Читать книгу "Петербургский сыск. 1870 – 1874"

– Подполковник Вознесенский, чем моя скромная персона заинтересовала столь… – Иван Васильевич пытался подобрать слово, с иронией добавил, – почтенную организацию.

– Вы, видимо, получили телеграмму о безвременной кончине вашего батюшки? Примите мои соболезнования.

– Получил, но не буду скрывать, что сия новость для меня трагедией, отнюдь даже не огорчила.

– Ежели так.

– Именно так, я своего родителя никогда в жизни не видел и не жаждал лицезреть, но вот за помин его души пропустить чарку не прочь.

Вознесенский—младший, не вставая с кресла, протянул руку и налил коньяку в рюмки:

– Прошу, – указал рукой.

– Благодарю, – Василий Иванович посмотрел на стол, – если только за помин души.

Иван Васильевич опрокинул рюмку в рот, как—то хмыкнул и произнёс изменившимся до баса голосом:

– Вот судьба распорядилась, не позволила лицезреть ни матушку, ни отца. Так что задавайте свои вопросы, хотя предупреждаю, вашего брата полицейского на дух не переношу.

– Я чисто по формальной части, тем более вы отца не знали и никогда не видели, то мои вопросы не столь уж важны.

– Задавайте, раз уж пришли, – подполковник не церемонился с сыскным агентом.

– Когда вы приехали?

– Вчера, – не моргнул глазом батальонный начальник.

– Тогда вы ничем помочь не сможете. Вы где остановились?

– Прямо с вокзала на квартиру батюшки, – последнее слово прозвучало издевательски.

– У вас знакомые в столице имеются?

– Увы, – подполковник поднял бутылку, – ещё по одной?

– С удовольствием, но служба, – Василий Иванович поднялся со стула, – служба, – удручённо повторил он.

– Каковы результаты, Василий Иванович, по делу господина Вознесенского? – Спросил агента Путилин.

Назоров доложил не только то, что удалось узнать, но и свои соображения.

– Н—да, – произнёс Иван Дмитриевич, – оказывается господин Вознесенский был не так прост. Но вы правильно подметили, не годятся проигравшие тяжбу, как их, – начальник сыска щёлкнул пальцами.

– Вавилов и Новосельцев, – подсказал Назоров.

– Да, Вавилов и Новосельцев, не годятся в убийцы, слишком они, как вы говорите, боязливые, а вот Корфом заняться надо более тщательно.

– Как Корфом? – Изумился чиновник по поручениям, почти потеряв дар речи. – А Вознесенский-младший? Он же…

– Можете проверить, но на мой взгляд, пустое. – Путилин поднялся с места. – Посудите сами. Если бы он хотел отомстить за мать, то не стал бы ждать столько времени. Вы же проверили, что он часто бывал в столице, неужели вы думаете, что следил за отцом. Конечно же нет, а причина более прозаическая – дама, притом замужняя и они могли встречаться только здесь. Вы же говорите, что он не женат, а для мужчины честь дамы идёт после дворянской, так что… Проверьте, но я думаю, обнаружите только пустой след.

– Почему Корф?

– Не знаю, но мне кажется, что в тихом болоте не только черти водятся, но и не доступные пониманию поступки.

– Но всё—таки мне кажется, что подполковник имеет отношение к делу.

– Хорошо, завтра даю вам на проверку Вознесенского, но потом, – Путилин, улыбаясь, погрозил пальцем, – занимайтесь бароном.

– Иван Дмитрич, – обижено сказал Назоров.

– Всё, – махнул рукой начальник сыска, – через два дня продолжим наш разговор.

Путилин оказался прав. Подполковник Вознесенский со времён учёбы в Тверском Кавалерийском Училище, куда попал в первый набор, оказался влюблённым в дочь одного из офицеров. Но судьба распорядилась по—своему, не баловала благосклонностью. Сперва развела влюблённых, а потом спустя несколько лет позволила им случайно встретиться на балу в Офицерском Собрании, вот с тех пор и начали они тайно встречаться в столице, так что не до мести было подполковнику, тем более в средствах он никогда не нуждался.

Но время, потраченное на батальонного начальника, Назоров не считал пустым, всё—таки приятно осознавать, что любовь – это не только исключительное право романов и повестей, а и простых человеческих жизней, когда люди, стремящиеся друг к другу, в силу обстоятельств призваны скрывать истинные чувства под маской равнодушия.

Василий Иванович даже имел возможность познакомиться с дамой сердца подполковника, но не решился беспокоить, а только навёл справки, уточнил сведения. Зачем лишний раз тревожить лишними вопросами, а вот отлучка младшего Вознесенского из гостиницы в ночь покушения на присяжного поверенного тоже нашла своё объяснение.

В пятом часу пополуночи примчался из Москвы муж дамы сердца подполковника, давно подозревавший жену в адюльтере, но здесь представилась возможность уличить женщину. Вот и пришлось ретироваться батальонному начальнику со второго этажа дома и прямо в грязь. Обыденно и просто.

Хорошо приказывать – заняться бароном Корфом, на самом деле не так всё однозначно. Про Павла Леопольдовича говорят только хорошее, но… всегда есть маленькое непредсказуемое «но»: как поведёт себя мужчина, узнав, что его законная супруга имеет на стороне любовника, притом гораздо старше не только себя, но и мужа? Вопрос, на который не сможет ответить никто, даже самая способная предсказательница.

Но… должен ответить сыскной агент.

Повторный разговор с Ираидой Карповной ничего не дал. Говорила, что муж на такой поступок не способен, да и как мальчишка придти к дому, чтобы выстрелить и бежать, как нашкодивший щенок, это не в обычае людей благородной крови. Вот дуэль – это другое дело, здесь нужна и выдержка и хладнокровие. В конце добавила, что не там ищет сыскная полиция, идёт по ложному следу.

Еремей, корфовский слуга, заметно нервничал, скрывая под маской невозмутимости клокотавший вулкан чувств.

– Господин Назоров, не следует быть таким назойливым, – и прикусил язык, что сказал не только лишнего, но и дерзил, хотя и маленькому, но полицейскому чину, притом человеку из дворян.

– Еремей, – Василий Иванович не обращал внимания ни на тон, ни на слова слуги, – Павел Леопольдович бывает в раздражённом состоянии?

– Как и любой человек.

– На что способен в таком состоянии господин Корф?

– Господин Назоров, ежели вы говорите об убийстве, то Павел Леопольдович никогда не опуститься до того, чтобы с приятелем подстерегать человека у дома и потом бежать, как мальчишка, заметая следы.

– Значит, раздражение проходит быстро?

– Именно так.

– Что бы сделал барон, если бы узнал об измене жены?

– Защитил бы свою честь.

– Понятно, тогда спрошу об этом у барона, – в задумчивости проговорил вполголоса Василий Иванович.

– Лучше было бы, если вы не стали беспокоить Павла Леопольдовича, тем более, что соперник мёртв и лучше не вбивать клин между супругами.

– Но должна же истина восторжествовать.

– Должна, – согласился Еремей, – но хозяина лучше не беспокоить. Он один раз от одного подозрения впал в ипохондрическое состояние духа, – слуга без запинки произнёс последние мудрёные слова. – Неужели нет иного способа, как выплёскивать такую правду наружу?

– Думаю, есть. Почему, голубчик, ты так ретиво отстаиваешь покой барона?

– Я его с детства опекаю.

– Значит, своих детей нет, – вставил Назоров.

– Отчего же, – Еремей посмотрел в окно, – Бог не обидел и сына послал.

– Годки с бароном?

– О нет, – почесал щёку, – мой помоложе будет.

– Такой же высокий, стройный.

– Куда там, – усмехнулся Еремей, – сын—то в деда пошёл, низенький и коренастый, как говорится, не в коня корм.

– Он тоже в столице?

Слуга пожевал губу, прежде чем ответить.

– При конюшне он.

– Могу с ним поговорить?

– О чём? – Поинтересовался Еремей.

– О жизни.

– Только не надо о Павле Леопольдовиче.

– Хорошо.

– И…

– Что?

– Немного не в себе мой Андрюша, – и добавил, – как его мамаша в гроб сошла, так он умом немного и повредился.

Низенький, коренастый, казалось, что надень на Андрюшу доспехи и готовый Илья Муромец. Совсем детское лицо с редкими волосами и карие глаза, взирающие с такой беззащитностью, что по спине пробегала волна холода.

– Здравствуй, Андрей, – произнёс Василий Иванович.

– Здравия желаю, – улыбнулся молодой человек, которому можно было дать одновременно и шестнадцать лет от роду, и пятьдесят.

– Вот, Андрюша, – сказал Еремей, – с этим господином надо поговорить, – и красноречиво посмотрел на сына, сжав губы.

– Ты позволишь, поговорить с твоим сыном наедине?

Еремей постоял, переминаясь с ноги на ногу и сгорбившись, словно от непосильной ноши, пошёл в дом.

– Как лошадки? Не беспокоят?

– Это самые смирные и доверчивые существа, – обнажил в улыбке Андрей жёлтые зубы, – это люди злые, а они добрые.

– Почему люди злые? Не все же одинаковы?

Андрей с любопытством посмотрел на сыскного агента.

– Зло творят многие, – и спрятался, словно в улиточный домик, не отвечая ни на один вопрос.

Вечером Назоров докладывал начальнику сыскной полиции:

– Вы оказались правы. Подполковник Вознесенский приезжал в столицу на встречу с дамой и никогда не пытался встретиться с отцом, он для него попросту не существовал. Но вот слуга барона Корфа Еремей, воспитывавший с детских лет Павла Леопольдовича, так привязан к нему, что решил оградить хозяина от неприятностей, которые сулили в случае, если измена жены Ираиды Карповны станет явной. Поэтому он с сыном Андреем, который помешался рассудком после смерти матери, совершили покушение на присяжного поверенного, я бы сказал неумелое, иначе он скончался бы на месте.

– Есть доказательства, что это они совершили?

– Я могу найти оружейный магазин, в котором, думаю, опознают Еремея. Такую покупку он бы не стал поручать другому. Хотя свидетели видели убегающих со спины, но с городовым кто—то же разговаривал и наверняка полицейский узнает Андрея.

– Достаточно, – сказал Путилин. – Значит, слуга оберегал семейный покой барона?

– Именно так, – удручённо произнёс Назоров, – а значит, его попытки оградить Корфа от неприятностей оказались тщетными, в судебном процессе всё всплывёт.

– Это верно, – Путилин прищурил глаза, – но от пункта третьего тысячи четыреста пятьдесят третьей статьи Уложения, говорящей о нанесении смертельных ран, просто так не отмахнуться.

– Видимо.

– Ступайте.

– Брать под арест отца с сыном?

– Пока не надо.

Путилин долго ходил по кабинету, заложив руки за спину. Выражение лица постоянно менялось и губы шевелились, словно он разговаривал сам собой, что—то доказывая и что—то отвергая. Потом сел за стол, обмакнул перо в чернила, снял каплю и написал:

«В связи с недостаточностью собранных сведений и непричастностью указанных господином Вознесенским лиц, производство расследования покушения отложить до новых обстоятельств, позволяюших продолжить следствие».

Простое дело. 1873 год

Было зябко, ветер с утра гонявший по земле сухой снег, стих. Холода не ощущалось, но городовой, важно вышагивающий по Спасской, был не прочь сесть у горячей печки и выпить стакан обжигающего чая, а может рюмочку чего—нибудь покрепче. Пошел пятый час. Декабрьская темнота незаметно поглотила город. Фонари давали хоть и тусклый свет. но его было достаточно, чтобы служивый видел всю улицу от Екатерининского канала до Садовой. Снег пронзительно скрипел под ногами, замирая в тишине опускающегося вечера. Городовой потянулся, взглянув на чернеющее небо, на котором не появилось ни одной звезды. «Опять тучи, – мелькнуло в голове, – опять повалит снег».

Когда из доходного дома Дмитриевского выскочил растрепанный человек в расстегнутом пальто, городовой направился к нему. Даже в свете фонаря было видно, что он бледен, губы дрожат, в глазах блестят безумные искры и он непрерывно шептал: «Я должен объявить, я должен об этом объявить!»

Увидев человека в форме, выскочивший из дома негромко произнёс: « Я стрелял в него!»

– Успокойтесь, – спокойным тоном сказал городовой, – расскажите, что стряслось.

– Я, он, – голос дрожал. Руками закрыл лицо, сквозь всхлипы слышалось, – он сам виноват, он нанес мне обиду, он, он, – плечи беспрерывно тряслись.

– Пройдемте в участок, – полицейский обнял за плечи молодого человека, – там и разберемся.

– Я не хотел, зачем с тростью—то, – плечи тряслись в рыданиях, – зачем же он так? Зачем?

Дверь квартиры начальника сыскной полиции господина Путилина отворила Глаша и сразу же приняла недовольно—ворчаливый вид..

– Ходють и ходють, сколько можно тревожить Иван Митрича? Что ни воскресный день, так без него не обойтись, злодеи, вишь ли, в городе буянят, убивцы своих мадамов убивають, словно наровят подгадать к этому дню, – повернулась спиною и прошаркала в кабинет Путилина.

– Иван Митрич, – раздавалось недовольное ворчание по квартире, что снимал начальник сыскной полиции, – тута снова ваш молодец

– Зови, – послышался в ответ усталый голос хозяина.

– Хоть бы одежонку свою скинул, – раздавалось из прихожей, – снег, снег—то отряхни. Глянь, молодец, не хватало после тебя лужи по хватире гонять.

В открытой двери вначале появилась взъерошенная голова, а потом и весь Миша Жуков, молодой помощник, застыл на пороге.

– Что там застыл? Проходи, – кивнул головою Путилин и указал на стул. – Только не части, а по порядку.

Жуков огляделся, хотел на стол положить шапку, которую держал в руках, но постеснялся и присел на краешек резного стула, оббитого синим бархатом.

– В четверть пятого из доходного дома Дмитриевского, что на Спасской, выскочил молодой человек в нервном возбуждении и признался проходившему городовому в какой—то стрельбе. Был препровожден в участок, где ныне находится. На квартиру господина Рыжова, откуда вышел молодой человек, посланы полицейские, там найден труп вышеуказанного господина, полицейские оставлены надзирать за местом преступления, вызван товарищ прокурора, а я послан за Вами.

– Молодой человек сознался в преступлении?

– Нет, но все указывает на него.

– Тогда к чему мой приезд?

– Товарищ прокурора просил, – пожал плечами молодой помощник Путилина.– Статский советник убит, вот и дует господин Веревкин на воду, чтобы, не дай Бог, пропустить какую—нибудь мелочь.

– Хорошо, – Иван Дмитриевич поднялся с любимого кресла, – ежели статский советник! Не каждый день статских генералов убивают. Глаша, – крикнул в сторону прихожей, – шубу подавай.

Снег весело пел под полозьями саней, словно выехали не на место убийства, а прокатиться по зимнему городу. Фонари рисовали вокруг столбов желтые круги, то бегущие навстречу, то остающиеся позади резво бегущих лошадей. Доехали быстро, так и не успел мороз пощипать лица колючим прикосновением.

В комнате допросов было натоплено. Иван Дмитриевич поздоровался с приставом, которого знал по делу о краже на Екатерининском канале, расстегнул шубу и сел на стул, стоящий сбоку от стола.

– Где новоиспеченный убийца?

– Я распорядился, – ответил хозяин участка, – чтобы его привели. Вот при нем найден шестикамерный пистолет, из которого произвели два выстрела, об этом свидетельствуют закопченный стол и две стрелянные каморы с разбитыми пистонами.

– Если дело ясное, то зачем нам, сыскному, вмешиваться в это дело.

– Не знаю, Иван Дмитриевич, честно скажу – не знаю. Протокол составлен, я ждал Вас, чтобы посетить место убийства.

– Что там?

– Убит господин Рыжов в столовой, в которую ведут две двери: одна из прихожей, вторая из коридора, где располагаются хозяйские спальни, детские, кабинет, комната воспитательницы.

– А прихожая?

– Там есть еще один коридор, – сощурив глаза, припоминал пристав, – он ведет в кухню и комнаты прислуги.

– Ясно. Вы опрашивали господина…, – Иван Дмитриевич запнулся, надо же вылетела из головы фамилия.

– Шляхтина, – подсказал помощник Путилину.

– Да, Шляхтина, давайте сюда нашего подозреваемого.

Бровь пристава поползла вверх.

– Подозреваемого?

– Да, – произнёс Путилин, – пока его не осудили, он, как ни звучит странно, подозреваемый.

– Ваше имя?

– Шляхтин Порфирий Степанович.

– Хорошо, меня зовут Иван Дмитриевич Путилин, я – начальник сыскной полиции, – представился человек с усталым лицом, – мне хотелось бы поговорить с Вами по существу Вашего дела.

– Я готов, – произнёс молодой человек.

– Вы присаживайтесь, – улыбнулся Путилин, – как гласит народная мудрость: в ногах правды нет.

– Благодарю за заботу, – произнёс Порфирий и сел на стул, поначалу откинулся на спинку, закинув ногу за ногу, но увидел укоризненный взгляд пристава, выпрямился, опустив голову, и устремил взор на свои руки, которые пристроил на коленях.

– Вы давно приехали в столицу? – Иван Дмитриевич пристально смотрел на Шляхтина, тот поднял на него удивленные глаза, в которых читалось: «Причем здесь приезд и мой… проступок?»

– Два года было в прошлом месяце, – сухо с задержкой каждого слова ответил допрашиваемый, в голове мелькнули картины первого шага из роскошного желтого вагона на дебаркадер Николаевского вокзала и первый глоток столичного воздуха, обещавшего блестящие перспективы для молодого человека.

– А до приезда?

– У моего батюшки большое имение в Александровском уезде Екатеринославской губернии.

– Чем намерены были заняться по приезде?

– Одно из желаний – поступить в Университет, но, увы, науки мне даются с трудом, поэтому я решил не тратить время попусту, а бросился в бурные реки коммерции – у моего батюшки большие стада крупного скота, но, увы, и на этой ниве я не достиг успехов.

– Ваше нынешнее занятие?

– Не выбрал по душе, пока в поисках.

– Где вы проживали первые месяцы?

– У сестры.

– А после?

– Снял квартиру, неподалеку, на соседней улице.

– Кто ее оплачивает?

– Батюшка, – удивился Порфирий, принимая отцовскую заботу, как само собой разумеющееся.

– Вы навещали после переезда семью сестры?

– Да.

– И как часто?

– Я ежедневно у них обедал.

– Когда у вас появился пистолет.

– По приезде в один из вечеров недалеко от дома сестры я стал жертвой нападения. Меня не только ограбили, но и сильно ударили по голове. Я несколько недель провел в постели. После этого происшествия я попросил Алексея Ивановича…

– Господина Рыжова? – спросил Иван Дмитриевич.

– Да, я попросил его помочь приобрести пистолет, и с тех пор при мне всегда находилось оружие.

– Вы ссорились с сестрою или ее мужем? – переходил Путилин к главным вопросам.

– К моему сожалению, исключительно в последнее время.

– С чем связаны ваши размолвки.

Порфирий замолчал, облизнув обсохшие губы.

– В доме сестры проживала в качестве воспитанницы девица Дмитриева, которая была ей поручена своими родителями. Она стала причиной ссоры.

– В чем она заключалась? – прозвучал незамедлительно вопрос Путилина. – Простите, Порфирий Степанович, но я любопытствую не ради интереса.

– Мы состояли в любовной связи, – молодой человек сжал кулаки и добавил безразличным голосом, отведя глаза в сторону, – три месяца.

– Не могли бы вы пояснить подробнее?

– Как это не прискорбно вспоминать, – потер рукою переносицу, – но недели две назад Дмитриева попросила паспорт у Марии Степановны с намерением уехать к родному брату в Гродно. Между ними возникла ссора, сестра не намеревалась отпускать воспитанницу, порученную ей. Она была за нее в ответе и могла выдать паспорт только с разрешения родителей, но Елизавета, госпожа Дмитриева, не захотела ждать ответа и в приступе раздражения призналась в нашей связи. Вы же понимаете, какова была реакция сестры. Девица, порученная ей, соблазнена братом воспитательницы. Это скандал. Тем более, что женщины по – разному понимают общепринятую мораль. После этого происшествия Лиза переехала ко мне.

– Извините, а сколько лет госпоже Дмитриевой?

– Почти семнадцать.

– Продолжайте.

– В тот же день между мной и сестрой произошло объяснение, при котором присутствовал и Алексей Иванович. Это было неприятно, на повышенных тонах мне пытались внушить, чтобы я сочетался узами брака с Лизой, но, господа, – с негодованием произнёс Шляхтин, – в мои планы такой поворот дела не входил. Я слишком молод для брака, мне только двадцать лет. После обидных слов я перестал у них бывать, мне стали неприятны их постоянные оскорбления.

– Сестра настаивала на женитьбе или…

– Нет, нет, – молодой человек замахал руками, – господин Рыжов хоть и был подвластен желаниям моей сестры, но сам был не прочь завести роман на стороне, именно поэтому он и разъезжал часто по командировкам. Он служил в юридической комиссии Царства Польского. Вы понимаете, что ему довольно часто приходилось посещать Варшаву, там он отдавался своему разнузданному пороку, – было любопытно слушать из уст молодого соблазнителя осуждения в сторону мужа сестры, – он не смел поднять голоса, только во всем соглашался с Марией.

– Почему же госпожа Дмитриева переехала к вам?

– Мы, наверное, были охвачены поглощающей страстью, которая не прошла, но это было обоюдное желание.

– Я понимаю, – Путилин барабанил пальцами по столу.

– Завтра я должен ехать домой в Екатеринослав и перед отъездом пообещал сестре, что зайду за письмами к батюшке, но мне не хотелось получать очередную порцию нравоучений, поэтому вчера я послал ей письмо.

– Что вы писали в нем?

– Сейчас я понимаю, что недопустимо так грубо высказываться, но я был раздражен и… Я написал, что не имею никакого желания прощаться, тем более везти батюшке ее пасквили, что не хочу больше их знать.

– Вы сами чувствуете вину за содеянное?

– Ни в коей мере, – откинулся на спинку стула, только покраснели скулы от напряжения, – мы живем, Слава Богу, не в восемнадцатом столетии, мораль моралью, но человек свободен выбирать. Мы с Лизой сделали свой выбор.

– Извините, господин Шляхтин, – Иван Дмитриевич поднялся на ноги и прошелся по комнате, разминая их от долгого сидения, – но с такими мыслями можно дойти и до оправдания любого преступления.

– Господин э—э…

– Путилин, – напомнил пристав.

– Господин Путилин, я не покушаюсь на законы, но мужчина вправе выбирать для себя, – резким тоном произнёс молодой человек.

– Хорошо, нам необходимо проехать на квартиру, где произошло несчастье, – Иван Дмитриевич пошел к выходу, ему стал неприятен этот холенный самовлюбленный человек, ставший волею случая, нет, пронеслось в голове у начальника сыска, не случая, а закономерным путём, убийцей.

У входной двери в квартиру, располагавшуюся на втором этаже, стоял полицейский, который вытянулся при виде стольких важных персон, что хорошо поставленным голосом доложил об отсутствии происшествий.

– Так зачем мы сюда явились? – удивленно произнёс Путилин, обращаясь к приставу, тот только молнией сверкнул в сторону подчиненного и скрежетнул зубами, переживая конфуз полицейского.

В столовую, где в кресле у стены подле темной шторы сидел убитый, никого не пускали. Ждали товарища прокурора, сам же прокурор был в отъезде.

Стол, накрытый белоснежной накрахмаленной скатертью, пятном выделялся в свете танцующих горящих свечей.

– Вся ссора и последующее за ним несчастье произошло в этой столовой, – произнёс в полголоса пристав, словно боялся потревожить навечно заснувшего хозяина.

– Я попрошу Вас, – обратился к нему Иван Дмитриевич, – пусть все выйдут на четверть часа. Я хочу осмотреть сам место убийства, но прежде чем я осмотрюсь, приведите Шляхтина. Я хотел бы задать ему несколько вопросов.

Пристав распорядился, но сам прошел в дальний угол, чтобы не быть помехой Путилину.

– Порфирий Степанович, – обратился к задержанному начальник сыскной полиции, – где вы стояли, когда достали пистолет и выстрелили?

– Здесь, – молодой человек подошел к столу, – господин Рыжов, – равнодушно скользнул взглядом по статскому советнику, – выхватил свою трость и ударил меня ею по плечу, из той двери, – указал рукою, – выглянула Катя, кормилица младшего сына Марии, я попятился к двери, доставая оружие, которое так некстати застряло в кармане. Он шел на меня, я закричал, что буду стрелять. А он ответил, не посмеешь, но я выстрелил, чтобы его испугать. Он размахивал тростью, и мне показалось, что Алексей Иванович начнет меня бить, я выстрелил второй раз от двери куда—то в сторону и убежал.

– Вы стреляли два раза?

– Да, два.

– Второй раз Вы намеренно стреляли в господина Рыжова?

– Что Вы, я просто нажимал на спусковой крючок, притом на бегу и стрелял наугад. Не мог я в него попасть, даже случайно.

– Как Вы объясните, что он мертв?

– Не мог я в него попасть, это не я, – Порфирий размахивал руками, – это не я! Я не мог попасть в него, не мог. Это не я убил его, не я.

Путилин кивнул, что можно Шляхтина увести. Потом подошел к столу, что—то посмотрел, прошел к двери, снова пристально осмотрел комнату.

Убитый сидел в кресле, на полу остался след от первой пули, рикошетом ушедшей в стену, где была обнаружена. Вторая пробила руку и была остановлена буфетом.

– Хотите получить загадку?

– В чем дело? – вопросом ответил пристав.

– В пистолете сколько стрелянных камор?

– Две.

– Подойдите ко мне, – попросил Путилин, – смотрите, – и указал на след на полу. – Здесь прошла первая пуля, а далее в стену. Вторая, – указал на пятно засохшей крови на рукаве, – задела вскользь руку и ушла в буфет. Ее мы тоже извлечем. Теперь загадка: что убило господина Рыжова, попав точно в глаз?

Пристав развел руками.

– Не понимаю, он же сознался, что стрелял?

– Но к сожалению не в убийстве.

– Он же стрелял, кроме него некому?

– Вот это нам надо выяснить, ведь был третий выстрел. Пусть ваши молодцы ищут пистолет. Наш подозреваемый, если он задумал убийство, то мог купить еще один и использовать его, но скорее всего он после выстрелов, не видел куда попала пуля и как говорили наши предки: «аки заяц сиганул в сторону» или же наоборот попал в глаз намеренно, чтобы запутать следствие.

– Тогда как же?

– Я понимаю ваше недоумение, но ради этого происшествия мы сюда приехали, – и Иван Дмитриевич склонился над трупом, рассматривая рану. – Мне кажется это либо пуля, что может извлечь наш доктор, либо что—то круглое, подобие толстой иглы или толстого шила. Распорядитесь, пусть увозят, хотелось бы по быстрее почитать заключение, – оглядел столовую пристальным взглядом Путилин, предчувствуя непростой вечер, – да, представление начинается, – непонятно к кому прозвучала фраза толи к себе, толи к стоящему рядом приставу.

Стройная фигура Екатерины притягивала взгляд, голубые глаза с озорством смотрели из—под черных ресниц.

Екатерина Прокофьева, двадцать три года, православная, уроженка Псковской губернии, муж Степан Прокофьев так же проживает в столице на Васильевском острове, сапожник, пронеслись в голове Путилина сведения, полученные от пристава.

– Здравствуй, – приветливо произнёс Иван Дмитриевич, – как живется в кормилицах?

– Дак не жалуюсь, хозяева добрые, платят исправно, чего еще надо.

– А твой ребенок?

– Представился пред Очи Господни, – взгляд затуманился пеленой из слез, но они так и не покинули глаз, Екатерина перекрестилась, – вот мы со Степой и подались в город.

– Что можешь рассказать про сегодняшний день?

– Да что? – сжала губы, – лаются наши господа почем зря, в деревне такого не видала. У нас если парень девку споганит, то батогов не убережется, а тут только слова, словно решили друг друга перелаять.

– Так что было сегодня?

– Не знаю, сколько раз барин Долбню с письмами посылал к молодому господину, но жутко ругались. А потом Порфирий Степанович сам пришел, в столовой перепалку устроили. Я дверь открыла и сразу назад.

– Алексей Иванович что делал?

– Ничего, – подняла брови, – сидел в кресле и криком исходил.

– Выстрелы слышала?

– Шум был, словно ветку сухую сломали, а потом крики стихли.

– Сколько раз треснуло?

– Два– три, не помню.

– Крики стихли после треска или до?

– Не заметила.

– А треск повторялся.

– Не знаю, я ребенка пошла кормить.

– Кто еще был в доме?

– Барыня Мария Степановна, старый господский слуга Долбня, Маргарита Иоганновна, молодой барин, но тот пришел и сбежал, Екатерина загибала пальцы, но в глазах мелькали искры сомнения.

– Кто первым обнаружил Алексея Ивановича убитым?

– Маргарита Иоганновна.

– Что она за человек.

– Не знаю, – безразлично ответила Прокофьева, – мы живем в разных комнатах, она сама из господ, да и питается за господским столом, я же на кухне. Да и что о ней сказать, немка, одним словом. Чуть было не забыла, Сима —то, хозяйская кухарка тоже весь день в доме.

– Сейчас можешь быть свободной, но если что вспомнишь, приходи.

– Завсегда, ежели вспомню.

После того, как Екатерина вышла, пристав сказал.

– Какова? Ничего не видела, ничего не знаю, только лаялись, как собаки.

– Не всегда, даже так показывают, а вот плечико нашего Шляхтина стоит проверить. Тогда увидим, кто говорит неправду, хотя девица с испугу выскочила, ничего не увидев. Я допускаю и такое, хотя сомнение – брат факту, который необходимо либо опровергнуть, либо подтвердить, – растягивая последнее слово, произнёс Иван Дмитриевич. – Пригласите Маргариту Иоганновну.

Воспитательница вошла, гордо неся прямую спину. Черные волосы оттеняли бледную кожу, большие глаза, казалось, не моргали, а смотрели неприступностью перед собою.

– Добрый вечер, господа! – приветствовала она мягким грудным голосом.

– Здравствуйте, Маргарита Иоганновна! – ответили следователи, занявшие кабинет хозяина, где проходил опрос присутствующих в доме в час убийства. Пристав почувствовал укол детской боязни, в детстве такая же мадам, только французского происхождения, занималась его воспитанием.

– Простите, господа, но я, сразу же, предупреждаю, что во время выстрелов я была с детьми, которые поручены мне госпожой Рыжовой.

– Откуда Вы знаете, что Алексей Иванович убит из пистолета.

– Так все в квартире говорят! – удивление читалось на лице.

– Выстрелов Вы не слышали?

– Нет.

– В каких отношениях Вы находились с господином Рыжовым? – вопрос прозвучал двусмысленно,

– Я только воспитательница его детей, – было видно, как мелко дрожат ее руки, в которых она мяла желтый платочек, ей был неприятен заданный вопрос, он ее не смутил, но все же на щеках воспитательницы проступил румянец – Он был весьма нрава доброго и уступчивого, – голос дрогнул, – хотя я его мало видела, – сжала пальцы в маленькие кулаки, – Алексей Иванович часто находился в отъезде по делам службы.

– В этом доме часто бывал господин Шляхтин, что Вы можете сказать о нем?

– О! это глубоко испорченный человек! – на лице проступило возмущение, и искра отвращения затронула темные глаза, которые сощурились, словно увидели что—то неприятное. – С его появлением в доме все изменилось. Он не хотел ничем заниматься, его интересовали только развлечения, которые могла предоставить столица. Вы понимаете, о чем я говорю?

– Да, вполне, – произнёс Иван Дмитриевич. – Вы бывали свидетельницей семейных ссор?

– Нет, я всегда уводила детей и сама старалась не присутствовать при безобразных сценах. Но, увы, квартира – есть квартира и невольно приходиться слышать нелицеприятное. Это началось недели две назад, когда выяснилось, что разбалованный господин соблазнил это чистое дитя Лизу. Он испортил ее жизнь своим грубым вторжением.