Читать книгу "Тот самый одноклассник"

– Ты шантажировал Лиознова от моего имени, чтобы я не вышла в финал? – спросил кто-то моим голосом. Моими губами.

– Не сейчас, Ника! – Алексей шагнул ко мне, но охранник (смелый мужчина!) загородил меня своим телом.

– Я все у тебя забрал. – Данила приподнялся и обнял гитару. Не глядя на меня, водил пальцами по струнам. – Тебе нужен только я, Ника. Не конкурсы, не Арк, не клиенты, не Лиознов с его галереей. Я освободил тебя от этого. Тебе нужен только я. Ты должна рисовать только меня.

Я упорно не смотрела на Алексея, но он смотрел на меня. Неужели снова осуждает?

Обессилев, я опустилась на колени. Прямо в коридоре, рядом с охранниками.

Была ли наша встреча в кафе случайной? Не думаю.

Данила все рассчитал, сыграл роль эффектного спасителя. Потом вышиб меня из конкурса и оказался рядом, чтобы поддержать. Очаровал своим вниманием и лестью. У меня не было шансов устоять против умелой игры.

– Дань, зачем ты так со мной?

– Я хотел стать для тебя всем, – пробормотал он, поглаживая гитару. – Чтобы ты смотрела на меня так, как смотришь на дурацкую глину в руках, как на нетронутые холсты. Я хотел, чтобы у тебя не было ничего, кроме меня, и тогда бы ты полюбила меня по-настоящему.

В голове шумело. Если бы не этот шум, я бы смогла сказать что-то связное, решающее, но увы.

– Ты не любила, а лгала. Как же я ненавидел тебя за это! Привязывал к себе и ненавидел еще больше. А ты… после помолвки ты сразу перекинулась на моего брата.

– Прекрати! – закричала я. – Я не виновата в том, что произошло на лестнице!

Данила подскочил на четвереньки, отбросив гитару. Алексей тут же схватил его за шкирку, удерживая на месте.

– Ты виновата-виновата-виновата! – заорал Данила. – На лестнице был я, поэтому я все знаю! Я, понимаешь? Я!

Мое «не может быть» слилось с бесконечным повторением его «я».

Отвернувшись, Данила снова обнял колени Алексея.

– Я не хотел ее отдавать, – пожаловался глухо. Я не сразу поняла, что речь идет обо мне.

– Кому? – спросил Алексей ледяным тоном.

– Ване. Мама велела отдать Нику Ване, сказала, что они лучше сойдутся. Она не хотела, чтобы я искал Нику, предупреждала, что она меня не полюбит. А я хотел доказать… отомстить… привязать… я хотел Нику. – Он говорил голосом обиженного мальчишки.

Анна Степановна обо всем знала. Именно она ключ к секретам Данилы Резника. Как же я раньше не догадалась? Ведь видела ее победный взгляд тогда, под лестницей.

– То, что случилось в доме твоей матери… она помогла меня обмануть?

– Обмануть? – презрительно скривился Данила. – Ты сама хотела обмануться! Я встал на ступеньку, чтобы казаться выше, мял тебя, как дикарь, не говорил ни слова, а ты даже не проверила, кто за твоей спиной. Не назвала меня по имени.

– Мне даже в голову не пришло, что это может быть кто-то другой! Когда я почувствовала пряжку ремня, то пришла в ужас.

– Ты не отлипала от Ивана за ужином. Мать так и сказала: «Я же говорила, что Ника сразу повиснет на Иване. Небось надеется, что он поднимется за ней в спальню, а потом не признается тебе». Вот я и проверил. Думаешь, так трудно найти ремень? В доме куча одежды. Я царапал твою спину, оставляя следы, но и это тебя не остановило. Ты виновата, Ника. Знаешь, почему? Ты хотела обмануться. Ты хотела, чтобы на моем месте был другой. Кто? Иван или Алексей – это знаешь только ты.

– Мать знала, куда ты пошел, и притворилась, что вы разговариваете на кухне. Ты побежал к ней, и вы вышли вместе.

– Мать все видела.

– Видела? Поэтому она так запыхалась, когда вышла из кухни…

– Ты легла в мою постель и лгала, что ничего не случилось. Я следил за тобой, Ника. Напуганная, дрожащая, ты боялась моего гнева, потому что знала, что виновата. Ты хотела моего брата. А я хотел, чтобы ты свела себя с ума. Чтобы все знали, какая у тебя черная душа. Леша… зачем ты вмешался? Я так хотел спеть эту песню… – Голос Данилы становился все тише, слова давались с трудом. – Черника, черная душа, Ника. Ника – моя черная душа.

– Нет, это не так.

– Я знаю, – проговорил он одними губами. – Я всегда это знал.

По телу поднялась тошнотная волна, оповещая, что я достигла предела. Душевного и физического.

Словно почувствовав, Алексей подошел ко мне, загораживая брата.

– Достаточно? – холодно спросил он. – Или еще поболтаем?

– Дост… – в горле пересохло, и я кашлянула, поцарапав связки, – …аточно.

Казалось, Данила иссушил, истощил себя признаниями и теперь смотрел на картину пустым взглядом.

Алексей достал телефон, кивнул охраннику и отошел в сторону. Он говорил тихо, да я и не вслушивалась.

– Прости, Ника, я не смогу отвезти тебя домой. Сейчас подъедет мой друг. Я предупредил его, что ты не захочешь разговаривать.

Мы спустились вниз. Данила, казалось, забыл обо мне, да и обо всех нас. Он смотрел в сторону зала, в котором грохотала музыка «Анатомии кошмара». Концерт шел без него, без солиста. Второй гитарист пел… кричал.

«Анатомия кошмара», детище Данилы, его мечта и жизнь, существовала без него.

Я тоже существую без него. И буду существовать.

Меня кто-то подвез. Алексей представил нас и усадил меня на заднее сидение. Или на переднее, не помню.

Я сказала «спасибо» и вышла возле моего дома. Или забыла поблагодарить и выпала на тротуар, распахнув дверь машины. Кто-то шел рядом и открыл дверь парадной. Сказал что-то приятное на прощание.

Наверное, мне стоит о чем-то подумать, порассуждать, сделать выводы. Но уж извините, ничего не выйдет. Не сегодня. Тайм-аут.

Для таких случаев у меня припасено снотворное, и я им воспользуюсь. Тьфу ты, что за чушь – для каких таких случаев? В моей жизни еще никогда не было таких случаев.

Я приняла горячий душ. Если судить по пару, он горячий. А если судить по ощущениям, то их просто нет.

Руки дрожат, с волос капает вода. Зубы выбивают неровный ритм на стакане. Таблетка снотворного прилипла к языку, обжигая горечью. Я подарю себе восемь часов свободы от Данилы Резника, а потом приду в себя и со всем разберусь. Но сейчас мне нужен отдых.

Я доползла до постели. Натянула рейтузы, два свитера и шерстяные носки, но они не грели, а только кусали кожу. Эффект снотворного плыл в сознании мутной волной, но сон не приходил. Где он? Где заслуженный сон?

Я больше не могу бодрствовать.

Ночной город улыбался за окном. Миллионы хороших, добрых людей готовились ко сну в желтоватых прямоугольниках окон. Из этих миллионов судьба выбрала для меня одного человека, который… я даже не знаю, безумен он или коварен до греха.

Я жила с иллюзией, с мужчиной, который, ненавидя мою черную душу, дарил мне только нежность. Он поглотил всю меня, мою волю, вдохновение и жизнь, с целью мести. Ради одержимости.

Черника. Черная душа. Ника.

Как я могла не заметить отсвет этих мыслей в синих глазах?

Он написал песню про мою черную душу, а потом предложил мне выйти за него замуж. Перед толпой фанатов, которые знали о его ненависти.

Он смотрел мне в глаза и лгал. Каждый день. И при этом требовал абсолютной искренности.

Он ненавидел меня с силой настолько потрясающей, что меня тошнит от страха.

Ненавидел, но привязывал к себе все сильнее. А потом сломался и потерял нить своего жуткого плана.

Однажды я встретила женщину, которая пять лет была замужем за комиком, а потом узнала, какие интимные подробности и гадкие вещи он рассказывает зрителям. Она корила себя, что не догадалась об этом раньше. Ведь фанаты мужа постоянно на нее смотрели. Она считала, что ей завидуют, а оказалось – смеются. На меня тоже смотрели. Я думала, что фанаты Данилы завидуют и недоумевают, почему он выбрал меня. На самом деле, они меня жалели. Или ненавидели. Или смеялись. Я думала, что только со мной Данила был настоящим, а оказалось, наоборот.

Я никак не могла заснуть. Тело подрагивало, разум выстреливал паникой, борясь со снотворным. Давай же, действуй, чертова таблетка! Я так больше не могу!

Когда в дверь позвонили, я подскочила на кровати, сминая от страха простыни. Подкралась к двери и посмотрела в глазок.

Алексей.

– Что тебе надо? – спросила через дверь. Он поднял руку, и я увидела злополучную картину.

Нехотя открыв дверь, я прислонилась к косяку. Меня пошатывало от снотворного.

Мы с Алексеем смотрели друг на друга.

Что можно сказать после пережитого?

Мы не знали, поэтому перевели взгляд на картину. На ней узнаваемая мужская фигура страстно обхватывает женскую на темной лестнице. В точке соединения тел видна дырка от карандаша, след ярости Данилы.

– На картине действительно ты, но только потому, что я тебя подозревала…

– Не объясняй! Ты ни в чем не виновата.

– За что он меня ненавидит?

Алексей нахмурился.

– Не думай об этом. Ты не заслужила того, что случилось.

Услышать эти слова от него было… как отпущение грехов. Как ветер, разогнавший туман снотворного.

Я устало прикрыла глаза. Так и не пригласила Алексея зайти в квартиру. Не хотела, да и знала, что он все равно не войдет. Не та ситуация. Не та жизнь.

– Данила говорил, что любит меня.

– Это не любовь, Ник.

– Да уж точно. Скажи, что с ним не так?

Поморщившись, Алексей отвернулся и посмотрел на лестницу. Казалось, он сейчас сбежит.

– Просто забудь о Даниле и живи дальше!

– «Просто».

– Просто.

– И на мои вопросы ты не ответишь?

Вздохнув, он с силой провел ладонью по наморщенному лбу.

– Тебе это не поможет.

– Ладно… тогда всего хорошего! Не бойся, на вечер встречи я не приду, – усмехнулась.

– Ты ни разу на них не была.

Алексей смотрел вглубь квартиры, туда, где висели фрагменты нашего поцелуя. Потом перевел взгляд на картину в его руке.

– Можешь выбросить, мне она не нужна. – Я демонстративно отвернулась.

Алексей наклонился и положил картину к моим ногам.

– Мне тоже.

Я отпихнула ее ногой в прихожую. Утром сниму раму и выброшу.

Меня потряхивало. Тянуло в сон и тут же откидывало в бессонницу.

– Спасибо! – сказал Алексей тихо.

– За что?

– За безрассудство. За то, что не оставила Данилу без помощи. За то, что позвонила мне…

– Собираешься огласить весь список твоих «спасибо»? – вдруг улыбнулась я, вспоминая, как еще совсем недавно Алексей надсмехался над списком моих «боюсь».

– Ника, ты простишь меня?

– За что?

– За все, что случилось. За то, что сразу не встал на твою сторону, не выслушал, был груб, вовремя не догадался…

– Мне нечего прощать, – сказала честно. – Ты защищал брата.

Я больше не хочу, чтобы Алексей меня презирал. Кто угодно, но не он. Не после того, каким он был с Данилой, не после того, что мы пережили этим вечером. И сейчас… жесткий мужчина, прямолинейный до боли в зубах, он только что показал мне свое раскаяние.

Он плохо обо мне думал, я плохо о нем думала. Нас объединяла неприязнь или даже большее.

А потом нас кинуло в пропасть по имени Данила Резник, и мы увидели друг друга в ином свете.

Алексей смотрит на мои губы, на ворот свитера, на нервно переплетенные пальцы.

Сейчас он уйдет, и мы больше не увидимся. Он запомнит меня слабой, преданной его братом, предавшей его брата, закутанной в слои одежды, с мутным от снотворного взглядом.

А я засну и с утра не смогу разобраться, действительно ли он приходил в полночь, или мне приснилось, и картину я принесла сама.

Пусть так и будет.

– Я позабочусь о Даниле, – пообещал он. – Ему помогут. Я не подпущу его к тебе. Извини, что не сделал этого раньше. Я слепой идиот. – Алексей говорил с усилием, пунктирными линиями слов.

– Спасибо.

– Не за что.

Алексей сжал кулаки, словно останавливая себя, удерживая то, что, он знал, окажется ошибкой. Он смотрел на картины нашей мимолетной страсти, и в его взгляде было столько эмоций, что, казалось, изображения на холсте вот-вот воплотятся в жизнь.

Но нет, этого не случилось. Алексей нахмурился и с силой тряхнул головой.

– Я пойду. Спи, Ника!

– Ты… ты только для этого пришел? – спросила сипло. Не хватало голоса, чтобы выразить мои мысли. Не хватало тепла, чтобы шагнуть в следующий день.

Алексей пробежался взглядом по моему лицу.

– Да, – ответил с ощутимым сожалением.

Мой одноклассник. Еще один мужчина, которого я не знаю. Но сегодня он оставил след в моей памяти. Я запомню его силу, его любовь к брату и его горячее отчаяние.

Глубина его взгляда поражает теплом. Не загадкой, как взгляд Данилы, а человеческим теплом, за которое цепляешься всей душой.

Я не хочу, чтобы он думал обо мне плохое. Пусть знает, что мои чувства к Даниле имели глубину. Мою глубину, измеренную моим опытом и жизнью.

Алексей уже спускался по лестнице.

– Я его любила, – крикнула вдогонку.

Алексей обернулся и, чуть улыбнувшись, покачал головой.

– Я так не думаю.

⁂

Он так не думает! Он, блин, так не думает, да и Данила тоже. Не иначе, как оба эксперты по любовным делам.

Глубина чувств Данилы завораживала и… да, льстила. Я была его музой, его вдохновением. А любовь…

Откуда же мне знать?

Можно ли любить и при этом совершенно не знать человека?

К шести утра я уже не пыталась заснуть.

Злосчастная картина стояла у двери. Сняв раму, я разрезала холст на кусочки, потом достала из ящика «Секрет» и сделала то же самое. Положила обе работы в мешок для мусора, кинула туда же портрет Данилы, надела пальто и открыла входную дверь. Как только вынесу мусор, смогу заснуть.

На лестничной площадке у самой двери сидел Алексей.

Он знал, что я стою рядом, но не повернулся. Откинувшись на стену, смотрел на свои руки и молчал.

Ему плохо. Его семья распалась. Его брат сорвался, а он не заметил признаков.

Мне тоже плохо.

– Леша… – тихо позвала.

Он поднял голову и посмотрел на меня. Усталое, небритое лицо, расчерченное тенями, выражало боль. Нет, не только боль.

«Я не должен здесь быть, но ничего не могу с собой поделать. Я здесь», – говорил его взгляд.

Я не стану спрашивать о мотивах, похоже, он и сам их не понимает.

Отбросив мешок с картинами, я повесила пальто на дверную ручку и села к нему на колени. Без объяснений и вопросов приземлилась на него боком и прижалась к его груди. Он него веяло не просто холодом, а льдом, будто он провел на лестнице несколько часов. Уже почти апрель, но ночью холодно, как зимой.

Алексей не поднял руки, не попытался меня обнять. Позволил мне сидеть на его коленях, но не шевелился. Я свернулась калачиком и выдохнула в его свитер под расстегнутой курткой. Захотелось согреть хоть самый крохотный кусочек его тела.

Ему больно, как и мне.

Так мы и сидели, Алексей Резник и я. Брат моего жениха и всеми осуждаемая невеста.

– Ты не спишь, – сказал он через пропасть молчания.

– Ты сидишь под моей дверью, – сказала я.

– Да.

– Ты замерз. – Я стянула полы куртки Алексея и попыталась застегнуть молнию.

Он покосился на брошенный мешок.

– Ты убираешь квартиру?

– Избавляюсь от картин.

– Картин?

– Той, которую ты принес, портрета Данилы и школьной работы.

– «Секрет»?

– Да.

Я отодвинулась, чтобы посмотреть на его лицо. Он тоже помнит «Секрет»?

Алексей поднялся и зашел в квартиру. Прихватив одеяло, устроился на полу у батареи. Меня он не отпустил, так и держал на руках. Усадил себе на колени и закутал в одеяло, как ребенка.

– Я вернулся, потому что хочу рассказать тебе правду. Она тебе не понравится, но ты сама попросила. Готова?

– Нет.

– Если хочешь, я могу уйти. – Его руки сомкнулись вокруг меня, удерживая, противореча его словам.

– Рассказывай!

– Данила заметил тебя в первый же день, когда мы перешли в вашу школу, но ты не обращала на него внимания. Не так, как другие девчонки, они только притворялись равнодушными. А тебе Данила действительно не нравился. Он бесился, а когда он бесится… – Алексей поправил одеяло и провел губами по моему лбу, словно проверяя температуру. – Что ты знаешь о нашей семье, Ника?

Я быстро перечислила основные факты: нерушимая дружба, трагедии, переезд в наш город.

– Все правильно, – кивнул Алексей, – но мы переехали не только из-за работы матери, а чтобы сбежать от слухов. Данила был поздним и долгожданным ребенком, и мать любила его до одержимости. Он отвечал тем же. Я тебе доверяю, поэтому скажу еще кое-что. Данила рассказал тебе про своего отца?

– Сказал, что не знает его.

Алексей передвинул меня на коленях, чтобы я сидела ближе к нему. Обнял меня, словно ожидал, что я попытаюсь вырваться.

– Так и есть, но мне кое-что известно. Анна Степановна работала медсестрой на дому для богатых людей. К ней обращались те, кому нужен был уход, но кто не хотел огласки. Среди ее пациентов кого только не было – преступники, наркоманы, люди с такими отклонениями, что страшно. Однажды она рассказала об этом моему отцу и призналась, что родила Даню от пациента. Отец сказал мне об этом, только мне, не Ивану. Мне тогда было четырнадцать. Отец велел следить за Данилой, защищать его, и мать тоже. Отец хоть и усыновил его, но не особо любил и чувствовал себя виноватым. Однажды Данила вошел в их спальню в разгар интимной сцены, и его реакция была дикой. Невменяемый, он откусил стекло прикроватной лампы и напал на отца с осколком. Это было ужасно. Изо рта Дани хлестала кровь, он орал и рыдал, как…

– Как вчера?

– Да. Мать отвела Даню к психологу, он пришел в себя, но так и не разговаривал с моим отцом до самой его смерти. После того случая поползли слухи. Кто-то из больницы разболтал, что Даня разжевал стекло и пытался убить отца. Он ругался, ввязывался в драки, а потом мстил. Никогда не забывал обид, и его месть была изощренной и жестокой. Мой отец погиб в аварии, но после этого слухи только ужесточились. Поэтому мы переехали, чтобы начать сначала, с чистого листа. Если раньше Данила был одержим матерью, то после переезда переключился на тебя. Сказал: «Ника станет моей». Мы с Ваней видели, что он тебе не нравится, и пытались вмешаться, но Данила упрямо твердил, что найдет способ.

– Однажды он заговорил со мной в школьной мастерской…

– Я знаю. Это он украл твои работы и разбил их.

– А потом заговорил со мной, чтобы предложить помощь и выглядеть прекрасным рыцарем.

– Да. Данила говорил, что это всегда срабатывает, если подстроить неприятность или несчастный случай, а потом «случайно» оказаться рядом и прийти на помощь.

– Это ненормально.

– Да, это ненормально. Когда могли, мы с Ваней его останавливали, и тогда он начал скрывать свои планы. Когда директор объявила о пропажах твоих работ, я догадался, кто виноват. Пытался поговорить с матерью, но она всегда вставала на сторону Данилы. Она сказала: «Если Даня так сделал, значит, так надо» и запретила вмешиваться.

– Это ужасно! – вздохнув, я устало потерлась щекой о свитер Алексея.

– Да, это ужасно. После этого у Данилы появилась идея фикс, что тебя надо наказать. Мать одобрила, сказав, что некоторые люди достойны наказания. Мы сильно поругались, и я не спускал глаз с Данилы до конца года.

– Поэтому вы и держались вместе.

– Не надо делать из меня героя, это не так. Даня мой брат, и в детстве жизнь нас изрядно потрепала, поэтому мы держались вместе, как могли. Но я за ним следил. Да и твой парень держал Данилу на расстоянии, они даже дрались несколько раз.

– Спасибо, что следили за ним.

– Плохо следили. В одиннадцатом классе Даня сказал, что переболел тобой, и мы не заметили, как он сорвался. Вспомни спектакль!

– Нет… не может быть!

– Данила обрушил стойку с освещением, а потом пробежал через пятый этаж и зашел со стороны зрителей.

– Но он же не мог знать, что меня вытолкнет на сцену?

– Мог, потому что заранее подкупил одну девчонку. Когда ты разделась, она подала ему знак, а потом во всеобщей суматохе вытолкнула тебя на сцену.

– Кто она?

– Это имеет значение?

Алексей вытирал мои слезы подушечкой большого пальца.

– У Данилы извращенная фантазия. Сколько он ей заплатил?

– Деньги? – печально рассмеялся Алексей. – Нет. Данила согласился с ней встречаться, если она поможет.

– Данила Резник, прекрасный рыцарь, собирался спасти меня от позора и вынести со сцены на руках?

– Да.

– Ничего не вышло. Гриша с Иваном его удержали, а учителя закутали меня и увели со сцены. Какой кошмар!

– Да. Я узнал об этом слишком поздно.

– Данила сказал, что ты дал ему какую-то клятву.

Алексей вздохнул.

– Данила заставил нас с Ваней пообещать, что мы никогда к тебе не прикоснемся. А мать заставила нас поклясться, что мы никому не расскажем о прошлом.

– Ты только что нарушил вторую клятву. – Алексей не ответил, но сильнее сжал объятия. – И первую тоже, – добавила я.

Плотно сжатые челюсти и мрачное выражение лица делали Алексея похожим на карателя из боевика. Откровения прошлого выходили из него с хрипом и болью.

– После спектакля Данила сорвался. Тогда он написал песню «Ты моя», пел ее целыми днями и не выходил из дома. Мать сказала учителям, что у него аппендицит. Она выхаживала его сама, никому другому не доверяла. Когда Данила увидел «Секрет», стало еще хуже. Мы пытались его образумить, мало ли, о каком секрете речь. Но он кричал, что ты знаешь о его чувствах и тебе плевать. В этот раз я настоял на своем, пригрозил матери и потребовал, чтобы она отвела его к специалисту. Чтобы избежать слухов, мать отвезла его в Москву, там он и остался.

– Спасибо.

– Не за что! – криво усмехнулся Алексей. – После школы все изменилось. Данила с головой ушел в музыку, о тебе вообще не говорил, и я расслабился. Все решили, что заморочки Дани – дело юности. Он уехал в Москву, учился, выступал. Приезжал на вечера встреч, но о тебе ни разу не спросил. Однажды я намекнул на прошлое, но он только махнул рукой и скривился. К сожалению, я не знал, что Данила вытворял в Москве, в какую грязь он ввязался. Сегодня ночью мать призналась, как он зарабатывал деньги, чем торговал. Поэтому он так долго не возвращался, отдавал долги… ты знаешь об этом?

– О судимостях – да, об остальном не хочу знать.

– Знала только мать. Она очень переживала, но не сказала нам с Ваней, потому что знала, что мы пойдем против Данилы. Когда он вернулся из Москвы, «Анатомия» стала популярной. Он вроде жил нормально, купил магазин, встречался с женщинами. Мы виделись только у матери. И вдруг…

– Он объявляет меня невестой.

– Да.

– Вы решили, что я клюнула на деньги и славу.

Алексей пожал плечами.

– Извини, Ника! Ты вела себя странно, сильно переигрывала. Я видел, что ты не любишь Данилу, и дико разозлился, вспоминая, через что мы прошли в школе. И вот он снова влюблен, а ты нет, и при этом флиртуешь с Ваней. – Алексей прикрыл глаза и потерся затылком о батарею. – Я ослеп от злости. Должен был заподозрить, что Данила взялся за старое, но он выглядел довольным и спокойным. Не как раньше, понимаешь? Заверил нас с Ваней, что вы встретились случайно, и ты сама предложила отношения. Посмеялся над прошлым, сказал, что судьба всегда дает тебе желаемое годы спустя. Кто бы знал, что он снова сорвался и манипулировал и тобой, и нами. Мать-то, конечно, многое знала, и она была против того, чтобы Данила с тобой встречался. Но он не послушался. А когда мать сказала, что ты больше подходишь Ване, он сорвался. Остальное ты знаешь.

– Знаю, но не понимаю. В его действиях нет логики.

– Этим он и опасен. Они с Ваней с детства задирали друг друга по любому поводу, включая девчонок, и я поверил, что это их обычные разборки.

– Извинись за меня перед Ваней! Я накричала на него, а получается, что мы говорили о разных вещах. Он извинялся за флирт, а про лестницу вообще не знал. Я и подумать не могла…

– Не оправдывайся! Мать бросила шальную фразу про Ивана, Данила сорвался, а она помогла, чтобы…

– Чтобы от меня избавиться.

– Не думай об этом. – Он вздохнул.

– Данила… болен?

Алексей прикрыл глаза.

– Или, он зло, – сказал тихо.

Тепло батареи проникло под одеяло. Алексей снял куртку, удерживая меня одной рукой, не позволяя сдвинуться.

– Что будет с Данилой?

– Он в творческом отпуске. Мать выписали из больницы, и она временно живет у меня. Вчера я привез Данилу к себе, мы поговорили. Матери я устроил внушение, и она осознала проблему. Она неплохая женщина, только…

– Слишком любит Данилу.

– Слепо его любит, неразборчива в средствах и порой не замечает очевидного. Но увидев его вчера вечером, она была в шоке. А мы с Ваней виним себя за то, что сразу не вмешались. Мать собирается в частный санаторий, и она возьмет Данилу с собой. Иван разберется с магазином. «Анатомия» будет пока выступать без солиста, второй гитарист и так поет некоторые из песен.

– Кричит, а не поет, – чуть усмехнулась я.

– Тебе не нравится их музыка?

– Нет. Она злая. Я не знала Данилу таким.

– А каким ты его знала?

Руки Алексея напряглись в ожидании моего ответа.

– Я его не знала. Вообще.

– Ника, ты простишь меня? Я должен был сразу догадаться, что Данила сорвался. Должен был плюнуть на семейные тайны и предупредить тебя, а вместо этого я отдавал приказы и злился. Прости!

– Не вини себя! Я видела Данилу каждый день и ничего не заподозрила. Он искусный игрок.

Так мы и сидели. Алексей гладил меня по спине. Я завернула нас обоих в кокон из одеяла, затянула потуже. Мы смотрели на картины на стене.

– Леша, скажи, что вы не братья, что это ошибка.

– С кем мы не братья? – усмехнулся он. – С Ваней или Данилой?

– С обоими.

– Мы братья. С Данилой мы не родная кровь, но он мой брат и всегда будет.

– Я понимаю.

Я понимаю, что не хочу больше говорить о Даниле.

– У тебя в школе девушка была, хорошенькая такая. Как ее звали?

– Оля.

– Точно. Оля Лебедева. Вы все еще…

– Нет, разошлись после школы.

– Ты женат?

Алексей отодвинулся и посмотрел на меня со смесью изумления и осуждения.

– Нет! – ответил, качая головой.

Ах, ну да, это только я целуюсь с другим мужчиной через пару минут после разорванной помолвки!

– Я не знаю о тебе элементарных вещей – кем ты работаешь, с кем встречаешься.

Странно ощущать острую близость с почти незнакомым мужчиной. Нас столкнуло вместе невероятной силой чужой воли.

– Это имеет значение?

– Ну… мы же бывшие одноклассники, а я ничего о тебе не знаю.

Молчание Алексея казалось слишком долгим и насыщенным. Его дыхание прерывалось, словно он пытался начать фразу и тут же замолкал. Потом он запрокинул голову, с силой, нарочно ударяясь о батарею. Один раз, два, три.

Сглотнул и спросил чуть слышно:

– А ты хочешь обо мне знать?

В груди что-то дернулось. Вроде невинный вопрос, но отстраненность голоса Алексея и пальцы, вцепившиеся в мою спину, выдают спрятанную за ним глубину. Его глаза закрыты. Он задержал дыхание.

За этим вопросом стоит нечто большее, чем любопытство бывших одноклассников.

Я не могу переключиться, не могу вдруг подумать об Алексее, как о мужчине, не связанном с разыгравшейся вокруг нас трагедией.

Откуда во мне эта неловкость? Почему мне вдруг стало неудобно на его коленях?

Потому что порыв страсти – это одно, а посиделки, обнявшись у батареи, когда жизнь швырнула тебя в центр урагана, – это совсем другое. И мне нравится это «другое». Мне стыдно за прошлую неприязнь и за жадные поцелуи в чужой квартире.

Алексей вырвал меня из задумчивости.

– Так хочешь или нет? – спросил нетерпеливо. Его руки дернулись.

– Да, – ответила честно и тут же испугалась. Испугалась и правды, и признания. – Наверное. Немного, – добавила поспешно.

– Если немного, то лучше не знать, – сказал Алексей; сожаление и укор в его голосе.

Поднявшись на ноги, он пересадил меня на кровать.

– Постарайся заснуть, Ника. Теперь ты в безопасности, все позади. – Он протянул руку, сжал мое плечо. – Данилы не будет несколько недель, после санатория они снимут комнату у знакомых в том же городе. Когда он вернется, я не подпущу его к тебе.

– Спасибо, Леша, но ты не обязан…

– Спи, Ника! Спи спокойно. В случившемся нет ни капли твоей вины.

– Есть! Ты не понимаешь! Ведь я могла…

– Нет! – сказал он так громко, что его «нет» отпечаталось во мне. Как вердикт, с которым не поспоришь. Как обещание, которому веришь. Алексей Резник запечатал мое прошлое одним словом. – Нет! – повторил твердо. – Когда попадаешь в центр урагана, невозможно удержать себя в руках.

Он сжал мое плечо чуть сильнее, потом отпустил. Приложил ладонь к своей груди, словно сохраняя тепло нашего соприкосновения.

Он отошел выключить свет, но остановился посередине комнаты, глядя на картины нашей мимолетной страсти. Стоял спиной ко мне, с широко расставленными ногами, руки сжаты в кулаки. Как на кофейной картине. Какой уж тут сон! Один взгляд на Алексея, и вдохновение поднимается во мне штормовым приливом.

Данила вдохновил меня всего на одну картину, «Секрет», и в ней я отразила его чувства, свидетелем которых стала. А с Алексеем я рисую мои чувства, а не его. И эти чувства прут из меня, как лава из вулкана.

Выбравшись из постели, я выдавила из тюбика красную краску и размазала ее по ладони. Густо, с комками. Растопырив пальцы, провела рукой по нижнему ряду черно-белых картин, оставляя неровные следы.

Красный цвет – ярость желания. Страсть. На двенадцати картинах отражен момент темной страсти.

Алексей смотрел на мою руку тяжелым взглядом. Сглотнул, прикрыл глаза, потом снова посмотрел на меня. Выдавив побольше краски, я соединила наши ладони, переплела пальцы и потянула Алексея к картинам. Теперь уже вместе мы прошлись по работам измазанными краской пальцами.

Мне казалось, что этой композиции чего-то не хватало. Теперь все идеально.

Алексей вымыл руки и ушел.