Читать книгу "Тот самый одноклассник"

Остальные комнаты заперты.

Можно сходить в магазин, но хочется поймать вдохновение прямо сейчас.

Решившись, я достала из шкафчика большое белое блюдо и вывалила на него кофейную гущу из кофеварки. Настоящего художника не остановит отсутствие материалов.

Размазывая кофейную гущу по сияющей белой поверхности, я ощущала дрожь в руках.

«Презрение»

Самое подходящее название для этой работы.

Почему меня так вдохновило чужое презрение? Потому что оно несправедливо?

Вместо карандаша и кисти – пальцы и острие ножа.

Очертания мужчины, широкоплечего, сильного. Ноги расставлены, словно он держится ими за землю, готовясь к удару. Стоит спиной ко мне. Руки напряжены, опущены по бокам.

Мужчина не смотрит на меня, потому что презирает, безосновательно и сильно. Он презирал меня заранее, видел во мне зло, поэтому не удивился предательству.

Жесткая кофейная гуща натирала пальцы. Я старательно выбирала неоднородные частички, добиваясь ровного цвета.

Закончив, вздохнула с облегчением. Жаль, что кофейную картину надолго не сохранишь, но хоть сфотографирую на телефон.

Мне стало легче. Намного легче.

Когда я легла спать, мои руки все еще пахли кофе. Мне снился кофейный мужчина, уходящий вдаль, оставляющий за собой пустоту.

⁂

К полудню следующего дня новостей не поступило. Алексей не счел нужным подбодрить меня сообщением. Тревога бурлила в поисках выхода. Кофейного рисунка оказалось недостаточно, и я очень хотела вернуться в свою квартиру или хотя бы забрать краски и бумагу.

Чтобы отвлечься, я включила музыку и зашла в спортивный зал. Знаю, что это не моя территория, что нарушаю элементарные правила вежливости, но ничего не могу с собой поделать. Погода жуткая, настроение тоже, а здесь зал под рукой. Сорок минут на беговой дорожке, полчаса йоги, а потом я примерилась к боксерской груше. Неловкий удар, второй, третий. Мне понравилось. Представляла на груше знакомые лица и лупила от души, выкрикивая свою обиду в серое безмолвие чужой квартиры.

Когда из моих ушей выдернули наушники, я закричала во весь голос. За моей спиной стоял незнакомец с усмешкой на наглом лице.

– Кто вы?!

– Хозяин квартиры. Извини, что напугал, я на минутку. Зашел кое-что забрать и заодно с тобой познакомиться.

Лет тридцать на вид, крепкого телосложения. Спортзал в его квартире явно не для украшения.

– Прости, что я без спроса использую тренажеры, – следуя его примеру, перехожу на «ты».

– А я и не запрещал тебе их использовать. Можешь исследовать всю квартиру, – он подмигнул.

– Спасибо за гостеприимство, но я скоро вернусь домой. Ты друг Алексея?

– Можно сказать, что так.

– Я слышала, как он звонил человеку по имени Дог.

– Это мое прозвище. Слушай, Ника, я почти разобрался в твоей ситуации, но осталась пара вопросов.

– В какой ситуации?

– Пока я забирал документы из кабинета, слышал твои крики. «Резник козел. Второй Резник – еще больший козел. А уж третий Резник – всем козлам козел». С козлами все понятно, только не понял, по какому принципу ты их пронумеровала?

О, нет!

– Тебе не следовало подслушивать…

– А я и не подслушивал, ты кричала на весь дом, и мне стало любопытно. Вот еще вопрос: к кому из троих Резников относится «Убью урода!». Ты повторила эту фразу раз сто.

– Это… коллективное.

– Понятно! – усмехнулся он. – Слушай, если тебе нужна помощь…

Подмигнув, он осмотрел меня долгим взглядом. Мне не нравится этот мужчина. Его напускная наглость скрывает кучу комплексов, о которых не хочется знать.

– Нет, спасибо. Леша во всем разберется.

– Да уж ты права насчет Леши, он разберется. Скажи, а «Убью урода» относилось и к нему тоже?

– Я не… у меня нет к нему претензий.

– Тогда хоть скажи, какой он по счету из Резников? Самый большой козел или самый маленький? Не скажешь? Ладно, приятно было познакомиться. Не стесняйся, пользуйся спортзалом и всем остальным. Я временно живу в другом месте. Сюда захожу, когда… гмм… приходят гости.

Не гости, а женщины. Это его квартира для развлечений, что объясняет набор продуктов в холодильнике: остатки фруктов, баллончик со взбитыми сливками (его я касаться не буду!) и шесть бутылок шампанского.

– Спасибо за гостеприимство!

– Кстати, – хозяин остановился в дверях, – не знаю, кто ты по профессии, но у тебя талант художника. Портрет получился как живой. Никогда бы не поверил, что со спины может быть такое сходство, да еще кофейной гущей сделано. Но эту позу не спутаешь, Леха так с детства стоит, словно на палубе в качку. Если захочешь увековечить картину, можешь взять блюдо себе.

Усмехнувшись, хозяин квартиры ушел. Не знаю насчет таланта, но в последнее время у меня появилась странная тенденция выплескивать негодование на холст. Адресовано это негодование третьему из Резников. Самому предвзятому.

К вечеру я испробовала все тренажеры и проиграла битву с четырьмя телевизионными пультами, встроенными в поверхность кофейного столика. Новостей от Алексея так и не было.

Я отправила ему сообщение. Всего два слова:

«Новости есть?»

Прошло два часа, а он так и не ответил, и тогда я не выдержала.

Здесь рядом метро. До дома шесть остановок.

В кармане позвякивают ключи от моей квартиры. Понадобится всего пара минут, чтобы собрать нужные принадлежности, и тогда я смогу забыться в работе.

Приняв решение, я оделась и поспешила к метро.

Я успела соскучиться по дому. Пусть крохотная, пусть забитая картинами, но эта квартира – мое первое самостоятельное жилище, и я очень к ней привязана. В ней царит мой любимый запах – суп, кофе и краски.

Однако в этот раз, подойдя к двери, я почувствовала себя чуть ли не преступницей. Воровкой, крадущейся в чужой дом. Третий Резник имеет на меня странный эффект, мне не хочется нарушать его правила.

Повинуясь инстинкту, я вошла в квартиру на цыпочках. Возьму только самое нужное – альбом для эскизов, холст, карандаши, кисти и краски.

Между шторами полоса лунного света. Пока пальцы вслепую шарят в поисках выключателя, я замечаю на подоконнике картину. Ту самую, которая дожидается меня в магазине «Товары для художников». Вернее дожидалась, а теперь она здесь, распакованная. Стоит боком, чтобы на нее падал лунный свет, рама тускло поблескивает. Две фигуры, мужская и женская, обнимаются у арочного окна, согнутые в порыве зачинающейся страсти.

Крик пронесся по гортани взрывной волной. Правду говорят, что иногда волосы встают дыбом. Я словно нырнула в опасность, она со всех сторон, прикасается ко мне, удерживает.

Теперь уже явственно ощущаю, что в квартире я не одна. Кто здесь? Почему в темноте?

Щелчок выключателя – и я щурюсь, бегая взглядом по студии.

Данила. Конечно же, кто еще, только у него есть ключи.

Он сидит на табурете у стены, отрешенно глядя на картину.

– Ты напугал меня до полусмерти! – выдохнула я, присаживаясь на стул.

Данила выглядел жутко. Немигающие глаза зафиксированы на картине, отросшая щетина оттеняет серый цвет лица.

– Я не знал, что к тебе вернулось вдохновение.

– Это случайность.

– Интересный выбор слова, Ника, очень интересный. Случайность. Ты скрываешь от меня правду, а потом пишешь откровенно эротическую картину.

– Где ты увидел откровенную эротику?

– В позе, в изгибе тел. Ты думала о моем брате, хотела его, поэтому и написала эту картину, а потом отнесла ее в магазин, чтобы я не увидел. Но тебе не удалось ее спрятать. Какая ирония! Я шел домой, к тебе, и тут из магазина выбегает Генрих, чтобы отдать твою картину. Сказал, что у них нет места так долго хранить.

Надо сдержаться, сделать глубокий вдох. Срываться нельзя. Данила и так на взводе.

– Я переживала после случившегося. Вылила эмоции в эту картину, а потом отнесла ее в магазин, чтобы они сделали раму и…

– Ты лжешь! – Данила так и не повернулся ко мне, он продолжал смотреть на картину. – Неприятные эмоции выливают на бумагу и сжигают, а не вешают на стену. Для них не заказывают дорогую раму.

– Это неправда! Ты творческий человек и понимаешь…

– Я не хотел разочаровываться в тебе, Ника. Очень не хотел, но знал, что придется. Ты никогда меня не любила. Ты лжешь, ты все время лжешь и продолжаешь лгать даже сейчас.

Наклонившись, Данила подхватил с пола гитару, которую хранил у меня. Ту самую, которая свела нас вместе в самом начале отношений. Без усилителя звуки выходили чуть слышными, странными.

Данила закрыл глаза и запел хриплым голосом.

 
Ты моя.
Врастаешь, ломаешь,
Ты убиваешь.
Ты моя[5]5
  Здесь и далее слова песен авторские.


[Закрыть].
 

Незнакомая музыка звучала на удивление мелодично, нехарактерно для Данилы. Промелькнула неуместная мысль – оказывается, он и вправду умеет петь.

– Скажи, Ника, тебе страшно? – вкрадчиво проговорил он, не переставая играть.

– Очень.

– Это хорошо. Это очень хорошо. Так и должно быть, – удовлетворенно кивнул. – А теперь уходи! Сюда вот-вот нагрянет мой любимый братец, и тебе не поздоровится. Он ведь спрятал тебя, не так ли? Леше не понравится, что ты сбежала. Ты и ему лжешь, да, Ника?

Он говорил язвительно, с горьким смешком, а потом снова запел.

 
В смраде черном
Не узнаешь черта.
Ты моя.
Дьявол гложет
Меня под кожей.
Ты моя.
 

Мне плевать на прошлое. Плевать на чужие руки на моем теле, на обман и на предательство. Плевать. Всех прощаю, обо всем забуду, только пусть прекратится эта пытка! Пусть Данила перестанет петь тоскливый мотив и смотреть на картину невидящим взглядом.

– Данила! Прошу тебя, послушай!

Он не отозвался, продолжая петь.

Я подошла к ящику, где хранятся старые картины, и нашла среди них «Секрет», мою школьную работу. Поставила перед Данилой, загораживая другую картину.

– Дань, ты был прав, я действительно хранила «Секрет» все эти годы. Пожалуйста, выслушай меня!

Приблизившись, я попыталась взять его за руку.

Он отложил гитару.

– Ты плохо выглядишь, Ника. Бледная. Почему? – его голос прозвучал отстраненно и спокойно.

– Мне страшно, Дань!

– Я выслушаю тебя, если ты скажешь правду. – Поднявшись, он отодвинул «Секрет», открывая картину на лестнице, и показал пальцем на обнимающиеся фигуры. – Скажи, Ника, тебе понравилось?

Опять он об этом.

– Да. Мне понравилось, потому что я думала, что со мной был ты.

– Тебе понравилось. Точка.

– Я думала, что это ты.

– Посмотри на свою работу, Ника! Посмотри внимательно. Это не я, и ты об этом знаешь. Мужчина намного больше меня, шире в плечах.

– Когда я писала эту картину, то думала, что обидчик – Алексей. Не будем об этом больше, прошу тебя! Это уже не имеет значения.

Я погладила его ледяную руку. Каждая мышца в моем теле дрожала от напряжения. Казалось, я держу за лапу дикого зверя. Обида отступила, осталось только желание помочь мужчине, с которым я собиралась связать свое будущее. Его заклинило на ревности.

– Я хочу тебе помочь, Дань! Хочу, чтобы ты мне поверил! – моя улыбка вышла кривой и жалобной.

Данила погладил меня по щеке и прошептал:

– Сочувствие, да, Ника? Ты сочувствуешь мне?

– Я просто хочу…

Данила набросился на меня с такой свирепой внезапностью, что я не успела воспротивиться. Ширма спасовала под нашим напором, и, повалив ее, мы упали на кровать. Шок спас меня от боли. Если бы я сняла пальто, без ушибов не обошлось бы. А так остались только разбитое доверие и синюшные следы моей попытки объясниться. В очередной раз.

Нависнув надо мной, Данила замер на долгие десятки секунд. На время, измеряемое возможностью насилия.

Его глаза светились.

Он улыбнулся и спросил:

– Страшно, да?

Не дожидаясь ответа, он откатился в сторону, брезгливо отряхнул руки и вернулся на место напротив картины.

А я побежала.

Вылетела на лестницу, захлопнув дверь, и тут меня схватили за шиворот и вздернули, как котенка. Я и взвизгнула соответственно, схватившись за ушибленные при падении ребра.

Алексей.

За его спиной захлопнулся лифт.

Как удачно я выбрала пять минут, чтобы заехать домой!

Заметив мою болезненную гримасу, Алексей отпустил меня и осмотрел цепким взглядом.

– Что он тебе сделал? – его голос был на пару тонов ниже обычного. Густой, насыщенный угрозой и неприязнью.

– Ничего.

Я шагнула в сторону лестницы.

Он сделал едва заметное движение, легкий наклон в сторону, и меня тут же пригвоздило к полу исходящим от него предупреждением.

– Я только что дозвонился до Данилы и узнал, что он в твоей квартире. До этого новостей не было, поэтому я тебе не писал.

– Мог бы… – я махнула рукой, не договаривая. Алексей не обязан передо мной отчитываться, и я перед ним тоже. – Я не знала, что Данила здесь.

– Почему ты вернулась домой?

– За… – Придумать бы что-то уважительное, но, как назло, ничего не приходит на ум. – За красками.

Густые брови Алексея сошлись на переносице и дрогнули. Он переваривал услышанное, и оно ему более чем не нравилось.

– Еще за карандашами. И за бумагой.

Рядом с третьим Резником я теряю остатки адекватности. А ведь хочется толкнуть его в грудь и заставить выслушать всю историю от начала и до конца. Вот прямо сейчас хочется, чтобы именно он встал на мою сторону. Вместо этого я продолжаю перечислять канцелярские принадлежности.

– И где они, твои краски и карандаши? – его голос напоминал рокот бури.

Логичный вопрос. Мои руки пусты, карманы тоже.

– Я пойду, Леша, а ты разберись с братом. Он не в себе.

– Что он тебе сделал? – Алексей сжал кулаки. Клянусь, еще минута, и он всадит кулак в стену, и мне придется делать ремонт на лестничной площадке.

– Данила повернут на ревности.

– Стой здесь! – приказал он, прислонив меня к стене, как складной мольберт. – Я вернусь через несколько минут, и мы во всем разберемся.

Я осталась стоять там, где меня поставили, таков уж эффект этого индивида. Зайдя в квартиру, Алексей захлопнул за собой дверь. Резкий звук пробудил меня от гипноза, но уходить не хотелось. Стать бы незаметной, как муха на стене, чтобы подслушать, какие отношения связывают братьев на самом деле.

– Нет! – раздался крик Данилы у самой двери. – Ты мне обещал! Ты еще в школе клялся, что никогда этого не сделаешь! Я только тебе и могу верить!

– Это ты мне обещал! – заорал в ответ Алексей и тут же приглушил голос. Хотя разговор шел на повышенных тонах, я могла разобрать только отдельные слова.

– Мать в больнице, а ты замутил фигню! – кричал Алексей.

– Это не я, а Ваня…

– Ваня уже извинился. Он идиот, но здесь ничего нового. Теперь твоя очередь. Либо говори, либо я выбью из тебя правду.

– Мне нечего сказать. Клянусь, нечего!

Вцепившись в обивку входной двери, я не дышала.

– Я люблю ее! – заорал Данила, и от этого крика внутренности сжались в клубок.

– Ни хрена ты ее не любишь!

Становится подозрительно тихо, а потом мой мир взрывают глухие удары и животные крики.

Я поворачиваю дверную ручку, но тут из квартиры доносится яростный крик:

– Пошла вон! Вон!

Это голос Данилы.

Он выгоняет меня из моей собственной квартиры?

– А давай наоборот? Вы уйдете, а я останусь! – крикнула я, собираясь выгнать их обоих, но тут дверь открылась.

Алексей выглядел так спокойно, словно они с братом распивали кофе, а не молотили друг друга в моей прихожей.

– Ника, – сказал он светским тоном, – я просил тебя подождать.

Не знаю, кто из братьев раздражает меня сильнее. Возможно, что Алексей с его неестественным спокойствием и командным тоном.

– А теперь я прошу тебя не вмешиваться. – Он захлопнул дверь.

Развернувшись, я побежала вниз по лестнице. Отвоевывать мою квартиру расхотелось, все равно я не смогу в ней сейчас находиться, не после сцены с Данилой.

Прыгаю через ступени, ругаясь от души. Поскользнувшись около парадной, падаю в остатки весеннего снега, но отряхиваться нет времени. Я спешу. Шесть остановок метро испытывают мое терпение. Пассажиры топчутся на месте, медлят. Хочется затащить их внутрь вагона, чтобы поезд скорее двинулся дальше, увеличивая расстояние между мною и мужчиной, который еще недавно был моим счастьем. И его братом, который не вызывает во мне ничего, кроме раздражения. И вдохновения, но это так, случайность.

Я спешу в квартиру Дога, в безопасность чужого мира. Ненадолго, только забрать вещи и оставить ключи, а потом – к родителям. У них я смогу отвлечься и прийти в себя.

С меня достаточно, пусть Резники разбираются сами.

Я влетела в мое временное логово из стекла и металла и, скинув сапоги, побежала в спальню. Кое как собрала вещи, побежала в ванную за косметичкой и застыла, глядя в конец коридора.

На кухне горит свет. Всего лишь желтоватая полоска под дверью, но ее не было, когда я вернулась в квартиру.

Я направилась на кухню, медленно, приглушая шаги, придерживаясь за стену. Как идут в фильме ужасов навстречу своей смерти.

Алексей стоял у раковины, глядя на свой кофейный портрет. Почему я не услышала, как он вошел в квартиру?

Потому что я не заперла дверь. Собиралась бежать отсюда как можно скорее, вот и не заперла. А он приехал на машине, поэтому быстро.

Увидев меня, он сжал губы в тонкую линию. Охватил всю меня одним взглядом, словно просматривая запись моих приключений. Снег растаял, но на пальто остались мокрые следы во всю длину. Покрасневшее от бега лицо, выбившиеся из хвоста волосы, испуганный взгляд – Алексею это не понравилось. Ему ничего во мне не нравилось.

Его взгляд нервировал.

– Я велел тебе ждать на лестнице.

Я пожала плечами.

Алексей опустил взгляд на блюдо. Узнал ли он себя в кофейном пятне? Или хозяин квартиры предупредил его о моем творении?

Смотри, Алексей, любуйся, я не стесняюсь. Твоего презрения было столько, что оно вылилось на блюдо. Красок не было, карандашей тоже, и пришлось использовать то, что нашла. Скоро в ход пойдут желтки и клубничное желе.

Включив воду, Алексей проверил ее температуру. Дождался теплой воды, словно собирался купать ребенка. Потом, глядя мне в глаза, поставил блюдо в раковину.

Не сдержавшись, я подошла ближе. Кофейная гуща отлипала от фарфора, делала прощальный круг на блюде и переливалась через край.

Сказать ему, что у меня осталась фотография? Нет, не скажу, а то он и от телефона избавится.

Выключив воду, он тщательно вытер руки и подошел ко мне. Я шагнула назад, он – ближе. Еще. Еще, пока я не уперлась в стену. Вжавшись в нее, зачарованно смотрела в прищуренные глаза третьего Резника.

Захватив в кулак лацкан пальто, Алексей удерживал меня, словно ему требовалось время, чтобы как следует меня рассмотреть. Его взгляд скользил по моему лицу, не спускаясь к губам.

– Налюбовался? – я попыталась стряхнуть его хватку, но безуспешно. – Поздравляю, Леша, ты сильнее меня!

Вздохнув, он опустил руки, но не отошел.

– Повреждения есть? – спросил резко.

– Есть, – ответила честно и положила ладонь на грудь. Там, где билось мое сердце, уже смирившееся с потерей.

– Сядь! – приказал он, показывая на диван у окна. Дизайнерский, белый, со слишком прямой спинкой. Какой угодно, но не удобный.

Я села. Не из-за подчинения Алексею, а из любопытства. Давай, третий Резник, удиви меня на прощание, скажи что-нибудь оригинальное. Например, правду.

– Данила передал тебе письмо. – Алексей протянул мне сложенный вдвое лист бумаги.

Данила использовал мой любимый карандаш – 6В. Мягкий, сочный. Ночная темень на бумаге. 6В подойдет, чтобы нарисовать щетину Алексея. Тяжелые тени на щеках. И на шее. И на подбородке. Лучше рисовать в профиль, сосредоточиться на линии челюсти…

– Читай! – приказал он.

Не хочется.

Я смотрела на частокол букв, но меня не волновал смысл написанного. Для себя я уже давно все решила.

«Я заберу свои вещи. Ключи оставлю в почтовом ящике. Надеюсь, больше не встретимся. Данила»

Самое неприятное – это взгляд Алексея, зафиксированный на мне, изучающий, как я разглядываю скупые строки. Знал бы он, что я думаю не о Даниле, а о карандаше.

– Кто это написал, ты или он? – спросила холодно. – Или ты диктовал?

На самом деле мне плевать. Сам ли Данила придумал это письмо или поддался уговорам брата, не имеет значения. Для меня это конец, я давно перешла черту невозврата. Меня гложет не потеря, а несправедливость случившегося.

То, каким я знала Данилу, – всего лишь иллюзия. Да и были ли мои чувства любовью, если я так быстро от них отказалась?

Любовь ли это, если ты принимаешь свет мужчины, но отказываешься от его тьмы?

– Данила соберет вещи и уедет прямо сейчас, – продолжил Алексей. – Я прослежу. Через два дня у его группы концерт в другом городе. Его не будет неделю, и я постараюсь сделать так, чтобы он продлил гастроли. – Алексей стоял передо мной, олицетворяя каменное спокойствие. – Не ищи встреч, Ника, поняла? Никогда. Ваши отношения окончены, помолвка разорвана.

– Не волнуйся, я не стану тащиться за Даней, как обезумевшая фанатка. Я уже собралась, уеду через пару минут. Навещу родителей, а потом вернусь к себе.

Поднявшись, я попыталась пройти мимо Алексея, но он остановил меня, наклонившись в сторону.

– Ника, будь любезна, если Данила с тобой свяжется, сразу позвони мне.

Он стоял слишком близко и смотрел на мои губы.

– Алексей, будь любезен, не надейся на это. Я завязала с вашей семейкой.

Обойдя его, я наклонилась за сапогами. В этот момент меня подняло в воздух и опрокинуло на стену. Мое «Ах!» гулко разнеслось по пустому коридору и отдалось болью в ребрах.

Алексей Резник стоял передо мной в почти невменяемом состоянии. Полуприкрытые глаза жадно сканировали мое лицо, то и дело останавливаясь на губах. Правой рукой он прижимал меня к стене, левую держал на весу около моего лица, не решаясь дотронуться. То подавался ко мне всем телом, то отстранялся, сжимая пальцы в кулак. Он дышал с усилием, прерывисто, пытаясь скрыть и удержать в узде очевидное возбуждение.

– Я сделал тебе больно, – сказал он, опуская взгляд на мои ребра.

– Я это переживу.

Я не сводила с него взгляда. Жадного и безымянного – не любовь, не страсть, даже не интерес, но я хочу стоять в чужом коридоре и смотреть на него. Вдыхать морозный запах мужчины, который меня презирает. Изучать, осязать его презрение, которое спровоцировала сама. Во мне кипит жадная, слепящая, наэлектризованная злоба.

Я могла вырваться. Да и не вырваться, а просто отойти в сторону. Хватка Алексея ослабла, а он так и не притронулся ко мне свободной рукой. Просто смотрел. Стоял в полутемном коридоре и смотрел на мое лицо.

Не стану растрачиваться на притворство и говорить, что «неведомая сила» толкнула меня к Алексею. Иногда мы просто делаем то, что делаем, хорошо это или плохо. Вот и вся правда.

Мы смотрели друг на друга слишком долго и не притворялись, что это было вежливым прощанием.

Нехотя, медленно пальцы Алексея распрямились и коснулись моей щеки. Это был вынужденный жест мужчины, проигравшего раунд внутренней борьбы.

Не позволяя себе думать, я провела губами по его пальцам.

Близость с третьим Резником. Своеобразная гарантия, что уж после такой выходки мне не грозит еще одна встреча с его семьей.

В следующую секунду мы сплелись в единый ураган.

Наш поцелуй не был красивым, а уж о нежности и речи быть не могло. Никакой подготовки, романтики и трепетных прикосновений. Никаких вопросительных взглядов.

Жесткий поцелуй, сразу и в глубину, до растянутых губ, до моментальной ноющей тяги в животе.

До распахнутых ног вокруг его пояса. До его рук, с силой сжимающих мои бедра.

Наверное, я мстила.

Не хочешь знать, кто я такая на самом деле? Пожалуйста, не очень-то и хотелось. Презираешь меня? На здоровье, так лучше.

Наверное, он мстил.

За то, что я выбила их семью из равновесия. За свой кофейный портрет. За Данилу.

На вкус Алексей горьковатый, терпкий, но мне неинтересен его вкус. Я не запоминаю его движения. Не гадаю о следующем мгновении.

Просто делаю то, что хочу.

Я изучаю неровности его языка, ласкаю небо. Он вжимается в меня сильнее, и вибрация бежит по спине сладким позывом.

Его звуки вливаются в мою гортань, трепещут в ней, порождая во мне страстную животную силу. Хватаю его за шею, прижимаюсь губами к горлу и впитываю его звуки.

Мне нравится, как звучит его страсть. Как она дрожит на моих губах.

Я хочу вибрировать всем телом в такт его звучанию.

Ему хуже.

Я ухожу из этой семьи, я прощаюсь, а он целует женщину, которая (предположительно) изменила одному из его братьев с другим. А он – третий.

Алексей меня презирает.

Если этот звук в его горле – презрение, то я хочу, чтобы он меня презирал.

На мне только леггинсы, поэтому я чувствую все. Его. Целиком. Сильная рука дергает за пояс, и я прижимаюсь сильнее.

Я хочу мстить. По-всякому. С ним.

Снова возвращаюсь к его губам и, как по будильнику, внезапно прихожу в себя. Остываю от животного порыва.

Алексей тоже замирает, руки в неловком движении, губы в сантиметре от моих.

Я осторожно спускаюсь на землю, во всех смыслах. Поправляю одежду, поднимаю брошенные пальто и сумку.

– Вечер встречи будет забавным, – хмыкаю с горькой иронией и выхожу из квартиры, оставляя за собой мрачного одноклассника.

Как говорится, три из трех.

Ай да Ника! Ай да умелица! Вот же, умудрилась охватить всю семью. В тихом омуте…

Если я упаду задницей в сырую глину, останется отпечаток моей жизни.