Читать книгу "Петербургский сыск. 1870 – 1874"

– Рад слышать, прошу за мною.

Помощник кассира Цеханович занимал две комнаты, одна из которых служила спальней, вторая – столовой и кабинетом одновременно.

– Давно ли господин Цеханович проживает у вас?

– С февраля прошлого года,

– Он столовался у вас?

– Я сдавал ему комнаты со столом.

– Каким он был жильцом?

– Спокойным, – Грушевский мельком взглянул на забинтованную руку и сквозь зубы процедил, – я не имел от него особых сложностей.

– К нему приходил кто—либо?

– Не видел, Цеханович, мне казалось, ведёт отшельничью жизнь, – и желваки заиграли на лице.

– Мне говорили, что он – заядлый картёжный игрок и любитель женщин.

– На счёт карт ничего не могу сказать, платил Цеханович исправно, без задержек, а игроки в обычае, то с полным карманом, то с пустым. Нет, не замечал, а женщин здесь не бывало, – он опять сжал губы и добавил, – я бы не потерпел распутства в моём доме.

– Когда вы его видели в последний раз?

– В день исчезновения.

– Он пришёл со службы в возбуждённом состоянии?

– Отнюдь, спокоен, позволил себе пошутить.

– Что было дальше?

– Пошёл в свои комнаты.

– Вы не слышали чего—либо подозрительного? Шума там? Криков?

– Ничего.

– Вы видели, как он уходил в вечер исчезновения?

– Нет.

– Разрешите мне осмотреть комнаты, я не хочу вас отвлекать от дел.

– Смотрите.

Именно, в столовой на полу и на белой скатерти выделялись бурые пятна засохшей крови, складывалось впечатление, что кого—то несколько раз ударили кулаком по лицу. На полу валялось не только скомканное полотенце, которым вытирали, видимо, лицо и руки, но и старые не первой свежести рубашки, нижнее бельё в заплатках, газеты, несколько книг.

Миша с тщательностью исследовал комнату, но ничего полезного для следствия не обнаружил.

Обыск в спальне тоже ничего не дал.

Деесперов с любопытством наблюдал за Жуковым.

Только одно привлекло внимание Миши, письмо от женщины, подписанное «Любящая Алина» и из него становилось ясно, что эта самая Алина питала к Цехановичу отнюдь не платонические чувства. Они были любовниками.

Прощаясь с Грушевским, Жуков вдруг остановился посредине комнаты и, повернувшись, спросил:

– Кто такая Алина?

Хозяин побледнел, пожевал губу.

– У меня есть дочь Алина?

– Где она сейчас?

– С какой целью вы проявляете к ней интерес?

– Следствие, – развёл руки в стороны Миша.

– Алина проживает в столице.

– Как часто она гостит у вас?

– каждые два месяца она приезжает на неделю– полторы.

– Цеханович знаком с Алиной?

– Да, – почти кричал Грушевский, – что вам надо от моей дочери?

– Ничего, – спокойным тоном говорил Жуков, – я лишь полюбопытствовал.

Грушевский ничего не сказал, только заиграл желваками.

– С одним неясным моментом я разобрался, теперь остальные, – тихо произнёс Миша в коляске.

– И с каким, разрешите поинтересоваться, – обратился к сыскному агенту Деесперов.

– С кровью в комнатах.

– Вы можете о ней рассказать?

– Да, и как она появилась.

– Это кровь Цехановича?

– Его.

– Значит, его, – Иван Александрович провёл рукою по горлу.

– Отнюдь, – рассмеялся Миша, – видели завязанную руку Грушевского, вот она и есть основная причина появления крови.

– Не понимаю, это кровь Грушевского или Цехановича?

– Когда Грушевский узнал, что его дочь Алина барит благосклонность Михаилу, он не выдержал и оставил следы кулаков на лице бедного помощника бухгалтера. Вот отсюда и кровь, вы же обратили внимание, как хозяин дома поглядывал на свою руку при упоминании Цехановича и как вскипел при упоминании дочери?

– Я не придал этому значения.

– Вот поэтому я – сыскной агент, а вы – чиновник при губернаторе, – улыбнулся Миша.

– Сложно всё, – встрепенулся Иван Александрович, – неужели Грушевский убил бухгалтерского помощника?

– О нет! – И ни на миг не задумываясь, произнёс. – Нет! Здесь дело глубже и серьёзнее.

– Что может быть серьёзнее преступления?

– Другое, скрытое первым.

– Этого мне не понять.

– Надо бы, съездить к матери бухгалтерского помощника. Где находится Игумеский уезд?

– Можно выехать и сегодня, но лучше бы с утра, – закинул удочку Деесперов.

– Можно и завтра, а сейчас к полицмейстеру, проверим журнал происшествий.

– Господин Фёдоров распорядился, как только вы появитесь, передать пакет, – полицейский протянул конверт Жукову, который с удивлением достал из него бумагу и прочёл, присвистнул.

– Дела.

– Что—то стряслось?

– Именно, в Минске, в банкирскую кантору господина Поллака пришёл неизвестный и обменял три из похищенных облигации на акции Виленского земельного банка.

– Когда?

– На следующий после исчезновения Цехановича день.

– Значит, объявился.

Не объявился, а нам преподнёс подарок в виде большого следа. Прежде, чем выедем в Минск, мне бы хотелось, чтобы вы раздобыли три фотографические карточки – Цехановича, Гмелина и Аладжалова.

– Вы думаете…

– Ничего я не думаю, – отрезал Миша.

Следующим утром Минск встретил сыскного агента Жукова и чиновника при полицмейстере Деесперова серыми дождевыми облаками, но на счастье обоих небо хранило от потоков воды.

В банк идти было рано, решили зайти в буфет.

Через час сидели в приёмной управляющего банком господина Поллака, он пригласил кассиров и служащих, которые показали на одну из трёх фотографических карточек.

Иван Алескандрович был крайне удивлён и не находился, что сказать. В адресном столе минский мещанин Михаил Сигизмундович Цеханович не числился. С тем и отбыли в Вильну.

Господина, на которого показали служащие Земельного банка Поллака, задержали, чтобы не смог сбежать. Телеграмма пришла вовремя.

На следующее утро Миша в камере допросов с интересом рассматривал господина.

– Неумно вы себя повели, господин Гмелин, неумно, – Жуков расхаживал по камере, ноги отекли после долгой дороги.

– Я не понимаю, – спокойным тоном возразил Александр Александрович, – ваших слов и тем более этого дикого ареста.

– Александр Александрович, мне не хочется с вами играть в кошки—мышки.

– Я…

Миша поднял руку, прерывая банковского чиновника.

– Вы сами навели на себя подозрение.

– Каким образом?

– Возводя напраслину на Цехановича, – Гмелин тяжело задышал, а Жуков продолжил, – поначалу я думал, что вы убили помощника бухгалтера, но потом отмёл в сторону собственное предположение, ибо оно по сути было неверным. Вы, вероятно, видели, как Цеханович из хранилища выносил облигации и решили воспользоваться случаем. Скорее всего, при обыске обнаружатся ценные бумаги.

– Я…

Миша вновь поднял руку.

– Не стоит усугублять свою вину, тем более, что в Минском Земельном Банке вас опознали по фотографической карточке трое служащих, о чём имеется соответствующие протоколы.

Гмелин обхватил руками голову и завыл волком.

– Что мне в жизни не везёт, выпал один случай и тот…

– Успокойтесь, Александр Александрович, вытьём дело не исправишь. Скажите, это вы оповестили Грушевского, что Цеханович соблазнил Алину?

– Да, я.

– С какой целью?

– Я знал, что между ними произойдёт драка и следы крови останутся в квартире Грушевского.

– Понятно, но вы же не знали, что Цеханович сбежит?

– Знал, я стал невольным свидетелем разговора, в котором Михаил сетовал, что хотел бы уехать к брату в Америку, но денег нет. Вот скоро достанет большую сумму, тогда и сделает шаг, меняющий судьбу.

– С кем он беседовал?

– С Алиной Грушевской.

– И она замешана в это дело?

– Не знаю.

– Где ценные бумаги?

– На моей квартире.

– Вы знаете, где сейчас Цеханович?

– Наверное, плывёт в Америку.

Судебный следователь Лапп внимательно выслушал о результатах, проведённого расследования.

– Вы уверены, что господина Цехановича, – Николай Васильевич помахал рукой, – уже нет в России?

– Возможно всё, но на его месте я бы, в самом деле, плыл на пароходе в далёкие края.

– Я не пойму, отчего он не взял в кладовой наличные деньги, а удовольствовался облигациями?

– Это самый простой ответ, Цеханович взял пятьдесят тысяч, вы представьте, какой должен быть пакет с такой суммой и сколько места занимает пять облигаций?

– Но ведь деньги и есть деньги, ими можно расплатиться повсюду, хоть здесь, хоть за границей?

– Верно, но аы забываете, что Цеханович был банковским служащим и ему известно, куда с большей прибылью «сбыть» облигации.

– Значит, сбежавший господин не доступен для нашего правосудия?

– Не совсем так, я должен вести дальнейшее расследование, чтобы отправить помощника бухгалтера в края не столь отдалённые.

– И каким, позвольте узнать способом?

– Мне предстоит отбыть в столицу.

– Следствие завершено?

– Отнюдь, предстоит самое трудное – найти Михаила Сигизмундовича Цехановича.

– И для этой цели есть ориентиры?

– Я бы выразился словами Путилина: «Кое—какие зацепки есть».

– Не смею вас задерживать. Письмо я обязательно направлю в Департамент Внутренних Дел, но будет у меня к вам, Михаил Силантьевич, просьба, не сочтите за труд, посвящать меня в обстоятельства дальнейшего расследования.

– Что ж, Миша, я могу выразить благодарность за проведённое в столь короткое время расследование, хотя, – Путилин сделал попытку добавить ложку дёгтя в триумфальное возвращение сыскного агента, – тебе подфартило с Минском.

– Нет, Иван Дмитрич, если бы не Земельный Банк, я всё равно вышел бы на след Гмелина.

– Каким образом?

– Во—первых, ложь, а во—вторых, я узнал бы у Грушевского, кто ему донёс на отношения дочери и Цехановича.

– Прямо таки донёс.

– Именно.

– Каковы твои дальнейшие действия по расследованию?

– Я установил, что дочь Грушевского Алина проживает в Толмазовом переулке в доме Фёдора Петровича Ильина.

– уже побывал там?

– Само собой и без вашего ведома оставил следить за Грушевской Лёву Шахова, чем чёрт не шутит, может, Цеханович в столице.

– Сомневаюсь, правильно сказал Гмелин, плывёт по морю, аки посуху.

– Он поддерживал отношения с Алиной не один год, любовь, привязанность, не знаю, может и иные чувства, но должен с ней связаться, то ли почтой, то ли телеграфом, то ли через кого—то постороннего.

– Пока не буду препятствовать, это только пока, так что смотри, Миша, чтобы Цеханович обязательно сидел передо мною, хотелось бы с ним переговорить.

На третий день наблюдения госпожа Грушевская посетила банкирскую кантору Геймана, что на Четвёртой линии Васильевского острова.

Сразу же в дверь под аляпватой вывеской зашёл Миша, Шахов же тайно препроводил Алину до дома.

– Добрый день! – Жуков снял шляпу. – Мне необходимо видеть управляющего канторой.

– Как о вас доложить? – Подскочил расторопный чиновник.

– Михаил Силантьевич Жуков, сыскная полиция.

– Одну минуту, – служащий упорхнул оповещать управляющего о приходе господина из сыскного отделения.

Через некоторое время человек маленького роста, напоминающий катящийся шарик, появился перед Мишей.

– Яков Платонович Гейман, управляющий и владелец канторы, чем могу служить?

Жуков представился и спросил:

– Несколько минут тому из вашей канторы вышла женщина, хотелось бы узнать ее имя и цель визита?

– Михаил, – Яков Платонович кашлянул, – Силантьич, мы должны соблюдать тайну наших клиентов, поэтому, – он развёл руками, ничем не могу помочь.

– Господин Гейман, я интересуюсь ответом на заданный вам вопрос не по собственному любопытству, а руководствуюсь исключительно государственными интересами. Могу предположить, что дама обменяла облигацию внутреннего займа с одним из этих номеров, – Миша достал из кармана пиджака записную книжку, на наличные деньги или ценные бумаги и, если это так, то я подам бумагу вышестоящему начальству о том, что господин Гейман, руководствуясь исключительно прибылью от ценных бумаг, полученных преступным путём…

– Михаил Силантьич, вы не правильно меня поняли, да, в нашей канторе соблюдаем анонимность клиентов, но если это противоречит закону, то мы с большим удовольствием поможем.

– Скажите, с какой целью приходила незнакомка к вам в кантору?

– Чтобы обменять облигацию за этим номером, – управляющий указал на один из номеров, написанных на странице записной книжки, – на акции Государственного Банка.

– Как она представилась?

– Ее имя нам неизвестно.

– Как же вы проводите сделки, если клиент неизвестен? Вдруг он – преступник?

– Извините, молодой человек, – назидательным тоном произнёс господин Гейман, но в нашей области, чем меньше знаешь, тем лучше для дела.

– Хорошо, дама, которая обменяла облигацию на акции, впервые стала вашей клиенткой?

– Я ранее ее не видел.

– Яков Платонович, я вынужден забрать у вас облигацию, ибо она является уликой в деле об ограблении.

– Боже мой, а такой порядочной выглядела женщина, вот и верь после этого людям. Оставьте, Михаил Силантьевич, расписочку, всё—таки деньги не малые

– Людям можно, преступникам нельзя.

– А как их можно отличить?

Вопрос повис в воздухе.

– Я думаю, Иван Дмитрич, облигацию для Цехановича она обменяла, – подытожил рассказ Жуков.

– Мне тоже так кажется, – согласился с помощником Путилин, – что ещё дало наблюдение?

– Ни с кем не встречалась, ни к кому не ходила, складывается впечатление, что ждёт весточку от суженного.

– Вполне возможно, письма, телеграммы получала?

– Нет, мимо Лёвы не пролетела бы ни одна бумажка.

– Остаётся ждать.

– Иван Дмитрич, может, с ней стоит поговорить?

– Может, а вдруг, – начальник сыскной полиции навалился на стол грудью, – замкнётся, как улитка, ничего не знаю, ничего не ведаю.

– Но облигация?

– Нашла, по почте получила, ветром принесло, мало ли чего расскажет.

– Но служащие канторы, сам Гейман?

– Миша, свидетели есть, что облигацию Грушевской передавал Цеханович?

– Нет.

– Тогда продолжай слежку, вот когда она на встречу направится или весточку получит. Вот тогда на сцену может выйти господин Жуков со свидетельствами банковской канторы и иными документами.

– Я не согласен с вами, Иван Дмитрич, – Миша прищурил глаза, – сейчас самое время произвести обыск, ведь она должна объяснить, как у сравнительно бедной девушки, существующей за счёт преподавания, оказалась такая сумма денег?

– Хорошо, – отмахнулся Путилин, – я сказал, что в этом деле ты за главного, так что поступай, как считаешь нужным.

К обыску госпожа Грушевская не выказала интереса, словно столь деликатное дело касалось не ее, а кого—то иного.

Фёдор Петрович, хозяин дома, в котором проживала Алина, был подавлен и с каким—то интересом, смешанным с презрением, смотрел на жиличку и постоянно повторял:

– Надо же дожиться до такого позора!

– Вы не хотите выдать ценные бумаги, деньги или иные предметы, не принадлежащие вам, госпожа Грушевская, – Миша стоял подле кресла, в котором расположилась. Алина.

– Я слишком бедна, чтобы иметь средства, и не имею таких знакомых, которые давали бы мне на хранение, как вы выразились ценные бумаги, деньги и, – она передразнила сыскного агента, – иные вещи.

В комнатах подозреваемой в связи с исчезнувшим Цехановичем ничего не нашли, кроме нескольких писем без конвертов.

Побледневший Жуков нервически покусывал верхнюю губу и в нетерпении ходил по комнате, мысли перескакивали с одного на другое, потерпеть поражение в заведомо выигрышном деле было для Путилинского помощника сродни самоубийству. Столько потрачено сил, а всё впустую.

Госпожа Грушевская презрительно кривила губы, смотря серыми глазами на сыскного агента, в них читалось: «Ищите, ищите, может быть, дырку от иголки найдёте!»

– Видимо, произошла досадная ошибка, – пробормотал невразумительно Миша, Алина продолжала сидеть, даже тогда, когда полицейские, пришедшие с обыском, направились к выходу, – именно, в эту минуту что—то щёлкнуло в голове Жукова., – мадмуазель, – он подошёл к креслу, в котором расположилась госпожа Грушевская, – не соизволите ли подняться?

Алина вспыхнула, но продолжала сидеть.

Путилинский помощник расплылся в улыбке.

– Мадмуазель, не соизволите ли подняться с кресла, – Грушевская, словно не слышала слов сыскного агента, – не заставляйте, – голос Миши звучал ласково и трепетно, – применять силу.

– Господин полицейский, – послышался голос сзади, – что вы себе позволяете?

– Фёдор Петрович, – голос Миши звучал не с нотками металла, а именно, металлом, – если вы не хотите быть обвинённым в соучастии, то попрошу помолчать. Итак, – нежно и с улыбкой, – вы намерены подняться с кресла?

Плечи барышни поникли и она с трудом, преодолевая нежелание, встала.

– Благодарю, позвольте? – Жуков поднял пакет, на котором сидела Алина, вскрыл, – как и ожидалось, – добавил он, – акции государственного Банка на сумму десять тысяч рублей. Госпожа Грушевская, не поясните, кому принадлежать эти ценные бумаги.

– Мне, – Алина закрыла руками лицо.

– Тогда следующий вопрос, откуда они у вас?

– Вы же знаете сами, – процедила барышня.

– Госпожа Грушевская, преступление остаётся преступлением, даже исполненным во имя любви, – Путилин вышагивал по кабинету, в душе клокотало чувство, что столь юная девушка может быть не только причастна к краже облигаций, но и пострадать за милого Михаила.

– Мне совестно, – призналась Алина и прижала к лицу платок, – что я косвенным образом стала соучастницей столь неприглядного события.

– Давайте, милая барышня, называть всё своими именами, – Иван Дмитриевич остановился, – не знаю косвенным или прямым, но вы стали участницей кражи, наглой и беззастенчивой.

– Я…

– Не надо, – начальник сыскной полиции поднял к верху руку, призывая Алину к тишине, – вы – молоды, красивы, неужели возникла такая потребность: провести несколько лет жизни в тюрьме среди заядлых преступниц.

– Я…

– Госпожа Грушевская, мне кажется, вы не до конца понимаете своё положение, вы, если говорить прокурорским языком, преступница, – Иван Дмитриевич остановился напротив Алины и смотрел в ее лицо сверху вниз, – да, да, преступница, – он выделил последнее слово, – и не столь важно, что ваше участие в этом деле, может быть, только в том, что вы обменяли краденную облигацию на ценные бумаги, вы всё равно остаётесь преступницей.

– Я понимаю, – голос Грушевской был сух, – всё, что вы говорите, но я стала сама жертвой Ми… господина Цехановича и я не хочу нести наказание за несовершённое мной.

– Что вы предлагаете? – Путилин сел за стол и положил руки на столешницу.

– Я хочу доказать вам, что я – всего лишь жертва.

– Хорошо, каким образом?

– Господин Цеханович должен прислать мне письмо после того, как устроится на новом месте.

– Где?

– Он собирался плыть в Америку, где проживает его двоюродный брат Жоли.

– Жоли? Странное имя.

– Георгий, там его зовут Жоли.

– Значит, вы должны получить от него письмо?

– Да, в нём он подробно опишет, как мне к нему ехать.

– Почему я должен вам верить?

– Я – молода и не слишком задумываюсь о событиях, происходящих вокруг меня и со мной, но только арест отрезвил меня. Я никогда не шла против закона и сейчас не имею желания.

– Но любовь, привязанность?

– Каждый человек может заблуждаться. Теперь я думаю, почему Ми… Цеханович, поправилась Алина, – не взял меня с собою сразу? Вы не находите это, по крайней мере, странным?

Через месяц Грушевская получила письмо из Америки, колебаний не было, она отнесла его в сыскную полицию. Цеханович в хвастливым выражениях описывал свои приключения, как он из Вильны направился в Эйнкунен, где всего за сто пятьдесят рублей местные контрабандисты вывезли его из империи и что теперь он свободный человек. Только в последних словах Цеханович вспомнил об Алине.

– Господин Путилин, я не хочу чувствовать себя преступницей, у меня своя жизнь, свои ученики, пусть небольшие деньги, но получены честным путём, – Алина протянула письмо Ивану Дмитриевичу.

– Вы не жалеете об этом? – Начальник сыскной полиции положил руку на письмо.

– Нет.

После прочтения Путилин посмотрел задумчиво в окно и сказал:

– Вы хотите идти до конца?

– Для себя я решила давно, как мне поступать.

– Он хочет, чтобы вы отправились к нему, даже пишет о новом имени и точном адресе.

– Цеханович для меня остался в прошлом. Что от меня требуется?

– Напишите ему письмо, что вы боитесь одна переплавляться через океан и просите прибыть Михаила в любой из городов Европы.

Ещё через две недели Грушевская принесла телеграмму:

«Встреча в Гамбурге в первых числах августа, пароход из Нью—Йорка. Платон Аленин»

По распоряжению министра Внутренних Дел, к которому на приём ходил Иван Дмитриевич, в немецкий портовый город был командирован губернский секретарь Жуков с приданными ему двумя агентами. Целую неделю они встречали пароходы, прибывающие из Америки, боялись упустить, ведь следующей такой оказии могло бы и не быть.

7 августа в новой костюмной паре, в фетровой шляпе по трапу спускался молодой человек, в котором Жуков по фотографической карточке признал Михаила Цехановича. Он вытягивал шею и обозревал встречающих, выискивая глазами Алину Грушевскую. На лице читалось неподдельное удивление от того, что нигде ее не видел.

Уже на пристани, когда новоиспечённый Платон натягивал белоснежные перчатки тонкой кожи, он почувствовал, как руки с двух сторон обхватили, как ему показалось, железные тиски и Михаил с удивлением перед собой увидел довольно молодого человека, который улыбаясь, произнёс:

– С прибытием, господин Цеханович! Правосудие ждёт!