Читать книгу "Петербургский сыск. 1870 – 1874"

– Думать, дорогой Михаил, думать. Можно ошибиться, видя только одну дорогу.

– Других– то нет?

– Вот я и говорю, думать надо.

– Так если мысли не идут? – помощник стал рядом с начальником у окна, так же заложив руки за спину.

– Ты в сыске, чтобы видеть и шире, и глубже, и по возможности идти на вершок впереди злодея.

– Легко Вам, Иван Дмитриевич, не первый десяток ловите супостатов.

– Я тоже когда– то был молод и начинал с первого шага, – улыбающееся лицо повернулось к Жукову. – Хватит, поговорили, теперь за дело. Чтобы больше не тревожить иноземцев, поезжай—ка в адресную экспедицию, отыщи них, где проживает наш предполагаемый убийца. Надо с ним познакомиться и в глаза взглянуть. Понять, что могло подвигнуть его на двойное злодеяние.

– Он и сестру?

– Не исключаю такого исхода, не исключаю. Может быть девица могла что—то знать и догадаться, что братец бывшего ухажера отправил к праотцам и при этом прихватил немалые деньги.

– Неуж—то родную сестру из—за денег?

– Михаил, не делай из него подлеца, пока явно не доказана его вина. Ты должен беспристрастно относится ко всем, чтобы, не дай Бог, ошибиться и невиновного осудить.

– Тогда с Вашего позволения я в адресную?

– Жду.

Дверь тихонько затворилась.

Путилин же остался стоять у окна.

До экспедиции помощник начальника сыска решил дойти пешком, благо было недалеко, да и погода благоприятствовала прогулке. Полчаса и он уже входил в здание в три этажа, где размещалась адресное учреждение.

С довольным видом Жуков вышел на свежий воздух, в кармане покоилась бумажица, где размашистым ровным почерком (умеют же в экспедиции!) написано место нынешнего проживания Александра Трифонова Сергеева, уроженца Олонецкой губернии, прибывшего в столицу двенадцать лет тому и тогда же поступившего на вновь образованную Российско– Американского товарищества мануфактуру господина Краузкопфа. Там и продолжает трудиться на благо иностранного подданного

Теперь его голову теснили мысли о преступлении. Ежели Акулина знала о намерениях брата и готова была либо донести, либо предостеречь Евсеева о грозящей опасности. Тогда выходит, что тот неповинен. Но печать повреждена на сумке нарочно и такое мог свершить только один человек – чиновник почтового ведомства господин Евсеев, получивший сей предмет от ответственного лица в целости и сохранности.

Михаил даже приостановился от непонимания. С одной стороны правилен первый посыл, а с другой – и второй кажется истинным. Запутанный кубок! Хотя теперь понятно, как господин Евсеев свел знакомство с Александром.

– Иван Дмитриевич, – из кармана Михаил достал бумагу, – в экспедиции я получил адрес Александра Сергеева.

– Прекрасно.

– Мне его привести?

– Я еще не решил, – Путилин сидел в кресле, закрыв ладонями лицо, потом с шумом выдохнул, – вези. Он же брат убитой, единственный родной человек в столице. Вези.

– Так точно.

Помощник начальника сыска взял с собою двух агентов и на коляске отправился по полученному адресу, но с первой минуты не заладилось, то на месте сказали, что Сашка направил стопы в трактир («Удивительно, как не встретились на лестнице?»), то уже успел покинуть его. Вечер был потрачен в пустую. Михаил воротился злой и тихий, не хотелось получать от Ивана Дмитриевича нагоняй за вполне простое поручение.

– Ничего. – только появилась улыбка на лице Путилина, – в каждом деле есть неудачи.

– Иван Дмитрич…

– Пустяки, – махнул рукою, однако зря. Знал бы, подстелил соломки.

– Утром он будет сидеть на этом стуле, – пообещал Михаил.

– Иди отдыхай.

Утром примчался взмыленный посыльный, едва отдышавшись, произнёс:

– Господин Путилин, там убийство, Сергеева жизни лишили. Вас просит Михаил Силантич прибыть.

– Сергеев, – только и сказал начальник сыска.

– Да, – просто ответил малец.

«Опоздал, – пронеслось в голове Ивана Дмитриевича, – опять начинать с первого шага! Еще одна смерть в этом деле.»

Александр Сергеев занимал комнату на третьем этаже. Пока Путилин поднимался несколько раз, споткнулся о выставленный из квартир ненужный скарб жильцов. Стояли запахи готовящейся снеди, и только теперь Иван Дмитриевич почувствовал, что зря не откушал чаю с утра. Впереди предстоял трудный день.

Дверь была открыта, на пороге стоял стушевавшийся Михаил.

– Ничего, – только и произнёс начальник, – всяко бывает и прошел в небольшую комнату Сергеева.

Внимательный взгляд остановился на убитом, лежащем лицом вниз. Затылок вдавлен во внутрь, зияя осколками раздробленных костей. Подле головы новая кепка, серый пиджак еще не слишком поношенный. Новые кожаные сапоги «гармошкой». Рядом валялся железный штырь в полвершка толщиной и длиной в пол—аршина.

– Здравия Вам, Иван Дмитриевич, – поприветствовал вошедшего начальника сыска доктор, – сразу же предвосхищу Ваши, мил– человек, вопросы. Удар невероятной силы, я таких в своей практике не встречал. Хватило одного, чтобы лишить жизни. Убиенный не успел почувствовать ни боли, ни досады, общем, ничего. Судя по нанесенному удару, я могу сказать, что преступник выше и крепче сложен.

– Выше? – поинтересовался Путилин.

– Да, милостливый государь, выше, – покачал головою доктор, – удар нанесен практически по прямой, если бы преступник был ниже, то удар производился сверху вниз. Человек хотел бить наверняка, а здесь он даже стену задел, – показал рукою на свежую борозду на стене, – высокому несподручно бить сверху, потолок, видите ли, здесь невысок и он бил с размаха, стена не стала ему помехой, поэтому я склонен предположить, что силушкой наш убийца не обижен.

– Благодарю.

– Можно выносить? – только сейчас появился из—за двери Михаил.

Иван Дмитриевич вместо ответа склонился к убитому, в карманах ничего не было, кроме медных монет, внутренний же был выворочен наружу.

– Пожалуй, можно.

Через несколько минут только подсохшее коричневое пятно напоминало о разыгравшейся недавно трагедии.

Комната была небольшой в одно окно, выходящее в сумрачный двор и никогда не знавшее солнечных лучей. Деревянная кушетка с тонким продавленным матрасом, две подушки. Стол с остатками засохшего хлеба, кувшин скисшего молока, несколько грязных стаканов, пустой полуштоф из—под хлебного вина, квашенная капуста в деревянной миске, несколько вареных картофелин. Пожалуй, и все. Не на чем остановить взгляд, только когда была отодвинута кушетка, бросилось в глаза, что подле стены на пыльном полу следы, словно кто—то недавно там ходил.

Когда подняли крайнюю у стены половицу, глазам открылось небольшое углубление. Там убитый сотворил тайник, в котором нашлись девяносто семь с половиной тысяч украденных накануне денег в холщовом почтовом мешке. Там же были нож с крашенной в черный цвет ручкой со следами почерневшей крови, кисет с десятком колец с камнями, броши желтого металла, в которых без труда угадывалось золото и иные безделицы немалой цены, что потом подтвердят привлеченные к делу ювелиры. А ныне Иван Дмитриевич был хмур, с утра не заладился день. Казна обрела утраченные деньги, а дело остановилось едва начавшись. Да, Сергеев причастен к безвременной кончине последнего полюбовника сестры, но какую роль он играл? Когда сошелся с Евсеевым? Когда вступил с ним в сговор (в этом Путилин был уверен)? Почему убит сам? И главное – кто его убийца?

Понятно, что молодец пришел за деньгами, но почему не искал? Следов не видать. Почему не востребовал денег от Александра, а сразу его кончил? Одни неясные вопросы.

Хорошо, что полицеймейстер теперь не будет вызывать по этому делу, ведь два преступника найдены, деньги возвращены, а то, что оба мертвы так на то воля Божья, знать повинны в злодеяниях и господин почтовый чиновник Евсеев, и раб Божий мастеровой Александр Сергеев, да успокоятся их души.

– Что можешь поведать? – Путилин пристально смотрел на Михаила, хотя в своем взгляде чувствовал собственную вину за то, что не сумел предвидеть трагический конец.

– Виноват! – только и произнёс сконфуженный помощник.

– Пустое, – махнул рукою, – давай по делу.

– Вчерашним вечером я только опаздывал, куда не приду, Сергеев уж ушел за мгновение до меня.

– А может ты искал призрак? Он был дома?

– Да нет, Иван Дмитрич, последнее, где я побывал – в этой самой квартире. Хозяин попался с понятием, открыл комнату убитого. Было это в двенадцатом часу. Комната была пуста.

– Верю, верю, а далее?

– Сегодня с самого раннего часа я направился с агентами, а здесь такая незадача. Он лежит с раскроенным затылком, кровь застыла, да и сам уже холодный.

– Ты говорил с соседями, хозяином?

Никто ничего не видел.

– Шапка– невидимка.

– Что?

– Нет? я так, никто ничего не видел, никто ничего не слышал. Начинаем не с первого шага наш путь, а с первого падения в бездонную пропасть.

– Что? – неудомевающий взгляд Жукова буквально растворился в непонимании.

– Мысли, – со тяжелым вздохом соизволил произнёсти Высокоблагородие господин Путилин, – мысли.

– Иван Дмитрич, деньги найдены, убийца изыскан…

Начальник сыска метнул тяжелый взгляд на помощника, тот стушевался, покраснел и прервал речь.

– Полдороги – это не весь путь, опроси еще раз хозяина, дворника, мне ли тебя учить, – резко повернулся и пошел к выходу.

Пока возвращались, Путилин сидел в задумчивости, только иногда махнув рукой, отворачивался в сторону, играя желваками. Видно было, что его гложет вина за внезапную смерть последнего участника драмы. Он недоумевал: у Сергеева не могло быть сообщников, слишком рискованное дело, чтобы посвящать в намечавшееся дело посторонних. Единственно – могли во хмелю вырваться слова о больших деньгах, подслушанные неким лицом, смекнувшим какую выгоду сулит новый знакомец, а там… Кто может ведать о том?

Через час, когда ноги устали от ходьбы по ставшему тесным кабинету, воротился помощник.

– Бывали у Сергеева гости, но только редко и то либо сестра Акулина, с которой он бранился и соседи слышали, как он требовал от нее денег и поднимал руку, ходила с битым лицом, либо два—три раза приходил молодой господин, по описанию похожий на Евсеева.

– Это уже что—то, – наконец после долгого хождения остановился Путилин. Только сейчас почувствовал, как начинала ломить спина. – Куда ходил убитый? С кем дружбу водил? Часто ли бывал во хмелю? Мой интерес ко всему. Выкладывай.

– Недалеко от дома, где проживал убитый, два трактира, – Михаил тщательно подбирал слова, – Сергеев бывал в обоих, вином не баловался, но и от чарки не отказывался.

– У него на столе я заметил пустой полуштоф.

– Ни с кем близко не сходился, жил бирюком.

– Напомни о трактирах.

– Тот, что на соседней Лиговской улице, прозывается «Самовар». Публика сплошь с окрестных деревень, когда на продажу везут товары иль за покупками, в общем небогатая публика, а вот во втором «Золотой копейке» и артисты с театров захаживают, и заводские мастеровые, и иной городской люд, что населяет столицу. Эти хоть и не столь богаты, но в машне копейка имеется. Я думаю, искать надо там сергеевского душегуба, непременно должен быть там. Горькой неудачу заливать. Хотя рядом расположена небольшая портерная.

Иван Дмитриевич кивнул в знак согласия с помощником, но спустя секунду произнёс:

– И откуда такая уверенность?

– Жил– то Сергеев без приятелей…

– Откуда можешь знать? Ты не опрашивал работающих на мануфактуре? Не опрашивал, а исключать такую возможность не имеешь права. Обязан, милостивый государь, проверить.

– С превеликим удовольствием, но, – Михаил вопросительно смотрел на своего начальника, – меня же вновь на порог не пустят, храня секреты мануфактуры?

– А голова на что? – язвительно произнёс Путилин.

– Не знаю, – едва слышно признался Жуков, – с какого бока к ним подступиться.

– Я тоже не знаю, – Иван Дмитриевич улыбался своей добродушной улыбкой, словно стесняясь произнёсенных слов. – Полицеймейстер нам не поможет, не будет ссориться с господином Краузкопфом да ему это и не к чему. Преступники найдены, деньги возвращены. Есть о чем докладывать министру. В деле можно поставить точку и отправить к архивариусу.

– Иван Дмитрич, – обиженно произнёс Жуков, – я ущемлен тем, что преступник мог быть изобличен, а ушел от наказания и не важно убит он или нет, я хочу докопаться до правды, до виновного наконец.

– В этом ты не одинок. Придется сегодня вечером тряхнуть стариной и посетить, как ты говоришь название второго трактира?

Не нравилось Путилину актерство, когда приходилось примерять на себя чужое обличье, но если доводилось, то он вживался в нее с головой и никто не смог заподозрить его в фальшивом исполнении роли загулявшего купца, ремесленника или человека, опустившегося на самое дно жизни.

– Что делать мне?

– Ждать.

– Я буду с агентами рядом.

– Не стоит, я справлюсь сам.

– Но…

– Никаких «но», понимаю, что ожидание – тяжело занятие, – говорил Иван Дмитриевич, перекладывая бумаги на столе с одного края на другой, – я запрещаю появляться не только на соседних улицах, а даже на ближайших.

– Иван Дмитрич…

– Довольно, Миша, я прекрасно справлюсь сам.

– Опасен же душегуб Сергеева.

– Спорить не буду, опасен. Вот по этой причине мне будет сподручней одному раскусить орешек, если окажется по зубам.

Полицеймейстера успели оповестить об очередной удаче и он, не дожидаясь отпущенного недельного срока, видать спешил доложить министру подробности дела, изволил принять в своем кабинете начальника сыскной полиции господина Путилина. С интересом выслушал доклад Ивана Дмитриевича, ко всему прочему от хорошего расположения духа пригласил даже присесть, что не часто бывало.

А на сетования, что дело не доведено до конца, заметил, мол, на все Божья воля, деньги в казне, убийца наказан, а новый душегуб стараниями сыскной полиции рано или поздно не минует тюремной камеры, а там и виселицы за столь тяжкое преступление. Начальник полицейского ведомства столицы был в благодушном настроении.

По возвращении Путилин преобразился, на лице появилась небрежно расчесанная борода с усами, переодета рубаха, кургузый старенький пиджак с заплатками на рукавах. Поношенные сапоги со стоптанными каблуками дополняли облик рабочего одного из петербургских заводов, не чурающегося запустить руку при удачном случае в чужой карман.

До посещения мест, где бывал Сергеев, времени было в избытке, но Иван Дмитриевич решил выйти пораньше, пройтись улицами города и дойти пешком до трактира, как настоящий рабочий человек, считающий каждую копейку. Спустился черным ходом, которым пользовался только он один в таких случаях, когда не надо было привлекать излишнего внимания к своей персоне, хотя Путилина и так невозможно было узнать в новом наряде.

Город принял начальника сыска своей неспешной суетой. Горожане шли по домашней либо деловой надобности, коляски, телеги, запряженные то одним, то несколькими лошадями и понукаемые извозчиками, грохотали по булыжной мостовой, распугивая жителей, неосторожно вышедших на проезжую дорогу.

До Николаевского вокзала шел почти час. Потом по Лиговке дошел до Свечного, спешить особо было некуда. Особенных надежд на успех своего вояжа Иван Дмитриевич не питал, но чем черт не шутит, вдруг не было ни копейки, а тут алтын.

Вывеска, давным– давно разрисованная яркими красками, слегка потускнела от петербургской сырой погоды, но не потеряла привлекательного вида и своего первого названия «Золотая копейка», так и зазывала окрестную публику на чарку– другую хлебного и фруктового вина.

Путилин поднялся по каменным ступеням и протянул руку, чтобы открыть дверь, как она резко распахнулась, и в проеме показался низенький шатающийся человек в драном картузе и изношенной до дыр когда—то красной рубахе.

– Я еще приду, – пригрозил он кулаком в трактирный сумрак, из которого доносился низкий гул. – Когда будут у меня деньги, я вас всех куплю с потрохами.

Голоса сливались в одно жужжание, словно пчелиный рой ворвался большую комнату с закопченными стенами и висящими по ним лампам в стеклянным колпакам. Света было немного. Глаза не сразу различили сидящих за столами.

Путилин прошел к столу, за которым никто не сидел.

К нему подскочил парнишка лет двенадцати.

– Чего изволите? – рубаха на нем была хоть и старая, но чистая.

– Для сугреву косушку горькой, ну и закусь вестимо.

– Огурчиков, капуски или…

– И огурчиков солененьких, и капуски с клюквой, и щец горяченьких особливо, – перебил полового Иван Дмитриевич, облизнув сухие губы, – ну и мясца вареного с горбушкой.

– Сию минуту, – парнишку, как корова языком слезала; помчался за затребованным.

Путилин оглядел сидящих, только двое привлекли его внимание. Оба косая сажень в плечах. Тот, что постарше, со шрамом через все лицо, в руке держал деревянную чарку с явным намерением опрокинуть ее в рот, но словно забылся и тяжелым взглядом сверлил стол. Второй в одной поддевке и серебряным крестиком на груди был сильно пьян, пытался опереться на руку, с которой постоянно соскальзывал и бился головою о миску. Настойчиво раз за разом поднимал голову и снова опускал ее на непослушную руку.

Незримым призраком появился половой, неся в двух руках четыре миски, кусок пахучего ржаного хлеба и косушку, накрытую чаркой. Поставил все перед гостем.

– Благодарствую, – Путилин вытер руки о свою одежду, – благодарствую, – налил до краев чарку мутного стекла и опрокинул в рот, тепло побежало вниз, – хороша, – причмокнул губами и только тогда с хрустом откусил половину соленого огурца. Потом размеренными движениями разломил хлеб и начал трапезу с густых горячих щей, обжигающих рот. Вторая чарка отправилась вслед за первой. Квашеная капуста была хороша, лопающиеся ягоды клюквы добавляли кислинки.

Со стороны видно: человек оголодал, и хочет насытить побыстрее свое нутро, но впечатление было обманчиво цепкий взгляд Путилина никого не упускал из виду.

После съеденных щей Иван Дмитриевич вытер жирный подбородок рукавом. Налил остатки горькой в третью чарку и одним глотком выпил, со смаком почмокал губами и блаженно улыбнулся, показывая всем видом наступившее благодушное состояние духа. Как говорится желудок сыт, коркой хлеба собрал остатки с тарелки и направил в рот. Хмель блаженной волной слабости разлился по телу.

Косушка была пуста, но не успел Путилин повернуть голову в поисках полового, как тот возник, словно сидел под столом.

– Пополни, – постучал пальцем по сосуду.

– Сию минуту! – и так же неприметно исчез.

Не успел Иван Дмитриевич бросить взгляд на заинтересовавших его персон, как на столе появилась, словно по мановению волшебной палочки, наполненная хлебным вином зеленая бутылка.

Он только протянул к принесенному руку, как в неожиданности замер.

– Будь здрав, мил– человек, – напротив, на деревянной скамье сидел человек средних лет с испитым лицом и взглядом, буравившим бутылку, но было видно, что он готов в любую минуту ретироваться, если пожелает хозяин стола.

– От чего за здравие не поднять чарку– другую, – Иван Дмитриевич смотрел на сидящего напротив слегка осоловелым, понимающим взглядом.

– Так мы завсегда, – и перед ним поставил чарку услужливый половой наверняка привыкший к такому повороту событий.

Слегка трясущейся рукой Путилин поднял косушку и разлил.

Человек сглотнул слюну в предчувствии дармовой выпивки, но цепкий взгляд начальника сыска отметил, что присевший одет не в дешевую одежонку, а сшитую отменным портным, но слишком уж помятую, давно не знавшую ни щетки, ни стирки, кое—где виднелись застарелые пятна от небрежности хозяина, махнувшего на себя рукой.

– Кем будешь? – покровительственным тоном произнёс Иван Дмитриевич, подняв свою чарку.

– Пропащий, милостливый государь, – горестно вздохнул тот, – Дмитрием меня отец с матушкой, – начальник сыска отметил, с какой теплотой произнёс присевший последнее слово, – прозвали в честь защитника Земли Русской Донского, одолевшего иноземное иго.

– Славное имя, – поддержал нового знакомца Путилин, – грех его пятнать.

– Я б с радостью был бы достоин имени Святого Димитрия, – развел руками, – да к превеликому сожалению, жизненные обстоятельства складываются так, что вынужден вести паразитирующий образ. – Он поднял чарку, – вот эта жидкость, придуманная человеком для ухода от сиюминутного состояния духа в туманное забытье, где никакие людские заботы не тяготят бренное тело, непостижимым образом тянет на дно тяжким грузом. И является источником всех моих бед и несчастий, сопровождающих мою грешную погубленную жизнь, – и выпил медленно маленькими глотками, словно сладкий нектар, налитое в чарку.

Произнёсенная речь поразила высокопарным слогом начальника сыска, не каждый день встречаются философствующие люди, сознающие глубину своего падения.

– И который здесь день?

– В этом гостеприимном доме я, – собеседник начал загибать пальцы, но видно, что запутался, посмотрел удивленным взглядом на Путилина и произнёс, – извините, милостливый государь, но не ведаю.

– Да—с, – только и сумел вымолвить Иван Дмитриевич. – Похвально.

– Не судите строго, – Дмитрий не прекращал уважительно обращаться к собеседнику, соблюдая определенные приличия. Ведь это он непрошено подсел за стол, – моя чувствительная натура слепа и в такие судьбоносные повороты моей бренной жизни за текущим временем следить не имеет возможности, да и особого желания, ибо все в мире сущий прах, из коего мы вышли и в коей по истечении положенного срока земной юдоли уйдем.

– Что верно, то верно, – подхватил хозяин стола. – Малец, – крикнул Путилин, подзывая полового, – наполни сей сосуд греховным питьем и побыстрее.

– Не смею навязывать своего скромного мнения, но человек – сосуд Господен брошен в пучину существования бессловесным скотом и поэтому творит всякие непотребства, повинуясь зову желаний в первую очередь, а уж потом начинает размышлять о том, что сотворил. Вот я, – он поднес руку к груди и наклонил церемонно голову, – ваш покорный слуга. Дмитрий Серафимович Иваницкий, сын статского советника, почетного гражданина Самары, неизменного заседателя городской Думы, и прочая, прочая, прочая, бросил в былые года не только учение, но и службу, проживая за счет денежного довольствия, присылаемого отцом. Стыдно за такой образ жизни, стыдно, но, – удрученным видом добавил, – ничего с собой поделать не могу, ибо грешен перед всеми, особо перед матушкой, – перекрестился, – Царство ей небесное.

– И не гонят тебя за словоблудие?

– Нет, милостливый государь, – отвечал Дмитрий, – все Божьи твари мышление имеют одинаковое, только каждый в меру жизненных коллизий принимает ближнего либо как с дружелюбным, либо с отвергающим чувством…

– Постой, постой, – замахал руками Иван Дмитриевич, – уморишь меня своими словесами. Я – человек простого происхождения и не привык к барским измышлениям. Со мною надо запросто, не томи мудреным, не учен я.

– Хорошо, – присевший поник плечами и на лице появилась печать обреченности, что, мол, никто не понимает душу ближнего. – народ ныне злой стал. Вот Вы приняли меня за свой стол, а другие, – отвернулся в сторону, махнув рукой.

– Правильно говоришь, – Путилин облокотился грудью о край стола, – люди по своей сути разные. Вот я знакомца своего искал, прихожу к нему, а там мне поведали, что нет его.

– Съехал?

– Нет, – спрятал унылую улыбку в усах, – хуже, отправили его, успокой Господь душу его, на встречу с предками.

– Жизни лишили?

– Давай за него.

– За это можно поднять чарку, хотя я и не знал раба Божьего, но помянуть, помяну.

Путилин разлил до краев.

– Пусть земля будет Александру пухом, – ввернул начальник сыска имя убитого.

Дмитрий тихонько поставил чарку на стол, а Иван Дмитриевич поднес рукав к носу и с шумом втянул воздух, потом выдавил:

– Не то жалко, что денег должен, оно дело наживное. Мой давний знакомец, встретились случаем и тут такая незадача.

– Смертен человек, не сподобился Господь дать толику своего бессмертия.

– А я мыслю, душа вон из тела должна уходить, когда не нужна она становится на сем свете.

– Воистину так.

– Любил Сашка здесь бывать, может за этим же столом и сиживал.

– Вот судьба, – указал пальцем в потолок, потом опустил руку на стол, – может и со мною разговаривал, а я не ведал, – посетовал Дмитрий, – что человек одной ногой приближен к смерти. Как он выглядел, может и меня свела с ним судьба?

– Да какой, – Иван Дмитриевич показывал своим видом, что прилагает усилия, чтобы вспомнить, – роста небольшого, пониже меня будет, – он поднялся и показал рукою, все в кепке ходил, часто их менял и нравились ему новые, волосы короткие, цветом, как солома. Вот, работал он на этом, как там его, ну где галоши делают…

– На резиновой мануфактуре?

– Точно так, от этой копоти у него и лицо было под стать земле…

– Видел, – обрадовано произнёс Дмитрий, – но к великой скорби не был с ним знаком. Он компанию водил с другими.

– И с кем?

– Вот с теми двумя сиживал, – кивнул в сторону заинтересовавших ранее начальника сыска. – Да, честно говоря, я не присматривался, мне не было до других дела.

– И то верно.

Путилин не заметил, как его буравили подозрительным взглядом, и присматривался к нему нахмурившийся человек со шрамом. Потом он подозвал полового и тихо начал о чем—то спрашивать, указывая глазами на Ивана Дмитриевича и, чтобы никто не смог услышать их слов, склонили друг к другу свои головы.

Больше за вечер не появилось возможности вытянуть хоть что– то стоящее из охмелевшего Дмитрия, в конце беседы проигравшего в борьбе с проклятой горькой и теперь сполз на деревянную скамью и там с невозмутимо– детским выражением лица заснул.

Путилин расплатился, небрежно показав большую пачку банкнот, едва поместившуюся в кармане пиджака. Он поднялся, задев миску, которая с грохотом покатилась по полу, пошел, шатаясь из стороны в сторону к выходу. Уже у самой двери отметил, что половой подскочил к мужчине со шрамом и шепнул что—то на ухо. Тот поднялся, действительно оказался не малого роста, да и рука, как молот в кузне.

Сумерки начали завоевывать город, на небе появились первые звезды. На улице еще был люд, но не так, как днем, когда суетливая жизнь вступает в свои права и все отягощены заботами.

Иван Дмитриевич чувствовал себя не настолько опьяневшим, большая часть вроде бы выпитого зелья была действительно поглощена подсевшим Дмитрием. Благо чарки непрозрачные, а там дело за небольшим. Со стороны кажется, что собеседники пьют вровень и косеют одинаково, но голова начальника сыска остается довольно ясной.

В ту минуту, когда Путилин свернул из Свечного в проходной двор, он видел прижимающегося к каменной кладке и следующего вдоль стены за ним того здоровяка из трактира. Неприятный холодок пробежал по спине начальника сыска, хоть он и привыкший к любым поворотам событий, но все же нехорошее чувство начало подниматься изнутри и приятного становилось мало играть роль загоняемого зверя в такой охоте. Ускорять шаг нельзя, приходиться изображать выпившего лишку, иначе преследователь может заподозрить неладное. Может быть он и не виновен в трагедии, разыгравшейся в комнате Сергеева, зато появляется возможность задержать человека, оставившего по всей видимости без денег не одного забредшего с тугим кошелем в это не такое уж тихое место.

«Зря, – пронеслось в голове, – не поставил поблизости агентов! Зря! – посетовал на самого себя, – одному мне его не одолеть. Городовому долго объяснять, а этот видимо хорошо знает окружающие улицы и проходные дворы. Плохо!»

Хоть Иван Дмитриевич и изображал вполне пьяного человека, но не терял из виду темную фигуру, тихо скользящую вдоль холодных стен. Начальник сыска нащупал в кармане брюк и зажал в ладони стопку копеечных монет, зашитых в грубую ткань, единственное оружие, взятое с собой.

Чуткий слух улавливал позади дыхание, здоровяк уже не таился. Значит в сию или следующую минуту должен нанести с удар.

Путилин обернулся и перед собою увидел искаженное лицо, занесенную руку с чем—то длинным и черным. И в то же мгновение на плечах у преследователя повисли двое, третий упал под ноги и вся компания, перемежая звук борьбы с неприличными словами, грохнулись на булыжник. Спустя минуту они, тяжело дыша, поднялись.

– Иван Дмитрич, – прозвучал над ухом голос помощника, – слава Богу, Вы целы.

– Как? – только и сумел от изумления произнёсти Путилин.

– Мы ж за Вами с самого трактира идем и этого, – зло метнул взгляд на здоровяка, у которого руки были охвачены наручниками, – видели, как он следом тенью выскользнул и таился темными углами. Теперь на Офицерскую?

– Пожалуй, – сердце барабанной дробью стучало в груди. Молодец Мишка, хорошая растет смена.

Иван Дмитриевич распорядился, чтобы из трактира привезли полового и того пьяного соседа по столу.

На Офицерской начальник сыска привел себя в порядок, переоделся в свой цивильный костюм, выпил стакан крепко заваренного чая и только после велел к нему в кабинет доставить трактирного молодца.

– Ну здравствуй, – бросил взгляд в окно, за которым в права вступила петербургская ночь, – раз мы не сумели поздороваться и завести знакомство. Меня зовут Иван Дмитриевич Путилин, на сей час являюсь начальником сыскной полиции.

– Наслышан, – басом произнёс допрашиваемый.

– Тогда приступим без предисловий к делу. Для начала хотелось бы услышать твое имя, данное тебе, и фамилию.

– Допустим Иван Иванов, – скривил рот в ухмылке.

– Тогда и разговора у нас не получиться.

– Да я и не стремлюсь.

– Хорошо.

– За чем ты за мной шел?

– Как зачем? Домой я всегда этой дорогой возвращаюсь.

– Поверю, но почему таился?

– Дак края наши опасные, мало ли что, – пожал саженными плечами.

– Поверю, – уже улыбка появилась на губах Путилина, – а зачем прутом на меня замахнулся?

– Дак, от боязни, – с насмешкой смотрел в глаза начальнику сыска, – вижу, Ваше Благордие поворачивается ко мне, ну я с испугу и замахнулся.

– Складно.

– Чего складно, истинная правда, вот те крест, – он перекрестился лопатообразной рукой.

– Может я и поверил бы, да ты ведь и имя свое скрываешь, я мыслю: есть отчего.

– Нету на мне ничего, – насмешливость не исчезала, – чист, аки ангел небесный. Загулял, деньги артельные пропил, да и паспорт свой загубил, в этом—то и одном моя вина.

– Поверю, – позвал своего помощника, – вот Иван Иванов тебе поведает: откуда он родом, а ты телеграфируй, чтобы подтвердить твои слова, – он обратился к задержанному, – или не стоит бумагу переводить?

Назвавшийся Ивановым только засопел.

– Отведи его в камеру.

На том же месте, где четверть часа тому, сидел юркий хрупкий половой, утирая нос рукавом.

– Значит, Антошкой тебя прозывают?

– Угу, – сквозь всхлип протянул парнишка.

– Утрись, – нахмурился Путилин, – не след сопли распускать.

Склоненная голова была вровень с плечами.

– Откуда родом?

– Тутошний я.