Читать книгу "Сто первый мужчина. Роман"

***

Заболел завхоз, не пробыв и недели в качестве старшего менеджера: очередное весеннее обострение хронических недугов. Подобные известия Игорь Михайлович встречал с неудовольствием. Сам он никогда не позволял себе болеть, для чего методично изо дня в день, год за годом укреплял здоровье. Завхоз как в далекой юности приучился к табаку, алкоголю и ничегонеделанию, так и укреплялся в этом.

«Каждый настоящий мужик в свой жизни должен сделать три вещи – построить жену, посадить печень и отрастить живот» – слова эти стали жизненным кредо завхоза. Ничегонеделание он приправлял таким изощренным лицемерием, что у Игоря Михайловича возникало ощущение, что попал в склад с протухшим товаром.

Во время многочисленных отсутствий завхоза (болезни, отпуск) обязанности исполнял Игорь Михайлович. Но исполнял вне кабинета завхоза. Заходил в кабинет завхоза лишь для того, чтобы взять кое-что из его арсенала: ключи от кладовок, журналы учета, накладные – всё то, что понадобится при исполнении обязанностей заведующего хозяйством.

Кабинет завхоза похож и на курилку с прокуренными донельзя стенами, с обсыпанным пеплом письменным столом, с черными разводами копоти на потолке и стенах. И на брошенный дом, из которого так и не вынесли мебель. Тошнотворный запах перегара похоже никогда не выветривался. На стене прямо перед столом висел график приема таблеток: первая декада одни таблетки, вторая декада – другие, дополняющие действия первых, третья – прием нейтрализующих действия первых и вторых, затем – препараты, подготавливающие к приемы пятых. Как в женском календарике, отслеживающим критические дни, и здесь помечены опознавательным цветом свои критические дни, когда ни в коем случае нельзя принимать алкоголь.

Гляди на подобные графики, невольно возникал вопрос: сколько же рабочего времени уходит на решение ребусов с распорядком приема таблеток? Что ещё входит в круг интересов, кроме изыскания чудодейственной пилюли для поддержания угасающих жизненных сил? Не потому ли материальное обеспечение клиники работает в придурковатом режиме? Чего надо, того нет. Поедет закупать одно – купит другое, что будет лежать годами в кладовых и уйдет в утиль. Игорь Михайлович не понимал, из каких соображений владелец клиники держит лже-заведующего хозяйством?

В числе обязанностей, переходивших к Игорю Михайловичу, во время болезни и отпуска завхоза, был и контроль над работниками хозслужбы: слесарями, уборщиками, вахтерами, чего он не любил. Не любил быть в качестве надзирателя. Сам он, работая много, считал, что настоящий руководитель больше координатор добрых и позитивных начинаний. И, соответственно, чтобы разглядеть и упрочнять подобное, необходима кропотливая работа с персоналом, а не только краснобайство и административные пинки.

На беду, почти одновременно заболел и хирург в зубопротезном отделении. Таким образом, пришлось половину рабочего дня заниматься чисто управленческими делами, а вторую – вести прием всех пациентов, направленных на удаление зубов.

Первый день недели изначально плотный. Звонки, указания, перевозка материалов… Около десяти утра, закончив несколько приоритетных и неотложных дел, Игорь Михайлович улучил минуту-другую, чтобы пройтись по клинике, освежить притупившийся ум и сомлевшее тело от двухчасового сидения в кабинете и одновременно проконтролировать в стиле завхоза его персонал.

Неторопливым шагом главврач, он же завхоз, он же практикующийся хирург стал обходить клинику. И сразу бросилось в глаза некоторая неопрятность: на полу грязь, на столах пыль, в воздухе вонь от неубранного застоявшегося мусора. От уборщиц и след простыл. Игорь Михайлович спустился на первый этаж, зашел в гардеробную.

За столом вольготно расположилась веселая компашка: три уборщицы, слесарь Ваня и транспортировщик Миша, распаренные от обильного чаепития, разогретые неумным хохотом. Внезапное появление начальника оборвало веселое безделье.

– Я не совсем понимаю, что за посиделки здесь? Время десять часов. А вы ни шагу не сделали из раздевалки? – Начал разнос возмущенный начальник.

– До пяти часов времени достаточно, – ответила Лариса.

Игорь Михайлович, удерживая себя в рамках корректности, распорядился:

– Немедленно расходитесь по рабочим местам и принимайтесь за работу.

Повторять не пришлось. Тут же проштрафившиеся работники вскочили и быстро-быстро исчезли в дверном проеме. Осталась одна Лариса. Без тени смущения и чувства вины, напротив, с оттенком досады и неудовольствия сказала:

– Отчего ты не даешь людям отдохнуть, немного расслабиться. Что, мы роботы или рабы? Ты нас по себе не равняй. Это ты можешь пахать как заведённый. У тебя для этого и зарплата не в пример больше нашей, в разы больше… Мы вот уже почти поднялись, пришел бы на десять минут позже – никого здесь не застал. Ну, посидели мы дольше обычного, что случилось? Ушел завхоз на длительный больничный – мы это событие отмечали! Чуть-чуть выпили коньячка, посмеялись, поговорили. Что в этом плохого?

– Да вы с ума сошли?! Это хорошо дома. Но на работе?! Почему именно с утра нужно распивать чаи полтора часа кряду? С коньяком в прихлёбку! Взяли бы сначала поработали, произвели бы необходимый объем уборки. Сидите потом на здоровье.

– Тогда не будет такого кайфа. После уборки сил хватает только спать.

– Для меня главным мерилом человеческого достоинства – это его отношение к труду.

– Опять ты за свою песенку! – сказала Лариса, поморщившись.

– Не понял?

– Понимай, как хочешь. Ты же начальник: должен все знать и понимать.

– Ты начала грубить мне. Я могу и по-другому.

– Мне плевать.

– Откуда у вас всех столько хамства? Уж хамства я точно не потерплю. Смотри, не пришлось бы пожалеть…

Игорь Михайлович оборвал фразу на полуслове, повернулся спиной, входная дверь обдала Ларису ветром. Лариса не пошелохнулась. Игорь Михайлович вышагивал по коридору, плотно сжав губы, ноздри трепетали от рвавшегося из груди воздуха. В голове застучало: «Все. Надо заканчивать эти близкие отношения. Разорвать. Забыть. Только строгое вежливое официальное общение – и ничего больше».

Тут же почувствовал удивительное облегчение и даже маленькую радость, что сбросилось огромное бремя грядущих перемен. И – странно! – не успел вдоволь насладиться открывшейся свободой, как заныло бестолковое сердце горькой печалью: неужели и в самом деле все, не будет больше милых глаз, нежных губ, хрупкого прихотливо-изящного тела, благодарно податливого, жадно впитывающего его ласку и нежность.

С сумрачным видом зашел в кабинет, сел в кресло, разложил на столе несколько документов, убрал, достал другие, снова убрал, чертыхнулся и твердым шагом вернулся в гардеробную. Дверь оказалась запертой.

Игорь Михайлович прошелся по этажу, который должна мыть Лариса – нигде ее нет. Оставалось одно мыслимое место, где могла быть – это нелегальная курительная комната на первом этаже. Он с разрастающимся нетерпением, не чувствуя ног, как по волшебному мановению оказался у порога этой комнаты, распахнул дверь. Лариса, окутанная клубами дыма, подняла глаза, и, выпуская из себя плотную струю дыма, спросила:

– Что-то потерял?

– Скорее кого-то теряю. Докуришь, зайди, пожалуйста, ко мне в кабинет.

– Ладно.

В кабинете разборки начал тихим голосом:

– Зачем ты грубишь мне? Хочешь, чтобы расстались?

– Это ты хочешь.

– Ну почему? Я же должен делать замечания. Это моя работа.

– Делай замечания своим врачам, завхозу. А нас-то с нашей мизерной зарплатой не надо тыкать, как котят в свою парашу. Подумаешь, чуть подольше посидели. Вымыли бы все равно, что положено. Ты, кстати, часто преувеличиваешь, раздуваешь, делаешь из мухи слона. Зачем? Дались тебе уборщицы, занялся бы более достойными делами, чем за нами слежку устраивать.

– Во-первых, не следил. И еще раз повторяю, что обязан иногда вмешиваться в ваш самостийный распорядок дня, устанавливать который должен я. Ты относись к этому с пониманием, если я тебе нужен. Скажи, нужен я тебе?

Лариса улыбнулась, нежность вырвалась коротким вздохом. Глаза блеснули лишь на мгновение, увлажнившись нечаянной слезинкой. Как в первый раз они посмотрели в глубину ответного взора. Лариса, не отводя глаз, умерила дыхание, словно взяв в узды забившееся сердечко. Улыбка оживила губы, разрумянила щеки, затрепетали ресницы. Завороженная происходящим хрупкая девушка протянула тонкую руку к его лицу, коснулась, чуть слышно прошептала:

– Нужен, очень нужен… – Её ласковые чуткие пальцы скользнули за ворот рубашки, мягкие губы обожгли шею…

***

Эта весна казалась временем чудес, открывающихся повсюду, куда бы ни упал взгляд, чего бы ни коснулись руки. Игорь Михайлович ощущал себя как в пору юности, его распирало искреннее любопытства даже к пробуждению природы от зимнего оцепенения. Очарование пробудившейся женщиной, её тонкой красотой живительной силой проникало в сердце.

В последние дни апреля буйный ветер пригнал теплый воздух из знойных краёв. С тех же южных широт на гребне перемещающегося тепла прилетели птицы. Их мелодичный звон разом заполнил безбрежную синь небосвода.

Игорь Михайлович открывал окно кабинета настежь, дивясь многообразию и новой тональности птичьих голосов. Зимой одни вездесущие синицы досаждали беспардонным вторжением в кабинет через приоткрытую форточку. Да красавцы-снегири грели сердце. Зимние птицы, синицы да снегири, обогретые солнцем, умытые талой водой, накормленные лакомыми личинками пробудившейся тьмы насекомых, исчезли в лесах. Вместо них, казалось снизу доверху, пространство за окном полонило перелётными птицами. Их голоса разливались переливчатыми руладами, как из небесных круч, так из дерев и в зарослях кустарников.

Впечатленный открывающимся природным таинством, Игорь Михайлович принес из дома армейский бинокль: страшно интересно, каким же образом умудряются пичуги петь на лету. Разглядел отчаянного певца во всех ракурсах. Им оказалась серенькая птичка с коричневой спинкой и карминовой грудкой. Со свойственной основательностью разыскал в определителе птиц название этой птички: реполов или коноплянка. С новыми знаниями природы Игорь Михайлович уже справедливо присоединил себя к творившемуся весеннему буйству.

Как-то утром весело шагая на работу, повернул на улицу, открывающую широкую перспективу на восточную часть горизонта – и обмер. Гигантская звезда величаво приостановилась у края горизонта. Багрово-малиновый диск обнимал небо нежной палитрой красных тонов, пух облаков становился плотью нового чуда. Необыкновенное ликование вливало силы в прежние желания – они без проволочек облекались в реальные одежды и формы, словно кто-то невидимый даровал частицу могущества, возводил в сан доброго мага.

Эти небеса и это новое солнце запечатлелись в памяти. Красота и совершенство первозданного мира была неоспорима. Прозревшие глаза стали вдруг открывать новую доселе непознанную прелесть нерукотворного бытия. И что еще удивительнее – многие прохожие, большей частью женщины и дети, представлялись вдруг знакомыми и понятными: легко и непринужденно можно заговорить, улыбнуться. С единственным неизъяснимым желанием-влечением, обменяться щедрой порцией добра и радости.

В клинике ждала Лариса, хрупкая девушка, с сильным несгибаемым характером, необычной и необъяснимой мечтой о подлинной любви. Она светилась счастьем и парила, чуть касаясь земли, в редкой форме невесомости, легкая и нереальная, со смеющимися глазами, с чуткими алыми губами. Он как юноша в пору первой любви встречал ее жадным поцелуем. Она замирала в объятиях, трепетно-благодарно внимала его растущему желанию и наполняя себя его любовью, до мельчайшей капельки собирая и впитывая ее в себя. Во многих помещениях клиники оставался след ошеломляющего, вырванного из заповедного края блаженства, вхождения друг в друга.

Очень некстати у Ларисы разболелся зуб. Игорь Михайлович, усадив её в стоматологическое кресло, профессионально осмотрел зубную полость возлюбленной.

– У тебя следует срочно пролечить как минимум два зуба, а третий и вовсе тянет на удаление. – С озабоченностью заключил породнившийся врач. – Нельзя так запускать зубы!

Лариса отнекивалась:

– Как-то недосуг. И неохота. Да и денег лишних нет.

Игорь Михайлович проявлял упорство, подыскивая неоспоримые аргументы:

– С поцелуем передаешь инфекцию.

– Целоваться не будешь?

– Буду, вздрагивая. Поцелуй – это не инъекция вредоносных бактерий. Гнилостными бактериями ты сама у себя насилуешь иммунную систему.

– Вот ты какой! Тогда лечи! Ради тебя готова на многое, – сказала Лариса. – Не хочу, чтобы ты, прикасаюсь ко мне, морщил нос.

– Отлично! Но придется лечить вечерами. Первую половину дня я главный специалист и старший менеджер. Вторую половину – хирург. Терапевтом могу быть лишь после окончания рабочего дня.

– Какой ты правильный и занятой! Не забыл, что в обед у нас утоление голода по друг другу? – В глазах её мерцали сладострастные огни. – Твоих поцелуев для этого мне будет не хватать.

– Ладно, придется оказать тебе неотложную медицинскую помощь. Найти способ уплотнить свое рабочее время.

– Ты поищи-поищи!

Игорь Михайлович включил бор-машинку. У Ларисы округлились глаза. Она отпрянула, её руки взметнулись в мольбе:

– Доктор, а нельзя ли укольчик? Вдохнуть веселящего газа? Ты забыл про обезболивающее! Скорее заморозь мне все десны. А лучше и всю меня полностью заморозь, заодно и себя. Отправимся в далёкую Галактику, где нас разморозит настоящая жизнь. Ха-ха-ха!

– У нас с тобой разве не настоящая жизнь? Ты так боишься боли?!

– У нас тобой, в отличие от других, самая-пресамая настоящая жизнь! Насчет боли… Если ты хочешь убедиться в моей стойкости, то давай сверли без обезболивающего. Я вытерплю. Только потом я сделаю тебе также больно! Я боюсь только этого. Потому что не хочу никому делать больно, но вынуждают.

– Что за бред ты говоришь. В данный момент я врач, ты – пациент. Когда следует, тогда и поставлю укол, – сказал Игорь Михайлович, нахмурившись. Лариса улыбнулась. Закрыв глаза, предоставила себе в его ведение.

Укол все равно пришлось поставить. Кариес дошел до основания зуба и начал перерастать в пульпит: воспаление канальцев. Проигнорируй эту боль, заглуши её обезболивающими таблетками – будет классическое воспаление десны. С опухолью и повышением температуры, с последующим удалением зуба.

В течение семидесяти минут Игорь Михайлович квалифицировано пролечил два зуба: один со средним кариесом, второй, как крути, – пульпит. На втором зубе заложил в канальцы лекарство, установил временную пломбу. Напоследок произвёл чистку передних зубов: мягкими фрезами убрал наметившийся зубной камень, ниточки внешних червоточин с эмали. Отшлифовал, а где-то откалибровал промежутки между зубами.

Тронул Ларису за плечо. Она захлопала намокшим ресницами. Сам довольный проделанной работой, и тем, что не растерял навыков, Игорь Михайлович сказал:

– На сегодня всё. Чтобы продолжить лечение, тебе следует сделать панорамный снимок зубов. Есть старые пломбы очень сомнительного качества.

Лариса поблагодарила одеревеневшими губами:

– Абсолютно не было боли! А то я уже придумала как тебя хотя бы ущипнуть, если будет больно.

– Чего ради мне делать больно? И вообще, каким это образом тебя вынуждают делать больно?

– Когда тебе делают больно, надо обязательно дать сдачи. Иначе твой боевой дух сникнет.

– Не во всех же случаях.

– Во всех!

– Странные у тебя понятия. Не перестаю удивляться.

– Проверено жизнью.

– А ты слышала такое выражение «когда тебя ударят по одной щеке, подставь другую»?

– Слышала! Но это понимается по-другому!

– Ну и ну! – Покачал головой Игорь Михайлович. – Ты меня учишь! У нас разница в возрасте – семнадцать лет. Неужели, в эти семнадцать лет я не приобрел больше знаний, опыта?

– Как посмотреть, и с чем сравнить. У меня больше опыта настоящей жизни. Ведь я никогда не делала ничего, что не нравится. А значит, развивала в себе настоящее!.

– Так ведь и я тоже!

– А знаешь, чего мне сейчас сильно-пресильно хочется?

– Чтобы никогда не болели зубы.

– Нет!.. Тебя! – Она вскочила, и, словно гипнотизирую волшебными очами, стала медленно, пуговица за пуговицей, расстегивать ему халат, рубашку, ремень…

– Закрой дверь на замок, – попросила она с затуманенным взглядом. – Ты же знаешь, мне в таких ситуациях совсем немного надо, совсем чуть-чуть. Драгоценную капельку тебя…

В течение трех дней продолжалось стоматологическое лечение Ларисы. Те зубы, которые обычно рекомендуют удалить, Игорь Михайлович мастерски реставрировал. Каждый раз сеанс заканчивался бурным телесным слиянием прямо в стоматологическом кресле, либо используя это кресло, либо у окна, в кладовке… Что переплавляла Лариса? остатки страха и боли? Какого качества хотела достичь. В конце концов, распаренный и приятно утомленный Игорь Михайлович с легким оттенком сожаления заметил:

– В этом здании мы, похоже, пометили с тобой все углы и закоулки. Осквернили, так сказать, добропорядочные устои. Поколебали как остатки советских моральных устоев, так и буржуазных.

– Не осквернили! Зачем ты так? Напротив, как освежили живой водой!

– Всегда считалось, что этим занимаются в супружеской постели, прежде получив полномочия в виде свидетельства о браке.

– Насмешил! Та знаешь, почему сейчас так много гражданских браков? Потому что настоящие браки заключаются на небесах или как это сказать приземленнее… ну ты-то понял. А в конторах по заключению брака не дают никакой гарантии, что в заключенном браке не будет брака! Ха-ха-ха!

– Ты наверняка сможешь дополнить список, где можно этим заниматься помимо супружеской постели.

– Запросто. Для себя я бы дополнила этот список: сквер, подъезд, гараж, больница, теплоход, поезд, самолет, автомобиль, естественно… в ординаторской… – Оборвала фразу на полуслове, почувствовав, что ляпнула лишнее. Насторожившись, краешком глаз глянула на Игоря Михайловича, у которого взметнулись от удивления брови.

– В ординаторской?! Здесь у нас в ординаторской? Интересно с кем же?

– С Патроном, – чуть слышно ответила она.

– Как?! Здесь у меня в клинике. В ординаторской! И с Патроном! – Игорь Михайлович отпрянул.

– Да, – подтвердила Лариса, – И в рабочее время… Чего ты удивляешься? Мы-то с тобой чем занимаемся?.. С Патроном было всего один раз. Было три года назад, как только я пришла сюда работать. Он и привел меня сюда Я даже не помню, как это было, помню только – что мне было хорошо.

– Кошмар!.. Ты – и Патрон! Это же сладострастное насекомое. Подобные ему объели всех, отрастив брюхо. У него пузо больше, чем ты сама.

– Ну и что! Важно, чтобы у него другое шевелилось. Тогда для своего возраста он был молодец, сейчас – не знаю.

– Но почему Патрон? Почему кого-нибудь достойнее не могла выбрать? Для меня, что завхоз, что Патрон – равнозначны. Важные, надутые от собственной значимости прохиндеи, лентяи, пьяницы, обжоры, развратники.

– Наверно, это мне решать? – сказала она уже с вызовом; сверкнув глазами, гордо выпрямила спину. – Когда-то мы жили в одном дворе. В молодости он был красивым мужчиной. Мне он нравился, и я немного любила его, а это значит, что когда-нибудь (она улыбнулась) я буду с ним. Пойми, это моя жизнь (моя!), и я живу, так как хочу… Потом ты не знаешь, что на самом деле связывает меня с Патроном и даже с завхозом. Не подумай опять, что и с ним занималась сексом. В нем, в завхозе, даже под микроскопом не разглядишь мужчину – никогда с подобными не связывалась. Но я не хочу оправдываться.

– Какая же еще тайная история связывает тебя, завхоза и Патрона, помимо того, что когда-то жили в одном дворе?

– Это история связывает не только меня, но и маму, отца и даже связана вообще с фактом моего рождения.

– Расскажи.

– Как-нибудь в следующий раз. Просто так я не могу рассказывать. Ведь ты же не раскрываешь свое сердце всем подряд. Можно спросить, сколько будет дважды два, как проехать туда-то, но не о том, какой бесценных капитал хранится в моём нежном сердечке.

– Значит, я – кто попало. Какой я у тебя по счету?

– Сто первый.

– Ты меня убиваешь такими словами. И в первую очередь убиваешь влюбленного в тебя мужчину.

Брови Ларисы несколько поднялись и легкая улыбка, как благодарный поцелуй, пробежала по капризным губам.

– Думай, как хочешь. Иногда сто – это просто очень много, чему нет счета, и где счет вообще и не нужен! Это просто целая жизнь, от которой уходишь, когда наконец встречаешь своего сто первого. Понимаешь ли ты это?

Они помолчали. Раздражение, неприязнь оставляла Игоря Михайловича. Всё это таяло, как улетучивается пар над кипятком. Пристально глядя не него, Лариса сказала:

– Как я могу выложить свою одну из самых сокровенных историй? Это точно также как раздеться по требованию первого встречного. И тот, кто близок, также должен понимать, что всё придет своим чередом, всему свое время.

– Все-таки не могу представить без сожаления, как тебя лапал Патрон.

– Ты опять ширишься от своих домыслов и преувеличений. Хочешь поссориться? Скажи, я тебе надоела? Теперь мне грубишь ты, досаждаешь ревностью. Поссориться?

– Совсем нет. Я до сих пор не могу прийти в себя, что тобою пользовались такие мерзкие, как Патрон. Ты же не будешь есть суп из грязной тарелки?

– Ах, вон ты о чем! Пользовался не он – я пользовалась им. Просто мне тогда это было нужно!.. Меня никто не сможет принудить лечь под кого бы то ни было, ни за деньги, ни за угрозы. Кто дотронется до меня с такой целью – получит по глазам и рукам тем, что будет у меня под рукой. А насчет грязной посуды – запомни: я никогда ничем не болела в плане триперно-сифилистическом. Ты когда жмешь руку в рукопожатии завхозу и Патрону цепляешь на кожу не меньше гадости, чем та девчонка, которую он купит для секса.

– Я стараюсь избегать от рукопожатий с такими субъектами. Достаточно словесного приветствия. После рукопожатий с подобными типами, иду сразу мыть руки.

После небольшой паузы Игорь Михайлович заговорил спокойно и взвешенно: – Вот что я подумал. У меня, также как у тебя свое понимание жизни. Я очень высоко ценю твое доверие, твою искренность, несмотря на подобные признания, которые как нож в сердце моё. Я никогда тебя не оставлю, и вместе с тем не хочу быть твоим каким-нибудь сто первым или сто вторым. Твоя необычная версия понимания «сто первый» может говорить, что ты либо фантазируешь насчет количества побывавших в тебе мужчин, либо действительно сбилась со счету – не в том суть. Я не хочу постепенно преображаться по подобию завхоза и Патрона. Я так ценю тебя и наши с тобой отношения, что не хочу быть ни на кого похожим из твоих прежних, быть всего лишь очередным твоим любовником. Чтобы закрепить себя в тебе, у меня пришла шальная мысль: переместить баланс с доброй сотни мужчин на сотню с троекратным перекрытием с одним; то есть предлагаю получить искомое из одного источника, сделать с тобой сто раз с гаком сделать, что с другими было у тебя по одному-два раза, наскоком, торопясь, скрываясь, прячась… Ты понимаешь, о чём говорю, и что предлагаю?

– Я не против. – Лариса улыбнулась. Между тем, легкая грустинка промелькнула в её глазах.

– Одну треть мы, пожалуй, сделали. По простенькому арифметическому расчету ровно до Нового года можно наверстать. Получается, что целый год ты будешь только со мной. Я буду о тебе заботиться, любить искренне, нежно и ответственно, я бы сказал. Это год останется в памяти навсегда и, возможно, станет переломным. Нас свел День святого Валентина, и в следующий Валентинов день мы решим, что делать дальше.

– Что ж, я согласна. Ты необычный мужчина, с тобой мне хорошо, и даже больше чем хорошо. Может быть, что-то откроется нам новое. Я даже чуть опасаюсь, потому что ни с кем так долго не было. Если не считать Юру. Мне будет невыносимо больно, если какая-нибудь беда войдет в твою жизнь. Поэтому и я буду тебя оберегать.

– Каким же образом? Наймешься по совместительству в охранное агентство?

– Не обязательно. Можно отслеживать и контролировать ситуацию в психологическом плане.

– Ого, выказываешь ещё одно свое Я. Помнится, говорила, что окончила всего лишь профессионально-техническое училище.

– Учиться можно по-разному, сколько тебе говорить! Сам ты, что знаешь о практической психологии? Какое-нибудь определение из учебника сейчас будешь вспоминать. А психология это о том, как задействовать скрытые возможности.

– Неужели, сама до этого додумалась?

– Сама не сама… У меня есть близкий человек, который этим увлечен. Вот и я потихонечку учусь у него… Что ты так смотришь. Пока не могу ничего рассказать про него

– Действительно, не надо рассказывать о своих прежних.

– Он не прежний. Он всегдашний. Он мой названный отец.

– Может быть, расскажешь и про него?

– Нет. Не обижайся, я и так много рассказала о себе. Придет время, расскажу больше. По крайней мере полгода у нас ещё есть. Кстати, у меня есть просьба. Разреши мне помогать тебе, когда работаешь хирургом. Что-то вроде санитара. Медкнижка у меня в порядке. Медосмотры проходим в те же сроки, что и медсестры.

– Да я и сам справляюсь.

– Может быть, я пойду в медучилище. Разве я навек обручилась с половой тряпкой? Ты меня через полгода оставишь. Представляешь, как будет обидно: вновь остаться всего лишь поломойкой со сломанной судьбой. Я хочу найти квалифицированную работу. Пусть не столь денежную.

– Хорошо. Ты только сама ничего не преувеличивай, ладно?

Лариса кивнула, обняла, чмокнула в губы. Также стремительно кошачьей поступью покинула кабинет.

«Наконец найдено четкое объяснение нашим отношениям, – размышлял Игорь Михайлович, оставшись один. – Я постараюсь помочь этой сложной девушке понять, что иметь одного единственного человека, который без остатка предан и верен – залог любви. Наверное, неслучайно я внес ощущение временности в наши отношения. Эта часть жизни, её и моей, будет нашим тайным сокровищем. Нашей тайной школой. Мы вместим в этот краткий отрезок жизни самое драгоценное и сущее, что может быть между мужчиной и женщиной, двух разностей одного целого… Зачем Ларисе десятки похотливых мужских рук и членов? Они растаскивают её гордое великолепное Я на десятки частиц, оставляя взамен скорее либо маленький шрамик, либо невнятное отупение, опрощение желаний до примитивного перетыка, набора движений ловить кайф… Не будь длительного перерыва – она лишится великого счастья чувствовать волшебные мгновения, когда самая невозможная мечта становится действительностью… Лариса уже преобразилась внешне: она лучится теплым светом женщины, которую искренне любят, лелеют, оберегают, заворожено внимают рождению тайной услады, обволакивающей густым и терпким ароматом близости, из раза в раз изощренней и совершенней… Целую весну как в сладком фантастическом сне мы живем и дышим друг другом. Точно наши сердца отверзлись (спала пелена) и пьянили, дурманили открытостью и незащищенностью, словно в наших раскрытых ладонях лежит сокровище, куда с природным тактом и деликатностью мы водим друг друга, чтобы оставаться единым телом надолго, быть может, и навсегда».