Читать книгу "Тот самый одноклассник"

– Ты что, впервые столкнулась с ревностью?

– Нет. Да. Впервые, чтобы настолько сильно и беспочвенно. Данила не кажется тебе импульсивным?

– Кажется, – без заминки ответил Арк.

– Ох, спасибо, что сказал правду! Я только что узнала об угрозах, и мне…

– Подожди, Ника! Да, Данила импульсивен, но и ты тоже. Ваша помолвка была неожиданной и, уж извини, скоропалительной. Вы творческие люди, вам положено вести себя импульсивно и непредсказуемо. Что именно ты имеешь в виду под «странным поведением»? Как ты думаешь, я странный?

– Ты гений, Арк. Все гении странные. В хорошем смысле.

Зря я ему позвонила, зачем мне дурная слава среди художников? Да и Арк неискренен, я чувствую это. Обычно он не такой раздражительный и резкий.

– Прошу тебя, не рассказывай Даниле, что я звонила!

Арк промолчал.

А я отложила телефон и осталась сидеть на полу, оглушенная. Ледяная внутри.

Мне понадобится помощь. Одна я не справлюсь.

Как ни поверни, а придется объясниться с Данилой. Я должна понять его мотивы и намерения. После двойной игры и бешеной ревности он отпустил меня просто так? Не верю. Его вчерашняя улыбка была ложью.

Либо я приду к нему, либо он меня найдет. Новые замки его не остановят. Он найдет меня, как нашел адреса моих клиентов. Поэтому я приду к нему сама, и встреча пройдет по моим правилам. Чтобы защитить мое будущее, я должна знать, с чем имею дело.

Прошлое исказилось, поменяло очертания, и я не успокоюсь, пока не выясню все до конца. Что еще Данила делал за моей спиной? Кого избивал, шантажировал… не хочу об этом думать, но придется. Иначе стану дрожать при каждом звонке в дверь.

Если сейчас спрячу голову в песок, то кошмары будут преследовать меня всю жизнь.

Спросить могу только у Данилы, больше не у кого. Его семья? Смешно. Они и не подумали меня предупредить. Например, Иван. Сидел в кафе с фингалом под глазом, пыжился, кричал, но не предупредил о бешеном нраве и прошлом брата. Или Алексей, который так поспешно спрятал меня в квартире друга, теперь понятно, почему. А все равно не сказал правду. Семейные тайны правят балом.

Мне нужна правда.

Внутри раскрывается сила, равной которой я не знала раньше. Во мне пылает гнев, чистый и незамутненный.

Я положу конец этой дурной истории. Завтра же сменю замки. Найду способ защитить себя и отмою свое имя от связи с Данилой Резником. Меня ничто и никто не остановит. Не напугает. Все они получат по заслугам.

Я пойду на завтрашний концерт.

Данила сказал, что хочет поставить точку, и я дам ему эту возможность. На концерте охрана, они помогут, другой такой возможности не представится. А еще «Анатомия кошмара», ребята из группы будут рядом. Не скажу, что мы друзья, но отношения неплохие. Я смогу поговорить с Данилой при свидетелях.

Алексей бы не одобрил мое поведение, но скажем без обиняков: он и сам не может разобраться с братьями, раз приходит ко мне за информацией. Да и скрывает невесть что.

А «Душа на ладони»… ее я слушать не стану.

⁂

Я подъехала за час до начала концерта. Дозвониться до «Анатомии» не удалось, на мои сообщения никто не ответил. Место мне хорошо известно – бывший склад, переоборудованный в концертный зал с на удивление качественной акустикой. «Анатомия» использовала его для частных концертов по приглашениям. Овальная сцена, зрительный зал с примыкающим к нему баром. Обычно на такие сборища приходят преданные фанаты, друзья и спонсоры. Посетив один концерт, я зареклась появляться на них снова. Данила спрятал меня за сценой, и, оставаясь в безопасности, я видела многое из происходящего в зале. Повинуясь дикой музыке «Анатомии» и крикам Данилы, фанаты выстраивались в ряды и надвигались друг на друга, сталкиваясь в середине или бегая по кругу. В конце Данила подошел к краю сцены, поднял руки, как дирижер, и заставил зрителей подпрыгивать вверх, крича в такт последней песне. Как загипнотизированные, они подчинялись моему мужчине. Немудрено, что и я растворилась в нем.

Эта музыка не была моей.

Эта толпа мне чужда.

Как оказалось, я не знала и самого музыканта.

– Я пришла к Даниле Резнику. Ника Туманова.

– Вас нет в списке.

– Пожалуйста, позовите кого-нибудь из группы, меня знают. Мы с солистом… состояли в близких отношениях.

Слова-то какие нашла! Близкие отношения. И теперь на меня смотрят с сочувствием, как на одну из многочисленных девиц Данилы.

Меня продержали на входе десять минут. Наконец в дверном проеме нарисовался второй гитарист. Близко не подошел, сохранял дистанцию. На лице виноватое выражение, значит, знает о моих звонках.

– Ник, не лезь к Даниле, а? – глухо сказал он, избегая моего взгляда.

– У меня к нему пара вопросов. Я не хочу оставаться с ним наедине, но должна кое-что выяснить.

– Оставь его в покое! – его голос ожесточился.

– Просто так я не уйду. Объясни мне, что происходит!

Выругавшись, гитарист посмотрел по сторонам.

– Данила достал нас своими закидонами. Не пьет вроде, вены без следов, а как чумной. Он всегда что-то вытворяет, но это уже слишком… достал, короче. Не выходит из гримерной, вчера крушил все подряд. Охрана мне позвонила, пришлось взятки давать.

Вздохнув, парень растрепал жидкие блондинистые волосы.

– Что он делает в гримерной?

– Хрен знает.

– Вы не проверяли?

Парень бросил на меня злобный взгляд.

– Я ему что, нянька? – вздохнув, он смягчился. – Ребята звонили его брату…

– Какому?

– Как какому? Ивану, он помогает нам с финансовыми вопросами – налогами, страховыми взносами и прочим.

– Ну и?..

– Он послал их сама знаешь куда.

– А вы Алексею звонили?

– А он кто?

– Тоже брат.

– Данила не упоминал второго брата.

– Проводи меня, я поговорю с Данилой.

Парень напрягся и затравленно посмотрел по сторонам. От него пахло страхом. Животным.

– Нет, Ника. Иди домой! – Опустив голову, он удалил кедом по облупившейся краске на стене. Развязавшийся шнурок дернулся следом. – Данила запретил нам с тобой разговаривать. Уйди, иначе хуже будет… – пробормотал он и пошел прочь.

– Боишься Данилы, да? – усмехнулась я вслед.

Я попала в точку. В его взгляде читалась злоба, приправленная страхом. Все члены группы зависят от таланта Данилы, как и от его злой воли.

– Ты нарываешься, Ника, но мне плевать. Добро пожаловать! – махнул рукой в сторону лестницы. – Ищи своего красавца, гримерная на втором этаже номер двадцать четыре. Заодно спроси, может, он наконец соизволит присоединиться к группе. Он, видите ли, слишком крут, чтобы репетировать!

Гитарист пошел прочь.

– Эй, подожди! – с насмешкой окликнула я, идя следом. – Ты кое-что потерял!

Парень обернулся назад с вопросительным «что».

– Мужское достоинство ты свое потерял, вот что. Даю тебе последний шанс повести себя как мужчина. Проводи меня к Даниле!

– А сама боишься? – ядовито поинтересовался «мужчина».

– Меньше, чем ты.

– Это потому, что дура, – сказал он, но уже беззлобно.

Наверное, он прав – иногда лучше не знать правду.

Но даже если сменишь замки или переедешь в другую квартиру, правда все равно где-то рядом. Она просочится под дверью и не позволит о себе забыть. Уедешь в другой город, она догонит. Незнание тебя погубит.

Я должна поговорить с Данилой.

– Данила! Открой дверь, это Ника!

За дверью гримерной раздавалась заунывная мелодия. Я узнала эту песню, он напевал ее в моей квартире. «Ты моя».

– Ты пригласил меня на концерт, и я пришла. Открой, а то я вызову охрану!

Что бы ни случилось, я выйду отсюда с правдой в зубах.

Данила открыл дверь и, не здороваясь, снова затянул песню.

– У меня к тебе один вопрос и одна просьба.

Он прикрыл глаза и запел громче. В гримерной царил бардак – разбросанные бумаги, одежда, провода, несколько гитар. Полусорванные плакаты свисали со стен жалкими ошметками. Данила сидел в центре, господствуя над хаосом.

Гитарист остался в коридоре. Не сбежал, и на том спасибо.

– Начну с вопроса. Как ты посмел угрожать моим клиентам? Ты что, вообще мне не доверял? Ты лгал мне с самого начала? Это ты залил воду в бензобак Олега Максимовича?

Музыка затихла, но только на пару секунд.

– Это четыре вопроса, – сказал Данила, не открывая глаз, и снова запел. Он не удивился, что я узнала правду.

– Сведем все к одному вопросу: за что ты так со мной поступил?

Данила наклонился к усилителю и увеличил громкость.

– Давай начнем с твоей просьбы, Ника! – прокричал он. – Проси!

– Я хочу, чтобы ты вернул мои работы!

Данила прекратил играть и нахмурился. Гримерная постепенно остывала от звука.

Заострившееся лицо, бледные, плотно сжатые губы. Даже глаза изменились – покрасневшие, под отечными веками. Чужое, когда-то родное лицо.

Данила смотрел на меня, и его взгляд не был злым, он был озадаченным и непонимающим.

– Отдай мне картины, которые ты выиграл на аукционе! – пояснила я.

Ему потребовалось несколько секунд, чтобы понять, о каких картинах я говорю. Я следила, как воспоминания постепенно разворачиваются в его памяти, отражаясь на лице.

О, нет!

– Ты не покупал мои картины, не так ли, Дань? – Догадка раскрылась во мне, выплескиваясь смехом. Хотелось хохотать в голос и плакать одновременно. Я мучилась, искала оправдания поступку Данилы и в конце концов смирилась с тем, что он хотел защитить меня и сделать приятное.

А оказалось, он их не покупал.

– Почему ты мне солгал?

– А ты? – резко подхватил он. – Почему ты сразу не сказала о случившемся на лестнице? Или о том, что не любишь меня? Или о том, что не хочешь выходить замуж?

Данила снова взял гитару. Проиграв куплет песни, остановился и показал на стол у входа в гримерную.

– Я думал, ты имеешь в виду вот эту картину.

Я проследила за его взглядом и окаменела. Две фигуры обнимаются на лестнице около арочного окна в доме его матери. Я не заметила пропажи картины, уже две недели, как не заметила. Не искала ее, не хотела смотреть на прошлое.

– Эту картину я тоже заберу, – ответила ровным тоном, хотя внутри меня зияла дыра. – Почему она здесь?

– Я ношу ее с собой. Везде. Всегда.

Поведение Данилы, его слова, его взгляд рвали меня на части. Однажды я собиралась замуж за мужчину с такими же синими глазами.

Он не в себе. Почему никто не вмешался, не помог ему?

Неужели его друзьям все равно?

Я с осуждением посмотрела на гитариста, и он беззвучно выругался. Поневоле вспомнился Олег Максимович. У него тоже есть друзья, семья, соседи, а в трудную минуту он позвонил учительнице рисования.

Я выдернула штепсель усилителя. Данила продолжил играть, тише, и петь, громче. Мелодия въелась в слух настолько, что забыть ее не представлялось возможным. Пройдут годы, а меня все еще будет штормить под эту колыбельную темной печали.

– Ему нужна помощь, – сказала я гитаристу. – Неужели ты этого не понимаешь?

Впервые за эту встречу парень посмотрел мне прямо в глаза и задрал подбородок. Его губы побелели от гнева.

– Ему нужна не помощь, а по морде! – громко проговорил он, развернулся и пошел к лестнице.

Ну уж нет!

Подперев дверь, чтобы та не закрылась, я побежала следом. Гитарист вошел в зал и растворился в сгущающейся толпе. До начала концерта осталось полчаса. Прибывающие зрители тусовались и выпивали в баре. Лучи разноцветного света пересекали толпу, выхватывая из нее разрозненные лица. Нестройный хор голосов перекрикивал запись «Анатомии кошмара».

Я ощущала себя беззащитной. Сейчас они схватят меня и разорвут на части. Как голодные львы. У меня уже нет иммунитета, нет защиты Данилы, и теперь я просто женщина, которая однажды была приближена к их королю. Женщина, покусившаяся на внимание их кумира.

Спокойно, Ника, тебе только кажется. Им не за что тебя ненавидеть.

Обычно на таких частных сборищах «Анатомия» спускается в бар до начала концерта, чтобы поприветствовать приглашенных. Где-то здесь должен быть еще один друг Данилы, по прозвищу Буйвол. Он играет на ударных.

Я пробилась к стойке бара.

– Мне нужен Буйвол! – прокричала бармену.

Тот наклонился и так же невежливо, как и я, проорал мне в лицо:

– Тебе и всем остальным тоже!

– У меня неотложное дело!

Бармен отвернулся.

В этот момент меня схватили за волосы. Дернули и толкнули вперед, норовя разбить нос о стойку бара. В ушах звенел дикий женский визг. Прижимаясь щекой к липкой поверхности стойки, я с силой упиралась локтями, защищая лицо. Под щекой расплывалось пятно чьего-то пролитого мартини.

Этого не происходит. Не может происходить. Не со мной.

В спину уперлось костлявое колено.

Я кричала, но во всеобщем шуме мои вопли скорее дополняли музыку, чем выделялись из нее.

Сильные руки бармена откинули напавшую на меня женщину, он прикрикнул на нее и заговорил по рации.

– Слушай, ты, сука! – проорал мне в ухо голос Марины Успенской. – Еще раз выкинешь такое, и я размажу тебя по асфальту! Защитить тебя теперь некому.

Вывернувшись из цепкой хватки, я слушала крики Марины о ее дружках, которые прикончат меня, если я рискну еще раз втянуть ее в какую-то дрянь. Бармен наблюдал за нами, держа в руках рацию.

– О чем ты?

Данила ее прокатил, я стала тому свидетелем, но все не так плохо, раз она тусуется с «Анатомией кошмара». Тогда в чем дело?

Мой вопрос вызвал очередной взрыв ругательств.

– Впредь не ввязывай меня в свои игры! Хотела угрожать Лиознову – удачи, но меня к этому не приплетай! Дура ты, Туманова! Какие домогательства?! Неужели не понимаешь, что из-за этого мы не прошли в финал? – проорала она, толкнув меня в грудь. – Хорошо, что твой золотой мальчик все уладил, иначе я бы тебя придушила. Но все равно не попадайся мне на глаза. Данила от тебя избавился, и теперь тебя некому защитить.

Испепелив взглядом бармена, Успенская скрылась в толпе.

Мой золотой мальчик.

В памяти возникло лицо Лиознова, владельца галереи, когда я встретила его на банкете через месяц после конкурса. Он смотрел на меня со смесью ненависти и презрения.

Еще одна часть головоломки встала на место.

Похоже, что мой так называемый золотой мальчик вмешался и в эту часть моей жизни. Угрожал Лиознову от моего имени, чтобы я выбыла из конкурса, а потом пришел меня утешить и выглядел героем. Молодец, Данила.

Все не так, как кажется. Совсем не так. Мир сошел с ума, деформировался, и я больше ничего не знаю о моей жизни.

Смотрю на свои руки, еле видимые в полутьме, пересекаемой разноцветной подсветкой бара. Я не уверена ни в чем, кроме себя самой. Но эту уверенность у меня не отнимет никто. Никогда.

Данила мне лгал, он совершил отвратительные поступки и сделал это преднамеренно. Но это не меняет того, что я вижу в его глазах – ему нужна помощь. Он не заслужил моей любви, но я не искалечу его равнодушием, как это делают его друзья и близкие. Но и одна к нему тоже не вернусь.

Оттолкнувшись от стойки, я врезалась в толпу вслед за Успенской, надеясь, что она приведет меня в нужное место.

Через несколько минут, растрепанная и облитая напитками, я заприметила знакомое лицо Буйвола.

– Даниле нужна помощь! – закричала я. – Помоги мне!

– Скажи своему Даниле, чтобы шел на хрен! – сообщил мне еще один человек, которого Данила считал другом. Сплюнув, парень отвернулся. Вцепившись в его плечи, я дернула, разворачивая его к себе.

– Он не в себе! Он играет одну и ту же мелодию, ночует в гримерной. Неужели так трудно догадаться, что ему нужна помощь?

Буйвол отцепил мои руки и отодвинулся в сторону.

– Уйди, Ника! Он всегда такой, делает все, что хочет. Просто уйди, пока не влипла в то, во что влипать не следует.

Нет! Он не всегда такой, я знала его другим!

Я стояла в центре толпы, сдавленная, крохотная по сравнению с силой их убийственного равнодушия.

Одна я не справлюсь, но и не сдамся. Пробравшись сквозь очередь к бару, я окликнула бармена.

– Мне нужна помощь охраны. Срочно!

В этот раз он воспринял меня всерьез.

– Они в черном с надписью на спине, один парень только что был здесь. – Бармен обвел взглядом толпу и снял с пояса рацию.

Ну да, как будто здесь можно найти кого-то не в черном! Да еще и в темноте.

– Где проблема? – спросил он, услышав ответ по рации.

– Гримерная на втором этаже, номер двадцать четыре.

– Резник?

Я кивнула.

У-ди-вительно. Все знают, все замечают, но никто ничего толкового не делает.

– Они сейчас поднимутся, – сказал он. – У вас допуск есть?

– Нет.

– Тогда ждите около боковой лестницы, у охраны будут вопросы.

Бармен показал направление и вернулся к своим обязанностям, а я вышла из бара, доставая из кармана телефон.

Повертела в руках, неуверенно нажала на кнопку.

Алексей. Мне нужен его совет.

Спасаясь от шума, я отошла в конец коридора и набрала номер. По памяти, потому что стерла его после недавней встречи.

К счастью, Алексей ответил, а ведь мог бы сбросить звонок. Язык не поворачивается назвать наши отношения дружескими.

– Твоему брату нужна помощь. Одна я не справлюсь, а его друзья хуже врагов…

– Какого хрена ты к нему приперлась?! – заорал Алексей, и за этим последовали глухие удары. – Я предупреждал, чтобы ты за ним не таскалась!

– Заткнись и слушай! Ребята сказали, что Данила уже несколько дней сам не свой, еле выступает, ночует в гримерной. Они звонили Ивану, но он их послал. Ты знал об этом?

– Нет. Иван торчит в командировке и ни с кем из нас не разговаривает.

Алексей еле сдерживал ярость. Его голос срывался. Зазвенели ключи, хлопнула дверь.

– Ты едешь? Адрес дать? – спросила нервно. – Я приехала, чтобы с ним поговорить. Он угрожал моим знакомым…

– Когда?!

– Я только что об этом узнала. Попыталась с ним поговорить, но он почти не отвечает и поет одну и ту же мелодию…

– Какую мелодию? – голос Алексея был сиплым, словно внезапно сорванным.

– Тяжелую.

– Какие слова?

– Может, тебе еще и диск заказать? Леша, я жду охрану, они помогут.

– Ника, что за песня?

Выругавшись, я процитировала строки, въевшиеся в память.

Ты моя.

Врастаешь, ломаешь.

Ты убиваешь…

– Ты моя, – чуть слышно сказал Алексей, заводя машину.

– Что?!

– Песня называется «Ты моя». Эта песня о тебе, он написал ее в школе. Какой я идиот… Беги, Ника!

Крик Алексея напугал меня настолько, что я выронила телефон. Лежа на сером линолеуме, тот дрожал исходящим от Алексея бешенством.

– Бросай все и беги! Беги сейчас же… к охране…

Я сидела на корточках и смотрела на орущий телефон, как смотрят на гранату с выдернутой чекой.

Передо мной нарисовались мужские ботинки. Знакомые мужские ботинки. Высокие, военного стиля, зашнурованные до верха.

Данила наклонился и с усмешкой прислушивался к крикам брата.

– Алексей Резник, – сказал он. – Мой любимый брат.

Улыбаясь, поднес телефон к уху.

– Шшш, не буянь, Леша! – засмеялся. – Представляешь, какая приятная неожиданность: ко мне пришла моя невеста.

– Если ты тронешь Туманову, если ты хоть чем-то ее обидишь, клянусь, я…

– Что? Что ты клянешься сделать? – Данила перекрикивал ругательства брата. – Снова изобьешь меня, переломаешь кости? Ты бежишь? Спешишь на помощь? Смотри не споткнись, братец!

Отключив телефон, Данила улыбнулся.

– Скажи честно, Ника: ты думаешь, я причиню тебе вред?

Нет. Да. Нет.

– Да.

– А вот я думал о тебе только хорошее и очень не хотел разочаровываться. Очень не хотел, но знал, что придется. Поднимайся!

Данила вздернул меня на ноги.

Мы в общественном месте, кругом люди. Данила ничего мне не сделает, но от холодной пустоты его взгляда становится жутко.

Ноги не слушались, руки тоже. Даже губы, и те казались замороженными. Надо бежать, Алексей сказал бежать, но я не могу.

– Даня, давай поднимемся в гримерную и поговорим! Пожалуйста!

– Неужели ты забыла, зачем пришла? – спрашивает он, глядя мимо меня. – Чтобы услышать «Душу на ладони». Я знал, что ты придешь на концерт. Мои чувства польстили твоему самолюбию. Ты пыталась мне угодить, чувствовала себя виноватой из-за того, что не любишь. Ты жалела меня! Я забрал у тебя все – вдохновение, выставки, друзей, клиентов. Мы остались один на один, но ты все равно меня не любила. Ты лгала мне каждый день. Пойдем! Тебе понравится моя песня.

Мы двинулись в направлении бара. Мимо прошла молодая пара, они с восторгом смотрели на Данилу и перешептывались. Он улыбнулся.

– Видишь, как они меня любят? Учись, Ника, ты так не умеешь. Я любил тебя в школе, – шептал он, – а ты посмеялась над моими чувствами, выставила их напоказ в своей картине. Я пообещал себе, что однажды стану знаменитым и вернусь за тобой. Сделаю так, что у тебя не будет ничего и никого, кроме меня. Я так мечтал об этом! Знала бы ты, как я об этом мечтал. До-о-олгие годы…

Данила остановился и положил ледяную ладонь на мое горло. Надавил.

Он не посмеет.

Или…

– Перестань, Данила! – мой голос прозвучал на удивление спокойно. Я отвела его руку в сторону. Он не сопротивлялся. Поднес мою ладонь к губам и поцеловал.

– Я был счастлив с тобой, Ника, но очень недолго. Минуты или, может, часы, когда я думал, что ты меня полюбила, когда ты ушла со мной с аукциона. А потом я понял, что ты врешь. У тебя черная душа, неспособная любить, и я спою тебе об этом. И тогда все узнают, какая ты! – Данила говорил мягким, вкрадчивым тоном. Он гладил меня по плечу, и эта ласка пугала больше, чем остальное.

Я смотрела на него, загипнотизированная. Его словами. Его синими глазами. Внезапно раскрывшейся бездной наших отношений.

– Я хотел узнать, как далеко ты зайдешь в своей лжи, – продолжал он, ведя меня в зал. – Я сделал тебе предложение перед моими друзьями, и ты снова солгала. Я привез тебя к матери, и ты перекинулась на Ивана. Думаешь, я не замечал, как ты смотрела на него в школе? Я знал, что ты не упустишь шанса к нему сбежать. А потом ты лгала мне, снова и снова. Я спою тебе обо всем…

Улыбнувшись, Данила подтолкнул меня ко входу в бар. Вокруг нас расступались зрители, пропуская кумира и его спутницу. Раздались восторженные вскрики. Толпа деформировалась, выпустила вперед радостные щупальца. Данила поднял руки, останавливая зрителей, призывая их к порядку.

За моей спиной появилась охрана, Алексей тоже с ними связался.

Я попыталась объяснить им, что Даниле нужна помощь.

– Мы поможем, конечно, но… вообще-то Резник всегда такой. – Они пожали плечами.

– Песня! – воскликнул Данила. – Новая песня! – улыбнулся, посмотрев на меня.

В баре выключили музыку, остался только шум голосов.

– Прекрати! – раздалось со стороны, и к Даниле подошел Буйвол. – Никакой песни не будет. Что ты, мать твою, устраиваешь! – С неприязнью глянув на меня, он схватил Данилу за пояс. Фанаты с восторгом обступили мужчин, по залу пронесся гул одобрения.

 
Душа на ладони,
Моя душа на твоей ладони.
Она плачет. Она тонет, –
 

запел Данила.

Буйвол с силой тряхнул его за плечи.

– Заткнись! Я сказал, не будет никакой песни!

Мужчины сцепились и потерялись в толпе. Я поневоле вспомнила происходящее на концертах. Для «Анатомии» поведение Данилы, его злая одержимость – это не позор, не клеймо на репутации, а удачная реклама. Часть концерта, едва отличимая от остального действа.

Данила двигался по залу, за ним струилась человеческая река. Кто-то дал ему микрофон.

 
Душа на ладони,
Моя душа на твоей ладони.
Она плачет. Она тонет.
Твои губы обмазаны злом,
Гарью плачут твои глаза.
Я давлюсь тобой.
Ты пахнешь моим падением.
Черника. Черная душа. Ника.
 

Так вот она какая, душа на ладони…

По залу разнесся гул. Фанаты знают и любят темную сторону Данилы и пришли сюда, чтобы ее услышать.

 
Душа на ладони,
Моя душа на твоей ладони,
Моя душа на грязной твоей ладони,
Кто из нас первым взведет курок?
Черника. Черная душа. Ника.
Черника. Черная душа. Ника.
Ника-ника-ника-ника…
 

Данила пел, нет, не пел, кричал, и припев понравился всем.

 
Черника. Черная душа. Ника.
 

«Ника-ника-ника-ника…» – вторили десятки голосов.

А я дрожала, вспоминая, как Данила писал эту песню после того, как мы занимались любовью. Сидя у окна, мы вместе напевали: «Ника-Ника-Ника-Ника», других слов я не знала.

Данила Резник плевался в меня ненавистью. Ненавистью, которая текла подземной рекой под щедрыми слоями его любви. Он ненавидел меня со школы. Его привела ко мне не любовь, а одержимость и жажда мести.

Охранник сделал шаг в сторону, но я схватила его за руку.

– Пожалуйста, не оставляйте меня! – В ответ на его удивленный взгляд, я пояснила:

– Я черника, черная душа, Ника.

Расширив глаза, он посмотрел вглубь зала, где Данила давился криками ненависти.

– Пожалуйста, проводите меня до выхода! Я скажу вам, что передать брату Данилы, и объясню, как он выглядит. Алексею понадобится ваша помощь.

– Ты в порядке, Ник? – рядом со мной появился второй гитарист.

– Неужто ты за меня волнуешься? – ответила едко. – Что ж ты не волновался, когда вы репетировали «Душу на ладони»? Или ты волновался, но все равно исполнял ее, потому что слишком боишься Данилы?

– Мы отказались ее петь.

Охранник взял меня под руку и повел к выходу.

– Черника. Черная душа. Ника, – надрывно звучало вслед.

Алексей сбил меня с ног, в буквальном смысле. Снес с пути, потом резко затормозил и вернулся обратно.

– Я сказал, чтобы ты бежала! – проорал он, вздергивая меня на ноги. Слишком грубые руки ощупывали меня в поисках повреждений.

– Я бегу, – ответила чуть слышно.

Алексей приподнял мой подбородок, сканируя взглядом, как рентгеном.

– Где он?

– Поет. Охрана рядом.

– Четверо около бара, еще пятеро вошли со стороны сцены, – пояснил стоящий рядом охранник. – Но вообще-то, не происходит ничего необычного. Резник всегда так себя ведет, за это его и любят.

Я тряхнула головой, отвергая эти слова.

Алексей подтолкнул меня к стене, под тусклую лампу. Провел кончиками пальцев по моей шее.

– Он тебя… – Алексей сглотнул с усилием, – душил?

– Нет. Немного. Просто удерживал за шею.

– Немного душил? – с невыразимой желчью спросил Алексей.

– Он не собирался…

– Да, Ника, Данила не собирался, но немного тебя придушил. – Выплюнув ругательство, он положил руку на мое плечо. – Я не знаю, что с тобой делать! Я боюсь отпустить тебя домой, потому что с тебя станется прибежать обратно в самый неподходящий момент. Ты можешь хоть раз мне довериться? Пожалуйста, подожди меня и не вмешивайся!

– Хорошо.

Алексей разжал пальцы и посмотрел на свою руку. Потом снова прикоснулся ко мне, словно не доверял, хотел сам держать меня на месте.

– Я не уйду, – пообещала. – Только учти, Данила в жутком состоянии. Я не верю, что он такой…

– Я разберусь! – перебил Алексей и пошел в сторону бара.

– Осторожно! – крикнула ему вслед.

– Алексей справится, – пообещал охранник.

Они вернулись минут через десять. Первым появился изрядно потрепанный Данила, следом – разъяренный Алексей.

Толкнув брата в гримерную, Алексей проверил дверь напротив. Не заперто.

– Ника, пожалуйста, подожди здесь!

Я кивнула. Все равно мне торопиться некуда. На повестке дня только одно: узнать, что мое прошлое – обман. Что под нежностью пряталась черная ненависть.

Черника. Черная душа. Ника.

Я не успела осмотреться, как из гримерной донеслись звуки борьбы, а потом и разбитого стекла.

– Давай, Леша, что же ты остановился? Избей меня, как в школе!

У меня хватило выдержки оставаться на месте, но ненадолго. Я выглянула в коридор.

– Посмотри, как она за тебя волнуется! – усмехнулся Данила. – И на картину ее посмотри! Нравится? Это ты, Леш. Это вы с Никой. Хочешь соблазнить ее? Это проще простого: похвали ее идиотские картины, вот и все. Но будь осторожен! Ника врет. Она все время врет.

Схватив со стола карандаш, он ринулся к картине. С размаху всадил его в самую середину, в сплетенные фигуры у окна. Он собирался разорвать холст, но Алексей не позволил.

– Выброси эту картину! – сказала я устало.

– А я и собирался выбросить, но братец не позволил, – усмехнулся Данила и в то же мгновенье набросился на Алексея с яростью бешеного зверя.

По-весеннему вкусный воздух врывался в разбитое окно гримерной. Стекло под ногами, запах разгоряченных тел, жалобный треск гитары под ногами охранника. Разбитое зеркало накренилось и застыло, сверкая смертельными осколками. На шум подоспели еще двое охранников и остановились в дверях, загораживая от меня жуткую сцену.

Данила бился, как обезумевший зверь. Кусался, царапал лицо Алексея, пинал его коленями в живот. Рычал, как раненый волк. Толкая Алексея к зеркалу, он норовил насадить спину брата на огромный осколок.

Охранники не вмешивались, слишком шокирующей была разыгравшаяся сцена, да и Леша, без сомнений, держал ситуацию под контролем. Он отражал сильные удары и при этом удерживал Данилу в руках, не позволяя… не позволяя что?

Не позволяя Даниле убить собственного брата.

Ведь именно это он и пытался сделать. Убить.

Алексей защищал Данилу.

От преступления, от стекла на столе, от близости разбитого окна, от острых углов. Удерживал его в железной хватке, позволяя наносить себе редкие удары в надежде, что они рассеют ярость брата.

Тем временем Данила, мой бывший жених, любимый жених, пытался насадить Алексея на смертельный осколок зеркала.

Охранник попытался вмешаться, но Алексей заморозил его быстрым взглядом и кивнул в мою сторону.

– Уведите Нику и не отходите от нее!

Меня тащили в соседнюю комнату, а я смотрела назад. На дерущихся братьев и смертельный осколок за спиной Алексея.

– Я любила его, – тихо прошептала неизвестно кому.

– Кого из них? – спросил охранник.

– Того, которому плохо.

– Кого из них? – повторил он.

Увиденное в гримерной навсегда отпечаталось в памяти: Данила бьет в спину. И делает он это с теми, кого любит. Вернее, с теми, кого, по идее, должен любить.

– Не волнуйтесь, Алексей за себя постоит! У его клуба отличная репутация…

Охранник не успел договорить, как из гримерной раздался дикий, протяжный вой.

Данила стоял на четвереньках, обнимая колени брата. Его стон не был человеческим.

Алексей склонился к брату, держа его за плечи.

– Лешаааааа, – рыдал Данила, и этот звук рвал мое нутро. – Что я сделал не таааак? – Ударяясь лбом о колени брата, он выбрасывал свою боль наружу. – Я так долго ждал. В школе я был никем, но ведь теперь я всего добился? Я же добился, да? – поднял неузнаваемое лицо, отекшее, покрытое красными пятнами, и умоляюще посмотрел на брата.

Казалось, Алексей сам был на грани слез, в которых смешались негодование, жалость и отчаяние. А также жуткое, горькое чувство вины. Я ощущала его, оно горчило на языке.

– Да, ты всего добился, – глухо сказал Алексей.

– Почему она меня не любит? Я же все продумал, все просчитал… У Ники не осталось ничего, кроме меня. Я все уничтожил, у нее был только я. Я добился своего, но Ника все равно меня не любит. – Данила с силой ударился головой о колени брата.

Я закрыла рот ладонью, чтобы заглушить рыдания. Да, Данила отнял у меня все, даже вдохновение.

– Прекрати! Возьми себя в руки! – Алексей старался поднять брата, но тот вырвался и отполз к стене, царапая ладони о битое стекло. – Я сказал, уведите Нику!

– Ника? – Данила поднял голову.

Я не знаю этого человека. Никогда не знала, а особенно теперь.