Читать книгу "Сто первый мужчина. Роман"

– Специально выбрал рябиновый для тебя, – сказал сыну Игорь Михайлович. – Среди резных листочков можешь увидеть как будто бы стебли крепкой травы. Это пижма. Веник становится массажёром. В нём целебный состав эфирных масел и стимулирующих веществ. Пока я тебя буду обихаживать веничком, дыши глубже и медленно. Почувствуешь, как пижмы дух прочищает мозги

– Ты только поосторожнее, – сказал Кирилл, располагаясь на верхней полке полога. – Чтобы меня не смыло вашим банным духом.

– Разумеется. Всё строго по порядку. – Отец, слегка потряхивая веником, прошелся им от пяток до головы и обратно. Второй заход упругих веточек с гибкими листочками-щупальцами пощекотал бока и возвратился на исходную, похлестывая спину. И так с каждым разом усиливался нажим и расширялся захват; веник летал над юношеским телом подобно рукам мануального терапевта. Вслед носился ароматный дух. Когда Кирилл судорожно хватанул ртом воздух, распахнулась дверь. Он, пошатываясь, вышел. Необыкновенная прохлада приняла юношу под благостную длань. В приятном расслаблении Кирилл распластался на скамье.

Ольга легла на верхнюю полку. А Игорь Михайлович плеснул ковшик воды на камни. Печка ухнула жаром. Душистый массажер, сперва берёзовый, потом рябиновый, в руках супруга заплясал по разомлевшей Ольге. Вторым заходом Ольга обрабатывала муженька дубовым веником.

Шумные, разгоряченные, с клубами пара супруги ввалились в комнату отдыха. Ольга поставила чай, Игорь Михайлович после пятиминутной паузы увлек Кирилла в парную. В этот раз веник не столько шелестел над телом листочками и веточками – похлёстывал, обрушивался, давил, мял.

Через семь минут братания с паром и веником Игорь Михайлович раскрыл настежь как дверь парной, так и наружную дверь бани. Сухой морозный воздух ворвался долгожданным гостем. Отец, вслед за ним сын выскочили в синеющий простор, где уже появился силуэт луны, а рыхлый снег приобрёл голубоватый оттенок. Не раздумывая Игорь Михайлович прыгнул в снег. Кирилл, увлекаемый примером отца, с отчаянным криком сиганул вслед. Тут такой поднялся двухголосый ор, что Ольга в испуге выглянула. Её мужчины барахтались в снегу, как малые дети, убежавшие от присмотра родителей. Ольга, скрестив руки на груди, крикнула, чтобы немедленно вылезали из ледяных объятий снега. Отец и сын, обсыпанные подтаявшей крупой, протопали в парилку. Плюхнулись на скамью, переводя дух.

– Ну как? – спросил Игорь Михайлович.

– Супер! – произнёс сын. – Я не чувствую тела! Парю и радуюсь. Это Супер!

– Ага! – воскликнул отец, хлопнул сына по плечу. – Вот ты и вкусил наш плод здорового духа! Запомни, сынок, на будущее: никогда не зарекайся.

– Ладно вам друг друга подтыкать, – сказала подошедшая Ольга. – Идёмте за стол. Чай готов.

Прихлёбывая душистый чай, по существу тонизирующий настой из собственноручно заготовленных трав, листьев смородины, малины, вишни, на мгновение примолкли. Тишина не давила. Согласие в мыслях и желаниях, казалось, отмыто, отпарено, прошло закалку в ледяной ванне из снега. Слово за слово, завязался разговор о том, как также парились в русской бане, когда живы были родители Ольги. Кирилл существовал в проекте счастливой молодой семьи. Ничего изобретать не надо, лишь суметь правильно передать из поколения в поколение добрый семейный уклад. Кстати, обмолвилась Ольга, ею построена родословная пяти поколений. Продолжать дальше Кириллу.

В беседе, как полноводной реке, не исчерпать тем о былом, о будущем. Однако, за окном стемнело. В лесу поджидал автомобиль. Выезжать на проселочную дорогу в кромешной тьме нужно аккуратно, чтобы не съехать с едва приметной колеи в снежную трясину. Засобирались домой. Убрали со стола, вылили воду из баков в моечной, открыли вентиляционные отдушины, упаковали походную сумку.

Игорь Михайлович распахнул дверь – густая темень ослепила. Ольга выключила свет. Всё окончательно погрузилось во тьму. Друг за другом вышли на крыльцо. Звякнул ключ в замке, засов прошелестел, запирая дверь. Ольга вдруг вскрикнула, схватившись за рукав супруга. Игорь Михайлович в тревоге обернулся. Прямо пред ними на снегу сидела огромная кошка. Зелёные глаза её горели во тьме. Лунный свет падал на снег и на серебристую шерсть кошки. Кисточки на встревоженных ушах указывали: пред ними матёрая рысь, с необычным окрасом. Совершенно седая рысь. Та самая рысь, что встретила Ольгу на лыжной трассе. И теперь это рысь здесь, в их дачном доме, примыкающем к лесу. Игорь Михайлович заворожено смотрел в полные глубокого неведомого смысла рысьи глаза. Страх, сковавший супругу и сына, как будто не коснулся его. Рысь чего-то ждала. Хотелось ли ей сперва насытиться видом сломленных страхом людей, а уж потом в молниеносном броске вырвать клок на горле жертвы?

Казалось, лишь один обладал такой же гипнотизирующей силой. И этот один мог сдержать накопившуюся ярость природного мира. Игорь Михайлович протянул раскрытые ладони навстречу горящему взгляду. Черная мочка носа дивного зверя трепетно вздрогнула, шевельнулись чуткие усы, из-под их белесых струн выказались острые клыки. Капелька влаги сорвалась с жемчужной тверди клинка. Рысь прыгнула в сторону, словно насытившись страхом. За страхом приходят ужасы.

Глава 11. Маэстро радости

Прекрасно проведенные выходные дни на счастливое мгновение отключили от душевной сумятицы. Образ Ларисы удалился в копилку воспоминаний как сладкий недосмотренный сон, который по причинам, неподдающимся уяснению, просто не может быть досмотрен до конца.

Легкое сомнение, что таким образом уйдет от решения проблемы, что таилась в самой Ларисе, чуть саднило сердце. И, между тем, Игорь Михайлович вновь ощутил: не может не увидеть Ларису. Сколько не уворачивайся, сколько не меняй маршрут – всё равно придёт к ней.

От новизны ощущений голова шла кругом, от невозможности их понять – интуитивно обращался к смутным воспоминаниям юности, как, впрочем и Лариса. Как будто ни с того ни сего стала посвящать его в перипетии судьбы. Что сегодня расскажет? Отчасти было страшно интересно. Это «отчасти» исчезло бы, будь он совершенно свободным человеком. Свободным от обязательств, воспоминаний, прочно засевших юношеских мечтаний.

В клинику, как и всегда, пришёл первым. Проходя по выморочно-тихому коридору, увидел приоткрытую дверь женской гардеробной. «Неужели в пятницу уборщицы забыли закрыть?» – нахмурился он и, почему-то крадучись, зашел. Из полумрака к нему метнулась тень; тонкое хрупкое тело обвило его. Губы такие же мягкие, нежные, как вчера у Ольги, оставившей на его губах восхищение чудесной поездкой на дачу. Но в этот раз коснулись губы Ларисы.

– Я соскучилась, я ждала тебя, – шептала Лариса у самого уха, осыпая шею быстрыми прикосновениями бархатных губ, стала расстегивать рубашку, продолжая осыпать трепетными поцелуями мужскую грудь.

– Ты хочешь прямо сейчас? – спросил он. – Через тридцать минут начнется рабочий день. У меня куча важных дел.

– Мы успеем. Не говори ничего, – улыбаясь, говорила Лариса. – Не говори, не говори.

– Того и гляди, появятся твои напарницы.

– Не появятся! – Мотнула головой Лариса. – Ксюша взяла льготный детский день. Тома с утра к гинекологу записалась и придет к половине десятого… Три дня мы не были с тобой так близко, рядом. Тебе хорошо: у тебя жена есть. А у меня ведь никого больше нет, кроме тебя.

Последние слова наполнили Игоря Михайловича чувством безграничной нежности, острой ответственности за это хрупкое существо. В мгновение сброшен с плеч пиджак, слетели тщательно отглаженные брюки, в его руках снова оказалась обнаженная Лариса…

Не прошло и двух часов, как Игорь Михайлович поймал себя на мысли, что снова хочет увидеть Ларису. «Это какое-то наваждение. Почему меня так тянет к ней? Это влечение сродни наркотическому или около того: увидел, обнял, вошел в неё, как укололся наркоман – и на короткое время сухота от сердце отходит. Как этот промежуток увеличить? Я хочу этот промежуток увеличить, он – сокращается! у меня уйма работы, дома – жена… Никак не нахожу сил себя контролировать?! В обед увижусь, задам её выволочку. Зацелую до смерти, как сказал бы поэт…» – успокоил себя.

Вдруг брякнул мобильный телефон: пришла SMS-ка: «Я всегда с тобой буду рядом, незримая и нелюбимая». Игорь Михайлович с легким ознобом (она читает мысли!) нажал джойстик на телефоне. Помимо воли, ровно сдавшись, набрал ответное послание: «Ошибаешься – любимая!»

Зачем он это сделал? Вскоре снова телефон огласился входящим сообщением: «Спасибо!» Почему «спасибо»? – опять на секунду призадумался он, и отринул привычное желание к строгой логичности слов, поступков и дел.

На обед Игорь Михайлович пригласил Ларису в кафе, что неподалеку от клиники. Для приличия они соблюли меры конспирации: встретились словно невзначай на пути в одно и то же место.

– Мне больше нравятся кафешки с раздачей, – рассуждала Лариса, когда они шли бок о бок по тротуару.

– Столовые. Так раньше назывались заведения общипита, – уточнил Игорь Михайлович.

– Нет. Знаю, что такое столовая. В столовой уж слишком плохо кормят. Кислые щи, заправленные пережаренным луком – ффу! Пакость! Мне нравится кафе типа «Бистро», чтобы на раздаче посмотреть само блюдо и потом его заказать. Поэтому мне нравится такие кафе. Я всегда что-то, что хочу съесть или приблизить, должна сперва рассмотреть.

– Не понимаю: где-то ты делаешь быстро по интуиции, где-то внимательно и долго присматриваешься?

– И не пытайся!

– Ладно, давай про кафе… До такого кафе далековато идти. Времени в обрез. Может быть в следующий раз? Я возьму машину, прокатимся с тобой.

– Конечно, пусть будет так.

В кафе уселись за дальний столик. Официант предложил меню.

– Что тебе заказать? – спросил Игорь Михайлович.

– Я сама возьму, что мне надо, – с неожиданной заносчивостью ответила она. – Ты думаешь, я не в состоянии заплатить?

– Да нет же! Обыкновенная вежливость. Ты в состоянии не только оплатить обед, но и устроить настоящий банкет в нашу честь!

– А что, запросто!

– Так что же будем есть? Или кушать? Или, говоря на молодежном сленге, чем «набьем помойник»? То есть, что отправим в желудок на поддержание энергетического баланса?

– Ты шибко не умничай, я ведь другие университеты заканчивала.

– Свидетельство об окончании есть? – попробовал пошутить Игорь Михайлович.

– Я и есть сама свидетельство!

– А печать где? – Продолжал допытываться солидный спутник, словно взяв на вооружения её манеру прикалываться.

– Печать вот здесь! – Она указала на низ живота, хохотнув, добавила, указывая на сердце: – И вот здесь!

– Тогда не каждому дано понять тебя.

– Ну да, не каждому. Слишком много разных каждых, пусть будет каждому свое.

– Ты говоришь цитатами.

– Я могу еще и куплетами. Я не люблю читать: не знаю, откуда цитаты. Мы так проговорим и не покушаем. Давай, будем есть что-нибудь простое и калорийное, можно бокал сухого вина. Здесь бывают бутылочки ровно на бокал.

– В рабочее время не следует баловаться алкоголем.

– Я только для вкуса. У меня голова плывет от другого занятия. Сам знаешь от какого.

Когда заказанный обед был принесен, Лариса вмиг посерьезнела. К еде приступила как к очень ответственному занятию, ела подобно гурману медленно, оценивая как вкус, так и послевкусие. Игорь Михайлович поглядывал на её вдумчивое неспешное кушанье, что раззадоривало собственный аппетит.

– С тобой приятно обедать! – с улыбкой сказал он.

– Со мной многое, что приятно делать! – ответила Лариса, не принимая этот комплимент. И, точно зацепившись на одну из своих женских дум, спросила:

– Как выходные провёл?

– Я всегда предпочитаю активный отдых.

– Понятненько! Вы, начальники, насидитесь в креслах, вам и подавай лыжи, лопату, баню, спортзал.

– Зачем ты так агрессивно относишься к руководящему звену? Безусловно, кто сидит в кресле, в первую очередь должен думать, как создать оптимальные условия труда своим подчиненным.

– Что-то не видно конкретно у нас. Завхоз только и ходит по пятам за нами: шпыняет, следит. Контролирует якобы… Мы за смену напашемся с тряпкой – ноги и руки отваливаются. У меня вот низ живота иногда очень сильно болит. Думаешь, так легко мыть пол? У меня от такой работы на ногах проглядываются красные сеточки вен. А вон у Томы так прямо несколько вен вздулись.

– Варикоз, начальная стадия. Необходимо обследоваться у флемолога.

– У кого?

– У врача-флемолога. Специалиста по сосудам. Бывает, закроется клапан на вене, и на этом участке вены начинаются её деформация.

– Ты смеёшься?! Я, к слову, работаю у вас и никак не могу собраться зубы полечить. Кстати, Томе предлагают сделать операцию на венах, но она боится.

– Неужели и ты боишься?

– Мне противно.

– Хочешь, я тебе зубы полечу.

– Если ты хочешь, чтобы я тебя стала тихо ненавидеть, то давай, попробуй полечи!

– Что ж, попробую. – Игорь Михайлович помолчал, глядя на Ларису, глядя на уборщицу с аристократическими манерами.

– Обычно ищут другую работу, когда работа не нравится или тяжелая, – сказал он.

– Ты думаешь, я работаю здесь потому, мне больше некуда податься? Хочешь верь, хочешь – нет, а работа мне нравится. Правда, пахать так, как принуждает иногда завхоз, когда ему взбрыкнется, тоже не хочу. Мы сами знаем, где может быть грязно, где помыть, где просто подмести, где протереть, и совсем с другой периодичностью, что ваших графиках уборки указана.

– Ты что-нибудь заканчивала кроме средней школы? И твоих неведомых секретных университетов. Имеешь ли какую-нибудь профессию? – Игорь Михайлович не мог поверить, чтобы столь утонченной натуре, как Ларисе, могла нравиться мытьё полов. Это не иначе, как душевный садомазохизм.

– Да. Я закончила профтехучилище на фрезеровщика.

– Как же тебя угораздило попасть туда?! Фрезеровщица – это же металлорежущие станки. Вращаются неподъемные детали, течет эмульсия, масло, горы стружки. Не могу тебя представить у станка!

– И я себя не представляю! Я работала только на практике. Пошла в училище, потому что куда-то надо идти. Я сначала сдала документы на маляра. В группе маляров оказались одни девчонки. Я не люблю женский коллектив. Поэтому в самый последний момент забрала документы и отнесла в другое училище. Там были места только на фрезеровщика, и когда я узнала, что в группе одни только парни – сразу, не раздумывая, сдала документы. Дома спросила: «Мама, что такое фрезеровщик?». Она объяснила. Я дико расхохоталась.

– С одной стороны выучиться на фрезеровщика – это хитрый ход. Пошла, понимаешь ли, в мужской коллектив, чтобы расширить выбор с кем флиртануть. Удастся, так и посерьезнее отношения завязать.

– Ну что ты прямо все об этом! – С досадой поморщилась Лариса. – Есть же дружеские отношения. К слову сказать, все мои мужчины были намного старше меня, на пятнадцать-двадцать лет… Я тут в выходные пробовала вспомнить, сколько все-таки их было у меня.

– И сколько? Ты один раз называла цифру, но тогда мне было не с руки усомнится.

– Сто! Цифра не изменилась.

Игорь Михайлович покраснел.

– Ну сто не сто, а пятьдесят уж наверняка.

Игорь Михайлович почувствовал, как кровь отхлынула от лица. Он побледнел, подступила тошнота. Он стал спокойно и глубоко по давней проверенной методике дышать, стараясь прогнать, или хотя бы утишить сразу возникшее отвращение к этой девушки, которую лапали сто или пятьдесят мужчин. Не соврала в первый разговор.

– Зачем так много? – спросил он тихо. – Ты, надеюсь не в борделе жила?

– В борделе за месяц-два столько клиентов принимают.

– С ума сойти, за год получится в среднем 1800 клиентов! 1800 мужчин всего лишь за год поимеют девушку! Кошмар!

– В борделе торгуют собой. Такая у них работа. А я любила! Понимаешь: лю-би-ла.

– Любить можно одного. Бывает, что и ошибся раз, другой, третий… Ну, не сто же раз подряд! Тут что-то с головой, значит, не в порядке.

Лариса рассмеялась, сказала:

– Ты какой-то старомодный… Сначала всем любопытно: как и что такое интим, потом интересно: как это делает один, и как – другой. Мне тогда нравилось: с одним – так, с другим – эдак. В одном нравится одно, в другом – другое.

– Я тебе скажу известную фразу: обняв даже тысячу женщин, всегда держишь в объятиях одну и ту же женщину, образ которой вот здесь в голове, или как говорят поэты – в сердце. Не помню, кто сказал.

После некоторого раздумья Лариса ответила:

– Ты необычный мужчина! Я таких не встречала. Я никогда тебя не забуду. Но то, что ты сказал, это не совсем так.

– Интересное дело! Ты можешь оспорить великих философов и поэтов?

– Я их не читала и ничего не знаю про них, я всего лишь прислушиваюсь к своим ощущениям и живу, словно по наитию. И говорю также, высказывая, что идет глубины сердца. И даже не из него. Откуда-то извне. Я когда-нибудь скажу – откуда.

– Ты уже который раз так говоришь: «когда-нибудь скажу, расскажу, поведаю, признаюсь». А почему не сразу, тут же и в это час?

– Не пришло время. Каждому делу и слову – свой черед.

– Ладно, подход известный и правильный… Скажи-ка, по какому признаку ты подбирала мужчин, делала отсев. Наверно по размеру члена, чтобы ощущений было больше.

– Ты врач. Тебе лучше знать.

– Я, как говорится, специалист узкий. Хотя приходилось и гинекологический осмотр производить с небольшим хирургическим вмешательством, – чуть смущаясь, ответствовал Игорь Михайлович, вспоминая, как санировал (мазал зелёнкой) растерзанные половые органы Нели.

– Что зубки выросли у киски? Ха-ха-ха!

– Ты отвечай на вопрос. По некоторым дисциплинам я теоретик, ты – практик.

– Отвечу! Я по всем вопросам – практик, потому что знания ко мне приходят из жизни как… как откровение! Относительно мужской балды, от которой балдеют, скажу прямо: только не по размеру! Чего вы все, мужики, про размер печетесь. Все равно какой размер. Вот смотри: играет гитара – звуки извлекаются маленьким медиатором. А ведь как хорошо! Аналогии проведи сам. Это твое домашнее задание. Ха-ха-ха!

– Однако, чем больше хорошего, тем лучше, – заметил с улыбкой Игорь Михайлович.

– Верно. Но хорошего должно быть больше в плане мастерства и ещё чего-то огромного, большого… как тебе понятнее объяснить? Вот у тебя член средней величины. Но я подозреваю, что у тебя он член тайного общества, который правильно ударяя по скрытым точкам активации безбрежной радости, несет чрезвычайно полезную информацию, навсегда закрепляя этот успех прорыва в бездну удовольствий. Ты позволяешь почувствовать в реальности себя, такой какой была в самой безумной фантазии. В твоих руках, в одной из конечностей словно появляется ключ, который при умении им пользоваться, открывает затерянный во мне клад. И ты открываешь эти бесценные сокровища… В эти минуты я снова верю, что люблю, что могу любить, что любовь возвращается. Я словно оживаю настоящая. Такая пушистая и добрая. Ведь без любви нельзя. Это словно особый воздух, без которого лично я задыхаюсь… Ну как? Что-нибудь понял из моего объяснения?

– Я понял, что и ты необычная девушка. Очень одаренная. Маэстро радости!

– И у тебя этого не занимать!

– Тем не менее, не могу понять, чего же мне недостает, что я снова и снова хочу тебя? Хочу твоей близости, а ты как-то всё ускользаешь… Может целоваться?

– Целоваться ты как раз также хорошо умеешь.

– Получается, учиться друг у друга нам нечему. Что же мы тогда: всего лишь утоляем голод?

– Я пока не знаю, как это назвать. Подожди немного, и я скажу. Я знаю пока одно, что ты мне нужен, что я очень благодарна тебе.

– Все хотел спросить тебя. Я стал замечать у тебя на шее медальончик, вот и сейчас его вижу. Медальончик в виде сердечка. А внутри, смотри-ка, фотка военного! – Игорь Михайлович вгляделся в фотографию. – Какой он ушастый этот военный.

– Он не ушастый! – Лариса перевернула медальон обратной стороной, где была также в абрисе сердечка вмонтирована фото девочки. – Смотри лучше сюда. Это моя дочь.

– Хорошенькая девочка. А на тыльной стороне ваш папочка?

– Нет, не папочка. Ты опять за своё! Это последний человек, которого я любила. Слушай же, раз напросился… Когда убили Юру, я думала, что никого никогда уж больше не полюблю, Два года на грани сумасшествия – про это я тебе уже рассказывала. Потом, когда я стала уже работать, меня познакомили с ним. Он такой высокий, красивый, веселый! С ним так легко общаться. Я его полюбила и так любила, так любила! Тогда-то я и затеяла развод с мужем, с которым давно не жила. У него была жена, с которой он тоже не жил – соседствовал. Он мне сказал, что разведусь с женой и будем жить вместе… А тут узнаю такое! Он мне так плохо сделал.

– Что такое он мог сделать?

– Месяца через четыре после нашего знакомства я вдруг узнаю, что он с веселой кампанией был на даче, гуляли двое суток по полной программе: шашлык, баня, женщины. Я узнала случайно от его друга – тот проговорился, когда взахлеб рассказывал, как хорошо они оттянулись.

– Это, по-твоему, измена?

– А как же! Я его прогнала и больше до себя не допускала. Совсем отношения не закончились: он продолжает позванивать. Сюда, в больничку, иногда заглядывает, когда не может дозвониться. Мы остались друзьями… Ты баню любишь?

– Я люблю, но без алкоголя, без всяких там пьянок-гулянок.

– И в этот выходной в баньку ездил?

– Было такое.

– Всё прошло отлично?

– Почти… А почему ты так заинтересовалась?

– Да так. Интересно же чем мои мужчины занимаются в свободное от меня время. Ха-ха-ха!

– Всё было отлично, но когда стемнело, и мы собрались домой, прямо у выхода нас поджидала внушительных размеров рысь. Причём, необычного окраса зверюга, как будто бы седая. По ловкости, гибкости, свирепости не сказать, чтобы старая.

– Тебя, как вижу, не тронула. А что сделала с женой и сыном.

– Откуда ты знаешь, что мы ездили втроём?

– Ну ты же у нас очень положительный, а значит всей семьёй отдыхаете. Тут и думать нечего, просто включи соображалку!

– В общем да, мы были втроём. Жена и сын отделались сильным испугом. Я словами выпроводил рысь. Словами и жестами. Почему-то у меня не было ни капли страха, напротив, заворожился редким зверем. И мне не хотелось, чтобы кто-то из нас причинил боль, и тем более покусился на жизнь.

– Это правильное решение! Я, к слову, никому не хочу причинять боль. И также не хочу, чтобы боль причиняли мне. И не допущу, чтобы причиняли… Ладно, я пойду. Мне надо в магазинчик сбегать успеть. Не скучай без меня.

Лариса упорхнула из кафе, оставив Игоря Михайловича в одиночестве дожевывать антрекот, переваривать в голове только что услышанное. Ее ошарашивающие признания сбивали с толку. Кто же она? Маленькая шлюшка, чокнутая на сексе, умеющая искусно врать и притворяться? Или это хрупкая милая девушка с нежной и тонкой душой, которой удосужилось многое испытать: сильную настоящую любовь, потерять эту любовь, умереть и снова воскреснуть в новой любви? Не бравада ли ее россказни о ста мужиках, на самом-то деле идут они от желания скрыть, завуалировать порой тягостное одиночество, запустение, мутящее рассудок? К какому варианту склониться, и можно ли провести между ними грань? Не валить же в одну кучу черное и белое, получая сотни оттенков серого…