Текст книги "Избранные. Черная метка. Всё"

Сердце графомана
Сергей Резников

Оля сразу в него влюбилась. В красивый профиль лица, в мечтательные серые глаза. Благодаря массивному лбу и круглым стёклам очков, а-ля ретро, Артём чем-то напомнил ей Александра Беляева в молодости. Больше всего ей понравился его взгляд, прекрасный взор романтика. Познакомились они знаково, не где-нибудь, а в Центральной библиотеке, куда Оля так любила ходить, чтобы прикоснуться к настоящим бумажным книгам в век засилья цифрового чтива.

За окном люто свистела метель, оставляя на стёклах ледяные узоры своими окоченевшими пальцами, а здесь, в царстве книг, среди еле ощутимого запаха пыли и клея, было уютно и тепло. Они с Артёмом долго и с азартом обсуждали книги любимых авторов: Шекли, Лема, Брэдбэри. Современных Уотса и Чана. Даже Кинга и Страуба, которых Оля, если честно, не очень жаловала. Она находилась на вершине блаженства, иногда поглядывая на старушку, сидевшую за столом администратора. Но той не было никакого дела до воркующей парочки, она сонно вперилась взглядом в распахнутую книгу, которую и не перелистнула ни разу за последние полчаса.

Разговор постепенно перешёл в совсем волнительное для Оли русло. Нет, не об амурных делах вещал Артём, не о своих бывших, которые оказались редкостными стервами. Не о том, какие у Ольги благородная стать и прекрасные глаза.

– Я сам пишу. Регулярно. И не поверите, Оленька, у меня получается весьма недурно.

– О-о-о! – Она расцвела, почувствовала, как жар, зародившийся где-то внизу живота, постепенно заполняет её незнакомым доселе чувством. – Ах, Артёмчик! Это так здорово!

Старушка встрепенулась, строго посмотрела на парочку. А Оля прикрыла свой беспомадный ротик ладонью, поняв, что произнесла свою фразу громко, чуть ли не крича.

– А вы… Артём… ты, если не против. Можешь мне что-нибудь показать? – Оля перешла на шёпот.

Старушка продолжала строго смотреть на них. Неприятный у неё был взгляд, какой-то недобро-настороженный. Но Оля уже не обращала внимания на библиотекаршу.

– Прямо здесь? – Артём беспомощно поправил очки. – Я… хм. Я не пользуюсь…

– Графоман, сука! – внезапно прокаркала старушка. И вытянулась, бурно вдыхая ноздрями воздух. – Чую, чую вонючего графомана!

Они замерли. На несколько секунд воцарилась тишина. Оля не могла поверить, что в этом святилище разума кто-то произнёс такие мерзкие слова! Да не просто кто-то, а сама жрица святилища. Артём тоже не мог выдавить из себя ни слова, он смотрел на то, как старушка встала и вышла из-за стола. Теперь она не казалась маленькой и хрупкой. Не старушка. Старуха. Старушенция – мать её! Высокая, метра два ростом, но костлявая точно смерть. В правой руке, легко, словно игрушку, бабка держала пожарный топор с красным топорищем. Артёма словно парализовало, он смотрел, как она приближается к их столу, а топор мерно покачивается в её руке. Бабка прищурилась.

– Вижу, вижу проклятого. Сейчас, милый. Ты только не двигайся, – слова звучали ласково, даже как-то успокаивающе. – Только не дёргайся, бумагомарака. Только не шевелись, тля книжная.

Оля заметила, что в библиотеке не было других посетителей, а стрелка настенных часов приближалась к девяти.

– Мы уже уходим! – возопила она и схватила обомлевшего Артёма за руку.

В этот момент погас свет. Лампы мигнули в последней конвульсии и снова потухли.

– Никуда вы не пойдёте, паскуды. – Голос старухи приблизился, а Оля в панике потащила Артёма в сторону выхода. По крайней мере, девушка надеялась, что они направляются туда.

– Отписался, соколик! – орала бабка. Её мерзкий скрипучий голос, казалось, звучал отовсюду. Оля вскоре поняла, что путается среди стеллажей с книгами и уж точно понятия не имеет о том, где находится выход.

Раздался треск ломаемой мебели, затем что-то хрустнуло, громко закричал Артём, а вскоре его крик перешёл в отчаянный вой. Оля упала, поскользнувшись на чём-то липком. Артём стонал где-то рядом, затем сочный хруст раздался снова и парень захрипел. Оля вскочила на ноги и ринулась наугад, в темноту. Она бежала пока не налетела на массивный стеллаж, который со скрипом покачнулся, ударился об стену и упал на девушку. Книги разлетелись в темноте испуганными воронами. Ольге стало трудно дышать, а потом она почувствовала, что проваливается в бездну.

Оля очнулась. Пахло чем-то затхлым. Она затылком ощущала холодный бетонный пол. Кто-то выл диким голосом, но вскоре она различила слова, которые сложились в стихи.

 
«Я вою точно зверь!
В багровой весь крови.
Я кожу раздеру, откройся рана,
И снова зазвучат мои стихи,
Когда достану сердце графомана!»
 

– Тьфу, хрень какая вышла! – добавил голос. – Не то всё! Обмельчал писатель. Так, писака, писателишка. То ли дело раньше: те, кто строчили свои вирши на машинках, печатались на настоящей офсетной бумаге были… гм… гораздо писательнее этих недомерков. Я уже молчу про настоящих…

Оля застонала и попыталась оглядеться. В полутьме подвала висела только одна тусклая лампочка. Какой-то жуткий мужик в мешковатой рубахе и замызганных чёрных брюках сидел на корточках и держал в руке окровавленную кость. Рядом лежало растерзанное тело. Оля сразу и не признала, что это труп Артёма. Мужик замер и уставился на неё. У него было некрасивое лицо, крупные губы и нос картошкой. В неприятном оскале обнажились красные от чужой крови зубы.

– О! А девка-то жива. Кровушка с молоком. Кис, кис, кис. Ты пишешь стишки? Или может рассказики?

– Ничего она не пишет, – прозвучал знакомый голос, и старуха вышла из темноты. – Тебе графоман—то на один стишок, а девонька и вовсе на один жевок. Мне она полезней.

– Для чего? – Оля почувствовала, как сердце проваливается в пятки.

* * *

Они вышли из библиотеки и, держась за руки, побрели по заснеженной улице. Странная это была парочка. Хрупкая девушка в немодном пальто и крупный, угловатый мужик, одетый и вовсе не по сезону. Мужик что-то бубнил себе под нос, а девушка слушала это ворчание с лёгкой улыбкой на лице.

– Вот давал же я ему слово не писать гнусных стихов? Давал. Так какого хрена?! Стихи, стихи. Совсем разбили мою голову мерзкие вирши. И ведь ничего хорошего-то не выходит…

– Не переживай, Ваня, есть у меня одна идейка, – хитро произнесла девушка.

– О, Муза! Свет очей моих! Ты снова в новом теле! – мужик остановился и чмокнул свою подругу в щёку, будто только что заметил, как преобразилась недавняя старуха. – Что за идейка?

– Едем на конвент!

– Чего?

– Это сходка весьма умелых писателей. Откормленных, матёрых. Не чета тощим графоманам.

– И я наконец-то смогу сочинять нормальные вещи?

– Всенепременно, Ванюша.

– Эх! – мужик задрал лицо и уставился в зимнее небо. Может быть, он искал там благословение, а может, пытался разглядеть строгий взгляд того, кому давал слово не писать стихов. Кто знает. Постояв так немного, Иван всё-таки решился

– Едем, Муза!