну, в каком-то роде, – ответил старик.

– Вряд ли вам, святошам, наш музон по нраву придётся, – осклабился Лумис. И тут же вскрикнул, потому, что Сол наступил ему на ногу. – Хотя можно что-нибудь спокойное забацать, конечно.

– Мы согласны, – решил за всех Зэд.

– Вот и отлично, – улыбнулся Джозеф, – давайте, грузите инструмент ко мне, да поехали.

– Только проблемка есть одна, батя. – Лумис задумчиво почесал затылок. – Колонки, усилки и микрофоны мы собой не возим. И ударную установку тоже.

– Вовсе и не проблема. У нас всё это есть, – ласково ответил Джозеф.

***

– Странный выбор. – Сол оглядел деревянную сцену, которую по какому-то извращённому замыслу построили прямо напротив болота. Рядом негромко тарахтел генератор.

– Мы что для лягушек играть будем? О, сука, ну и кусаются же гады! – Лумис звонко хлопнул по своей щеке, которая тут же налилась багрянцем. Огромные рыжие комары кишели вокруг музыкантов, похоже, намереваясь выпить всю их кровь.

– Нет, вы будете играть для нас, – Джозеф с улыбкой протянул Лумису флакон с репеллентом. Остальные слушатели, такие же стариканы, как и Джозеф, устанавливали стулья напротив сцены. Глухой Джордж в кепке и в рабочем комбинезоне подключал аппаратуру.

– А откуда такая любовь к металлу, батя? – спросил Лумис.

– Ностальгия. Вы только не скромничайте, господа музыканты, сбацайте нам что-нибудь тяжёлое.

– Не вопрос, – в микрофон ответил Зэд, уже стоявший на сцене, – давайте, ребята, проверяйте инструмент и вперёд!

Первую песню исполнили для затравки. Зэд особо не гроулил, долбили без примочки. Лумис называл такое «лайтовыми версиями». Стариканы вели себя странно, как завороженные покачивались на стульях и что—то бормотали.

Потом настал черёд «Devils Dinner». Зэд оторвался по полной, да и остальные не отставали, звук был такой, что наверняка все жабы на болоте передохли.

Под рычание Зэда старики стали вести себя и вовсе странно: вскочили со стульев, воздели руки к небу, задрали головы.

«Молятся они что ли?» – подумал Лумис и помотал головой, стараясь не смотреть на сумасшедших. В конце концов, иногда на концертах ещё не такое бывает. Помнится, какую-то девку швыряли вверх так, что у неё трусы слетели, вот же потеха была.

Но дальше началась и вовсе какая-то бесня. Болото вспучилось, и оттуда что-то полезло. Под светом софитов отчётливо виднелись огромные лапы чудовища. Уродливый череп был увенчан костяным гребнем, красные глазища горели дикой злобой.

Музыка затихла.

– Парни, вы тоже видите это? – Зэд стоял с отвисшей челюстью, тыкая на чудище пальцем. А то сделало один шаг, затем второй, с чавканьем высвобождая из болота лапы-столбы.

– О Горогор! Ты пришёл! Пришёл! Служи же мне! – Джозеф бился в конвульсиях, выплясывая неподалёку от выходящей из болота твари, которая в ответ издала такой жуткий вой, что у Лумиса уши заложило.

– Возьми же этих жалких людишек в жертву, о, Горогор! Утоли свой голод! – орал Джозеф, который уже вовсе не казался добрым волшебником.

Лумису эти слова очень не понравились, а когда ещё старикан подкрепил их жестом, указав скрюченным пальцем на сцену, и вовсе захотелось бежать.

Чудище принюхалось, втягивая воздух мощными, словно промышленный пылесос, ноздрями. Красные глазища вперились в Лумиса, от этого взгляда тому сразу захотелось умереть.

– Да! Поглоти нечестивых музыкантов! – возопил Джозеф.

Лумис вместе с остальным заметался по сцене, но убежать не удалось. Глухой Джордж передумал делать автобус и вместо этого направил на будущих жертв дуло ружья.

Джозеф продолжал орать в экстазе что-то нечленораздельное, остальные стариканы вторили ему. Чудовище тем временем прыгнуло, роняя комья грязи с огромных лап и распространяя запах болотной гнили. Лумис наблюдал, как Горогор, будто в замедленной сьёмке, приземлился напротив Джозефа, тот упал на колени, отчаянно молясь. Но молитвы не помогли, лапа с полуметровыми когтями просвистела в воздухе и превратила лицо старикана в окровавленную маску. Следующий старик было раздавлен, как насекомое. Не прошло и пяти секунд, и все сектанты лежали в лужах из собственной крови и экскрементов.

Горогор снова завыл, и Лумис уловил в этом вое что-то ещё, всего лишь одно слово.

– Игррраааайтее!

***

Где-то на сорок шестой песне Лумис понял, что в генераторе не кончается топливо, а солнце и не собирается всходить. На сто двадцатой ему пришло в голову, что он не устаёт и лупит по струнам, как заведённый.

На трёхсотой его посетила идея, он перестал играть. Остальные тоже. Горогор тихо зарычал, сверкнув глазищами. Лумис достал их кармана косяк и быстро раскурил его. Чудовище принюхалось, вытянуло уродливую морду прямо к сцене, открыло слюнявую пасть. Лумис дунул туда паровозом. Горогор довольно заурчал.

– Пойдёшь с нами на настоящий концерт? – спросил Лумис.

Монстр кивнул.

Солнце выкатилось из-за гор, генератор заглох.

– Ну что, ребзя, в Мемфис идём пешком! – радостно объявил Лумис.

Чувство юмора
Арсений Абалкин

Сейчас, спустя столько лет, никто уже не помнит, с чего все началось. И только те немногие, кто видел записи с камер той самой орбитальной станции, знают, как это было на самом деле…

Семен Пыжиков был оболтусом, и, по правде говоря, заслуживал такого назначения: на орбитальную станцию у богом забытой планетки. В то время как более успешные однокурсники бороздили просторы Вселенной на сверхскоростных лайнерах, он вынужден был тупо вращаться вокруг унылого шара с цифрами вместо названия да следить за исправностью челноков, ведущих забор проб грунта. Ничего сколько-нибудь сенсационного в пробах не предвиделось, и Семена это вполне устраивало. Хуже было другое.

Он аж взвыл, когда стало известно, что делить станцию ему предстоит с хдодианцем. Из всех галактических рас – именно хдодианец! Это ж надо – такое невезение!

Жители Хдода – гуманоиды, похожие на лемуров. Это суровая и гордая раса. Но с точки зрения людей они, с их грациозными телами, изящными мордочками, смешными кругленькими ушками и глазами-блюдцами, выглядели ужасно умилительно и забавно. Относиться к ним серьезно было просто невозможно. Но это еще полбеды; беда же заключалась в том, что интеллект и эмоции хдодианцев, весьма близкие к человеческим, имели одно существенное отличие – у них начисто отсутствовало чувство юмора. На эту тему уже были написаны сотни томов, рассматривающие проблему в самых разных аспектах; однако все исследователи сходились лишь на том, что хдодианцам принципиально недоступно понимание смешного.

И поскольку они были такие одни, хдодианцы, естественно, жестоко комплексовали. Как водится, они пытались было выдать свой недостаток за достоинство, объявить частью самобытной хдодианской культуры – и разумеется, безуспешно.

В итоге межпланетные отношения с Хдодом страдали до такой степени, что в сложных ситуациях хдодианским дипломатам было предписано повторять мимику людей, чтобы не упасть в грязь лицом. Дважды это уже приводило к неприятным последствиям. В первый раз изобразивший смех дипломат совершил крупный промах, благодаря чему ушлые земляне получили бесплатное право на изображения хдодианцев повсюду – от брелоков до мягких игрушек, что нанесло глубокую моральную травму этому сдержанному и серьезному народу. Во второй раз хдодианец улыбкой поддержал намек землянина на необычные пищевые привычки миуауа, и в итоге чуть не разразилась межпланетная война.

На станции же отношения развивались по-своему. Жовиальный Семен, дипломатично протерпев недели две, страшно утомился от взаимной вежливости и сугубо деловой атмосферы. От скуки деятельная натура Пыжикова обратилась на напарника, и вскоре характер землянина взял свое: убедившись лично, что хдодианец и в самом деле начисто лишен чувства юмора, Семен вознамерился воспитать в нем таковое. Затея, которая началась как безобидное развлечение, быстро переросла в амбициозный проект, с помощью которого Пыжиков мечтал утереть нос всем, кто считал его неудачником и пустым балаболом.

Он начал с кинокомедий: вечер за вечером коллега был вынужден смотреть их на пару с Семеном. Сам Пыжиков покатывался от хохота и при этом с досадой наблюдал, как громадные глаза лемура наполнялись слезами сочувствия на самых смешных моментах: когда герой поскальзывался на чем-то и летел мордой в землю; когда у героини в самый неподходящий момент задиралась юбка; когда любовника находили в шкафу…

Полная и бесповоротная неудача с культурным продуктом вынудила Пыжикова перейти к анекдотам.

– Приходит один мужик домой… а там кто-то его секс-робота трахает! А он такой: «Ну ладно я, я за нее семь тысяч заплатил, но тебе-то это зачем»?! Аха-ха-ха-ха!!!

– Семен… – робко возражал хдодианец, – но ведь это история о том, как человек из соображений престижа сделал ненужную и слишком дорогую для себя покупку и теперь мучается, потому что боится прослыть неправильным. И об одиночестве, когда отсутствие партнера…

– Да нет же! – закатывал глаза Семен. – Ты не понял… А вот еще, смотри… Сидят землянин, хдодианец и миуау…

– Какой миуау – с Миу или с Мау? – уточнял лемур.

– Да какая разница?! – бесился Семен. – Это вообще неважно!

– Как это неважно?! – искренне поражался хдодианец. – Ведь те миуау, что с Миу…

– Забудь! – начинал терять терпение его мучитель.

Со временем невосприимчивость напарника к юмору пробудила в Пыжикове не лучшие его черты. Если задуманное не получалось сразу, он обычно терял интерес к проекту. Но в данном случае деваться друг от друга им было некуда, впереди маячило много однообразных скучных дней на станции, а самое главное – успех казался таким близким, таким достижимым! Это-то и злило Семена: ведь дело было плевое, ну что тут такого-то – всего лишь рассмешить тупицу! Однако, в нем подспудно зарождалось нехорошее подозрение – он снова прошляпит возможность выбиться в люди, опять провалит очередную интересную задумку… И вину за это Семен привычно возложил на свою безответную жертву: ну что ему, уроду лупоглазому, стоит – рассмеяться хотя бы раз?!

Анекдоты становились все пошлее, шуточки все злее и развязнее. Взбешенный отсутствием «правильной» реакции, Семен уже совсем вышел из берегов, откровенно измываясь над хдодианцем. С маниакальным упорством он подстерегал коллегу в коридорах станции, пугая того воплем: «У тебя вся спина белая!!!» Ставил ему подножки и уносился с диким гиканьем, пока несчастный лемур охал и потирал бока. Внезапно напрыгивал на него и щелкал по аккуратному носику, подкладывал под ноги банановую кожуру и обливал чаем… Бедный хдодианец терпел, вздыхал, время от времени пытался что-то объяснить, но Семен все больше входил в раж. Травля продолжалась до того злосчастного дня, когда Пыжиков, выпивший накануне лишнего и проснувшийся с адской головной болью, ввалился к лемуру, всегда готовому помочь и лекарством, и просто добрым словом.

Глядя на коллегу воспаленными глазами, Семен пожаловался:

– Голова болит, мочи нет… Прям раскалывается…

Лемур, который всю ночь отчищал изображение своей семьи от питательной пасты (очередная веселая шутка Пыжикова), обратил к напарнику печальный взгляд огромных глаз. Изящными пальчиками он взял со стола тяжелый прибор в металлическом корпусе и изо всех сил обрушил его на голову Семена. Глядя на разбрызганные мозги и запинаясь с непривычки, будто пробуя каждый звук на вкус, хдодианец выговорил:

– Раскалывалась-раскалывалась… да и раскололась!!!

А потом по милой мордочке прошла рябь. И вдруг – рот лемура поплыл в стороны, растягиваясь… в улыбке! Вслед за тем раздались странные кашляющие звуки, постепенно переходящие в мелодичный и оттого еще более жуткий смех. Началось настоящее лемуротрясение: убийца хохотал все сильнее и никак не мог остановиться; он взвизгивал, утирал лапкой слезы, раскачивался и стонал.

И после этого галактика перестала быть прежней.