Читать книгу "Петербургский сыск. 1870 – 1874"

– Как никто ранее не замечал перемены, случившейся в поведении и господина Шляхтина, и госпожи Дмитриевой?

– Нет.

– Извините за мой вопрос, но не пытался сделать господин Шляхтин непристойных предложений Вам?

– Что Вы, господин полицейский, себе позволяете? – вспыхнула свечой Маргарита Иоганновна, – хотя я и вдова, – рука поднесла желтый клочок к лицу, – но не позволю порочить мое честное имя.

– Маргарита Иоганновна, ради Бога простите за бестактность, но я служитель закона и выясняю истину, хочу полностью изобличить преступника…

– Господа, преступник сознался в злодеянии, – голос воспитательницы дрожал от возмущения, в них читалось: «Что вам еще требуется? Сам убийца бросился в ваши руки? Или вы хотите, чтобы на ваших глазах он совершил преступление и тогда вы будете уверены в его виновности?»

– Маргарита Иоганновна…

– Да, – перебила в раздражении Путилина, – он делал мне не только гнусные намеки, но и непристойные предложения, как и кормилице младшего сына Рыжовых. Он испорченный человек и Лиза пала его жертвой. Если бы не его порок, – она вытерла побежавшую по щеке слезу, – бедный Алексей, – запнулась, – Иванович был бы жив.

– Благодарю, Маргарита Иоганновна, – Иван Дмитриевич налил в стакан из стоящего на столе графина, и подал воспитательнице, – прошу прощения за бестактные вопросы, но служба извиняет мое невольное любопытство.

Воспитательница вышла из кабинета, держа платок у глаз и не поднимая от пола взгляда.

– Каков подлец! – вылетело из губ пристава. – Каков подлец! Его с объятиями встретило семейство сестры, а он…

– Не возмущайтесь, – улыбнулся начальник сыска, – вот из таких людей и произрастают преступники.

– Я не нахожу слов.

– И не надо, – задумчиво произнёс Иван Дмитриевич, – зовите Долбню, посмотрим, что за фрукт.

– Давно вы служите у господина Рыжова?

– Я начинал службу в семействе их отца Ивана Трофимыча, а после его безвременной кончины Алексей Иваныч взял к себе. А по годам лет сорок в семействе Рыжова.

Долбня оказался мужчиной шестидесяти с небольшим лет, высокий, бодрый, с поджарой фигурой. Седина покрывала не только голову, но и опустилась на небольшую бородку. Отутюженная чистейшая без единого пятнышка одежда говорила об аккуратности.

– Каким был Алексей Иванович?

– Добрейшей души был человек, таких в нынешний суматошный век осталось мало. Только, – старик замолчал, обдумывая говорить или нет.

– Что только?

– В семье за главу была Марья Степановна, подпал он был под ее влияние.

– А она?

– Рассудительная женщина.

– Между ними возникали ссоры?

– Упаси Боже, – рука в быстром движении вознеслась в крестном знамении, – славная семья, четверо ребятишек, Ванечка самый младшенький ходить еще не научился. А как появился изверг этот…

– Вы о Порфирии?

– О нем окаянном, как приехал из Екатеринослава, так и началось. Мается бездельем, только, – понизил голос, – к девкам нашим и пристает. Вот и Лизоньку споганил, к Катьке подкатывал, немка и то его внимания не избежала, вот тут раздоры пошли нешуточные. Хозяйка, мол, испортил девку, так женись, ежели ты честный дворянин. А он, а мы по обоюдной страсти, тьфу, – проскрипел старый слуга, – смотреть было тошно.

– Как прошел сегодняшний день?

– Я понимаю Вам надо знать, чем занимался Алексей Иваныч перед его неожиданным уходом?

– Совершенно точно.

– Суматошный, доложу Вам день, мне пришлось нести письмо на квартиру злодея.

– Злодея?

– Как же мне называть молодого барина, если он загубил хорошего человека

– А дальше?

– Когда принесли первое письмо, Алексей Иваныч мне давал распоряжения по поводу его отъезда в Варшаву. Он сделал пометку на письме и отослал вместе со мною, даже не читая. Только занервничал, ему была неприятна вся эта история вокруг семьи. Спокойный человек, доведенный до нервного состояния. Он отослал с письмом меня. Порфирий Степаныч как увидел надпись, побледнел и крикнул: « Посмотри, что этот надутый индюк пишет, мол, подобная вещь не стоит ответа!» он схватил лист бумаги, что—то начертал и отправил со мною обратно. Добавил, пусть ждет в пять часов. Когда я воротился, Алексей Иваныч и Мария Степановна разговаривали с братом Лизы Егором, который пришел за вещами сестры.

– Беседа была спокойной?

– Да, Егор сетовал, что так получилось, вина на обоих молодых людях, что он сам отписал отцу о поведении сестры. После его ухода хозяйка слегла с головной болью, а Алексей Степаныч продолжил мне отдавать распоряжения. Через полчаса, через четверть, не помню, явился изверг, я ему сказал, что хозяин его примет в пять часов, как писано в письме и ни минутой раньше. Порфирий Степаныч от такого аж пятнами пошел, чуть с кулаками на меня не бросился. Оттолкнул со словами,: « Не хочет, я ему устрою» и пробежал в кабинет. Что было дальше, я к сожалению не видел. Были выстрелы, и молодой барин выскочил в расхлестанном виде, оттолкнул меня и побежал по лестнице.

– Сколько выстрелов было?

– Не помню, но наверное три раза бухнуло.

– Три?

– Точно три.

– А пистолета в руках не видели?

– Не заметил, – досадливо ответил Долбня.

– Скажите, а кто находился в квартире?

– Как всегда, кухарка, – начал перечислять старый слуга, – кормилица Катька, наша немка Маргарита Ивановна, тьфу, Иоганновна, я и наша хозяйка Мария Степановна, Егор Дмитриев к той поре уже ушел.

– Понятно, позовите кухарку и как ее величать?

– Мы Симой кличем.

Кухарка была низкого роста, плотно сбита, словно свежеиспеченная булочка, чем выдавала основное занятие. Пухленькие руки держала у груди, нагло выпирающей из платья. Голову повязывала цветная косынка, скрывающая волосы, так что не было заметно какого они цвета.

Остановилась на пороге, словно испытывая неловкость от того, что ее позвали.

– Проходи, Сима, проходи, не стой в дверях.

– Спасибо, – кивнула и прошла в кабинет.

– Скажи, Сима, что сегодня ты видела.

– Да ничего, – дернула плечом, – я ж целый день на кухне, дел своих хватает, и не бываю я в хозяйских покоях, мне это не к чему.

– Но все же?

– То, что господа с братом Марии Степановны в ругань ударились, так я от Катьки слышала, а так, – опять дернула плечом, – тишина и благодать. Хозяева наши смирные, добрые, голос на нас никогда не повышали, с лаской к нам, мы тем же платили, подарки к Рождеству, как полагается в этой семье.

– Молодой барин в кухню захаживал?

Сима покраснела.

– Что о нем можешь сказать?

– Приставучий он, как лист в бане, – тяжело давались слова кухарке, вроде бы и хочется поделиться, но стыд не дает. – Ладно, – решилась она, – как на кухне появится так– то за грудь норовит схватить, пока рядом никого нет, то под юбку залезть.

– Ты жаловалась хозяйке?

– Совестно было.

– Теперь можно и вдову навестить? – вопросительно посмотрел на Ивана Дмитриевича пристав.

– Не можно, а нужно, – и добавил, понизив голос, – если она, конечно, в состоянии нас принять.

Через несколько минут вернулся посланный к хозяйке старый слуга.

– Мария Степановна готова уделить вам время. Прошу за мною.

Свечи тускло освещали комнату, затрепетали мотыльками, когда начальник сыска и пристав вошли.

– Добрый вечер, господа! – произнёсла хозяйка хорошо поставленным голосом. – Извините, что принимаю вас не в надлежащем виде, но обстоятельства выше меня. После случившегося я плохо себя чувствую, поэтому попрошу не занимать много времени.

– Мы можем поговорить завтра, – предложил Иван Дмитриевич.

– Нет, я хочу закончить сегодня. Спрашивайте, вы же пришли за этим?

– Да.

– Он сознался в содеянном?

– Порфирий Степанович все рассказал, с него получены показания, если Вы об этом?

– Если он признал свою вину, то зачем все эти лишние хлопоты?

– Прошу прощения, сударыня, – с серьезным видом произнёс Путилин, – но есть определенная процедура, которой мы обязаны следовать.

– Хорошо, господа, я слушаю ваши вопросы.

– В последние недели как складывались отношения с братом?

– Мы были в ссоре.

– Причина вашего обоюдного похолодания?

– Вы уже знаете или узнаете, так пусть это будет из моих уст. – перевела взгляд с Путилина на пристава, потом обратно. – Этот подлец совратил воспитанницу, доверенную родителями моему попечению. Я настаивала на их помолвке и женитьбе, чтобы скрыть позор, которым он покрыл не только себя, но и доброе имя нашего семейства.

– Господин Шляхтин угрожал вашему супругу?

– В моем присутствии нет, но и о содержании разговоров, происходивших с глазу на глаз, Алексей Иванович ставил меня в известность. Вот последнее присланное Порфирием письмо, – она подошла к столику и достала из шкатулки сложенный пополам лист бумаги и протянула в сторону Путилина, тот взял подданное, – оно доставлено нашим слугой за полчаса до трагических событий.

– Разрешите прочитать?

– Для этой цели я вам его и даю. После прочтения Алексей Иванович передал его мне.

– Что вы были намерены предпринять в связи с поступком вашего брата?

– Как мне было не горько, но я отослала письма господам Дмитриевым и отцу в Екатеринослав.

– Простите за бестактный вопрос, но я вынужден потревожить ваши чувства. Вы слышали выстрелы?

– К сожалению, нет. Кабинет находится в другом конце коридора, а я все время находилась в спальне.

– Но ваш супруг убит в столовой, а она ближе к спальне.

– Нет, выстрелов я не слышала, – обрубила вдова, – мне сообщила Маргарита Иоганновна о случившемся. Мне было бы больно видеть Алексея Ивановича в таком виде, с выбитым глазом.

– Если…, – начал пристав, но его грубо оборвал Путилин, не дав задать вопроса.

– Простите за вторжение, – склонил голову Иван Дмитриевич, – служба. Разрешите откланяться.

Только в коридоре он прошипел приставу.

– Я все замечаю, и позвольте воспользоваться своим положением и мне задавать вопросы.

– Но, Иван Дмитриевич, она же…

– Да, да, пойдемте к немке.

– Маргарита Иоганновна, – начал с порога Путилин, – позвольте задать несколько вопросов.

– Да, да, я готова.

– От кого вы узнали о смерти Алексея Ивановича?

– Когда раздались выстрелы, я была с детьми, но показались странными хлопки, и я вышла в коридор, из него в столовую. Мне стало ясно, что господин Рыжов мертв.

– Сколько было хлопков?

– Два, по—моему.

– Два или больше?

– Наверное, два.

– Вы ни с кем не столкнулись в дверях или в коридоре?

– Во вторых дверях, тех из прихожей, была Катерина, а в коридоре Мария Степановна.

– Мария Степановна видела супруга?

– Не могу сказать, я не видела, чтобы она заходила в столовую. Я ее видела в коридоре.

– Вы рассказали ей о смерти господина Рыжова?

– Да, я сообщила ей, что он мертв.

– А Долбня?

– Его я не видела.

– Как вам поворот! – обратился Путилин к приставу.

Тот только развел руками.

– Не может быть!

– Что?

– Кто же убийца?

– Его– то мы и ищем.

– Скажите, Екатерина, когда ты вошла в столовую, что ты там увидела?

– Я дверь отворила, тут выскочил молодой барин и все.

– Кто еще был в столовой?

– Не видела никого.

– А Маргарита Иоганновна.

– Нет, ее там не было.

– Ссору не видела?

– Какую ссору?

– Когда Алексей Иванович ударил молодого барина тростью?

– Нет, не видела.

– А где был хозяин?

– В кресле.

– Как ты поняла, что он мертв?

– Так взгляд остекленевший.

– Взгляд?

– Да.

– Глаза его были открыты?

– Да.

– Оба глаза?

– Да.

Путилин шагал по кабинету хозяина, засунув руки в карманы.

– Не понимаю, – начал пристав, но Иван Дмитриевич поднял руку, мол, тише, не надо мешать мыслям. Потом остановился, достал из кармана письмо и углубился в его чтение.

«Алексей Иванович! Мне надоело указывать, что Вы вмешиваетесь не в свои дела. Если Вы задумали поссорить меня с батюшкой, то я клянусь всем святым, что я ни Вас, ни себя щадить не буду. Я сумею Вас найти и не бывая у Вас. Не желая слушать от сестры новой брани, я к Вам проститься не зайду: оскорбление, которое она сделала, пользуясь правом женщины и сестры, я не забуду. Затем я Вас предупредил, если последует какая– нибудь неприятность от сестры или от Вас, то и за нее и за себя ответите. П. Ш.»

– Прочтите, – протянул приставу лист бумаги.

– Да одно письмо – веская улика, – пристав тряс письмом, – явная угроза.

– Согласен, что господин Шляхтин грозит в нем, но неясность в другом, – произнёс Иван Дмитриевич, пальцем поглаживая переносицу, – все в этом доме говорят неправду. Порфирий выстрелил и выскочил, но столкнулся в дверях с кормилицей, которая в свою очередь видела мертвого хозяина с неповрежденным глазом, а это означает, что он был жив. Тогда третий выстрел? Точно никто сказать не может: сколько их было на самом деле? Тогда получается, что кормилица видела что—то, что скрывает, и к сожалению не видела немки, смотревшей из двери напротив. Да и хозяйка хороша, тоже говорит неправду и дает письмо двухдневной давности.

– Почему Вы так думаете?

– Посудите сами. Порфирий собрался в пять часов к господину Рыжову, а в письме говорится, что он не зайдет прощаться. Да и сам Шляхтин говорил, что отправил послание, в котором он писал о невозможности прихода для прощания. Вот тебе бабушка и Юрьев день.

– Тогда все убийцы, если врут?

– В том и неувязочка, что теперь я не склонен верить никому, в том числе и показаниям господина Шляхтина. Пусть доктор проверит, остался ли след от трости на левом плече.

– Почему на левом?

– Наш убиенный был правшой, наверное, Вы заметили, что трость лежит у правой руки возле кресла и на столе письменные принадлежности лежат для удобства правой руки.

– Голова кругом идет от показаний.

– У меня по другому поводу. Прислуга, да и жена говорит о господине Рыжове, как о порядочном добром хозяине, которому крыльев не хватает, как ангелу. Но кормилица зло глазами сверкает при упоминании о хозяине, жена, хоть и выказывает скорбь, но настроение не убитой свалившимся горем вдовы. Старый слуга жалеет, с детства рядом находился да наша немка очень сильно расстроена, глаза слезной дымкой покрывались. Кухарка зло держит на молодого барина, но никак не на господина Рыжова. Вот такая картина получается.

– Иван Дмитриевич, – взмолился пристав, – в конец Вы меня запутали. Утро вечера мудренее, может, завтра продолжим?

– Нет, – погрозил пальцем спутнику Путилин, – не для прохлаждения мы приехали в сей дом, нам клубочек змеиный сегодня надо распутать по горячим следам, ибо завтра сговорятся, и мы получим совсем другую картину преступления. А где мой помощник? – впервые за вечер в раздражении произнёс начальник сыскной полиции.

Пристав вышел и распорядился найти путилинского помощника, который как в воду канул, вошли в дом и испарился.

Нашли в дворницкой, где чаи распивал с маленьким бритым татарином, говорившим с едва заметным акцентом. Михаил, не допив горячий чай, схватил шапку и, даже не махнув собеседнику на прощанье, помчался к начальнику.

– Вызывали, – с порога обратился к Ивану Дмитриевичу взъерошенный, словно воробей после побоища, Михаил.

– Где тебя черти носят? – раздраженно кинул Путилин.

Жуков подошел ближе к своему начальнику и что—то начал тихонько нашептывать. Иван Дмитриевич только кивал головою, иногда бросая то удивленный, то насмешливый взгляд на помощника.

– Ясненько, – громко произнёс он, подытоживая разговор. – Этого можно было и ожидать.

– Пройдемте, господа, к нашей хозяйке.

– Она же больна, – запротестовал пристав, – неудобно, женщина после происшествия нехорошо себя чувствует.

– Не беспокойтесь, – улыбка затронула губы Путилина, – она не больнее нас с Вами. Идемте, время не терпит.

Марии Степановне доложили о том, что полицейские хотят поговорить с нею. Поначалу она заупрямилась, что занедужала, что готова поговорить завтра, сегодня был трудный для нее день, но Иван Дмитриевич настоял, и хозяйка изволила их принять, но только на несколько минут.

Когда вошли, она сидела, опершись на спинку кресла.

– Господа, я слушаю.

– Мария Степановна, где вы были, когда раздались выстрелы?

Минута безмолвия, в течении которой хозяйка обдумывала ответ, но потом решилась.

– Мне стыдно, господа, но я стояла под дверью и подслушивала разговор. Мне не хотелось встречаться с братом, – лицо и без того уставшее в миг посерело, черты обострились и перед вошедшими сидела не молодая, а скорее старая женщина, которой невозможно было дать ее тридцати лет. – Простите, но я могла сгоряча наговорить неприятных вещей. У нас и без того испортились отношения, а здесь… Я стояла за дверью и, как в романах, слышала весь разговор и шум борьбы, но мне стыдно было войти в столовую и когда раздались выстрелы, я не сомневалась, что это были они, я испугалась и побежала в свою комнату.

– Вы не заходили в столовую?

– Нет.

– Сколько было выстрелов?

– Я слышала два.

– Вы не ошибаетесь?

– Нет, дважды в столовой раздавался грохот. В начале один, спустя полминуты второй.

– Но после выстрелов могла понадобиться помощь?

– Это было выше моих сил. Я любила и Алексея Ивановича, и, не смотря на свершенную подлость, Порфирия. Мне было бы больно видеть одного из них.

– Но почему вы отдали нам вчерашнее письмо?

– Не знаю, – удивляясь себе, произнёсла она.

– А где сегодняшнее послание?

Мария Степановна встала и подошла к бюро, немного помедлила и протянула Путилину сложенный вдвое голубой листок.

– Надеюсь, Вы больше ничего не утаили?

– Господа, мне больше скрывать нечего.

– Извините за беспокойство, надеюсь, больше Вас не потревожим.

– Я тоже на это надеюсь, – бесцветным тихим голосом произнёсла новоиспеченная вдова.

– Маргарита Иоганновна, у нас возникли новые вопросы, – Путилин не тратил время, а с порога комнаты начал говорить, – Марию Степановну, Вы видели выходящей из столовой?

– Нет, что Вы, – быстро произнёсла немка, но на мгновение задумалась, – хотя..

– Продолжайте.

– Я не уверена, но сейчас отчетливо вижу, она отошла от двери и мелькнула в конце коридора, затворив за собою дверь.

– Она отошла от двери?

– Да, да, теперь я уверена, что было действительно так. Мария Степановна отошла от двери.

– Хозяйка знала о вашей связи с Алексеем Ивановичем?

– Как? – немка застыла с открытым ртом, потом писклявым голосом выдавила из себя. – Зачем Вы клевещете?

– Так знала или нет? – снова спокойным голосом произнёс Иван Дмитриевич.

– Не знаю, – плечи опустились и немка зарыдала.

– Благодарю, сударыня, – буркнул Путилин и вышел из комнаты, он не мог терпеть ни женских слез, ни женских истерик.

В коридоре обескураженный пристав спросил:

– Иван Дмитриевич, как Вы узнали о немке и хозяине?

– Все очень просто, – пояснил Путилин, – вы не обратили внимания на теплые интонации в голосе, с которыми наша воспитательница вспоминала хозяина.

– Тогда получается, у Марии Степановны были все основания желать смерти супругу.

– Здесь вы не правы, – поправил пристава Путилин, – вспомните слова господина Шляхтина о сластолюбии Алексея Ивановича, о его вояжах в Варшаву, которые он с удовольствием совершал. Мария Степановна преотличнейше знала о слабостях супруга, но всегда была уверена, что он никогда не посмеет оставить семью. Каким бы он ни был, но любил детей, поэтому у нее не было повода желать ему смерти.

– Тогда кто же?

– Выясняем.

Кормилица сидела, выпрямив спину, сложила руки на коленях. Спокойный взгляд, ни капли волнения, только бледность лица выдавала потаенные чувства.

– Екатерина, скажи, – Иван Дмитриевич ходил по комнате, заложив руки за спину, – сколько раз ты заглядывала в столовую.

– Один.

– Ой ли, я жду правды.

– Не помню.

– Екатерина, после злодеяния прошло несколько часов, неужели ты способна забыть о своих поступках.

– Я не лгу, – чуть ли, не крикнула кормилица, – честно говорю, не помню. Передо мною кровавая пелена, словно память отшибло.

– Поверю, но постарайся вспомнить. – Путилин сел напротив Екатерины и положил руку поверх ее, пылающей нестерпимым огнем. – Ты открыла дверь, так?

– Так, – она кивнула головой.

– Тебя едва не сбил господин Шляхтин, так?

– Так.

– Ты заглянула в столовую, так?

– Так.

– Что там увидела?

– Алексей Иванович сидел в кресле.

– Он был жив?

– Не знаю.

– Кто там был?

– Никого.

– Что было дальше?

– Я сразу же закрыла дверь.

– Хорошо, а второй раз?

– Я услышала шум и заглянула снова в столовую.

– Кто там был?

– Да никого я не видела, – вскипела кормилица и сбросила руку Путилина со своей, – никого там не было, никого.

– Пусть будет так, – Иван Дмитриевич положил руку на колено, – не бойся и вспомни, что ты там видела? Не спеши отвечать, подумай, вспомни.

Екатерина терла руками виски, в глазах застыло непонимание.

– Хорошо, – гладил колено, – хорошо, не хочешь, не вспоминай.

– Столовая была пуста, только колыхалась штора, словно ветер ее затронул.

Пристав в бессилии опустился на стул в столовой, вытер лоб платком.

– Иван Дмитриевич, я ничего не понимаю, я подозреваю всех. В особенности господина Шляхтина, мы так и не узнали: сколько на самом деле было выстрелов? Два? Три? Но и каждый из присутствующих имел возможность совершить преступление. Мне хочется подвергнуть их всех аресту, как сообщников.

– Что ваши молодцы нашли пистолет?

Пристав, не говоря ни слова, вышел и вернулся темнее ночи.

– Нет, не нашли.

– Тогда не спешите, – Путилин присел на соседний стул, закинул ногу за ногу, – наше расследование, признаюсь Вам, идет к завершению. Вспомните слова кормилицы, она заглянула в столовую, и ей показалось, что хозяин мертв, но он был жив, просто сидел в кресле, уставившись в одну точку. Он был в размышлениях, слишком непростым был разговор, закончившийся выстрелами и ранением в руку. Его состояние можно понять, притом заторможенное состояние от боли и стыд, охвативший его за поведение родственника. Дверь заперта. Хозяйка бежит в свою комнату, воспитательница еще не заглянула в столовую. Вот именно в эту минуту и происходит убийство, – начальник сыска подошел к шторам, закрывающим окна. Склонился, рассматривая за каждой из них.

– Действительно здесь кто—то стоял, – указал пальцем на два маленьких бурых пятнышка, – и с оружия убийства, с полной уверенностью могу сказать, что это было орудие сапожника – шило, скатились капельки крови.

– Но в квартире никого не было, кроме известных нам лиц?

– Это и насторожило меня, – Путилин поднялся с колен

– Не был же этот кто—то в шапке– невидимке? – огорченно спросил пристав.

– Вот именно, что был.

– Но мы не в сказке, наконец.

– Нет, мы не в сказке, – задумчиво произнёс Иван Дмитриевич, – но убийца был своим, на кого не обращают внимания и поэтому кажется, что на нем одета сказочная шапка. По принципу спрячь поближе, никто и не заметит.

– Но нам все свидетели назвали присутствующих в квартире?

– Всех да одного забыли. Мы не спрашивали о присутствующих кухарку.

– Опрос по новому кругу?

– Можете считать таковым. Сегодня воскресенье и я думаю, могу назвать неизвестного и даже причину убийства.

– Сима, скажи, кто сегодня был в квартире?

– С утра привозили продукты…

– Нет, во время, когда был убит господин Рыжов?

– Как и каждый день: немка, Долбня, Мария Степановна, Алексей Иванович, Катька, да еще и Катькин Степан. Его я кормлю на кухне по воскресеньям.

«Так и должно было быть, во – первых сапожник и во – вторых его инструмент шило, – подтверждение искомому только усилило догадку Путилина, – вот все и стало на свои места».

Пристав от неожиданности аж присвистнул.

– Так просто?

– Да, господин пристав, так просто.

– Если б не Вы, я считал Шляхтина истинным убийцей.

– Не лукавьте, Вы бы рано или поздно докопались до истины. Мой помощник сообщил, что после убийства квартиру никто не покидал, за этим следил дворник. Степан скорее всего прячется в комнате Екатерины.

– Но каковы мотивы?

– Вы знаете, что чувство ревности присуще не только высшему свету, но и остальным смертным.

– Но…

– Господин пристав, я думаю, наш убитый сластолюбец не пропускал мимо ни одной красивой женщины, а Вы заметили, что Екатерина не лишена обаяния. Степан, наверное, что—то заметил и сегодня захотел поговорить с господином Рыжовым, но нежданный визит Порфирия помешал разговору. Степан стал свидетелем размолвки и услышал много неприятного о пристрастии Алексея Ивановича к женщинам. Наш господин Шляхтин действительно стрелял дважды, так что гильзу можете не искать. Ввели в заблуждение патроны, бывшие в его кармане россыпью. Вскипел наш Отелло и по бегству Порфирия, вонзил шило, которое носил с собою, господину Рыжову в лицо, попал по случайности в глаз. Рана так похожа на пулевое отверстие. Потом стоял за шторою и, когда представился случай, проскользнул в комнату жены. Вот и вся история, в сущности, простое дело.