Читать книгу "Соль. Судьба первородной"

Глава 8

Мне снился сон. Впервые за последние десятилетия мне снился сон… не кошмар. Как я поняла, что это сон? В нем были краски, не серые подтеки вокруг. Впервые мои руки не зябли от пронизывающего холода. Я больше не падала с утеса Победителей, чтобы убедить их, что умерла. Не лежала на каменном плато ту бесконечную ночь, желая заорать во все горло, но не в силах преодолеть паралич. Тогда мне повезло, что они даже не удосужились спуститься, чтобы забрать тело. Повезло, что в тот лютый ночной мороз ни одна тварь не вышла в поисках падали. Больше не было видений бесконечного зноя, когда я тупо брела в самое сердце Элио, чтобы разыскать место, куда они сбросили тела тех, кого смогли найти и кому так решили воздать по заслугам. Ровно сорок пять тел. Я считала и считала в надежде найти самое главное из них, но, как бы я ни старалась увидеть среди лиц самое знакомое, родное, любимое, единственное… его не было. Сорок пять, не сорок шесть. Пустые, мутные, мертвые глаза друзей… Нет, не друзей, то была моя семья. Самая дорогая, единственная, любимая семья. Те, кто все знал обо мне, кому я бесконечно доверяла, кто был мне братом и сестрой в самом глубинном, истинном смысле этого слова. Они таращились на меня пустыми мутными взглядами, словно мусор сваленные в одну кучу. Мои родные…

Я ли кричала в тот день или же то всего лишь плод моего воображения, но этот пронзающий душу крик до сих пор стоит у меня в ушах. Мне часто снятся мои ладони, изодранные в кровь, и то, как я почему-то руками разгребаю песок, чтобы создать последнее пристанище для тех, кто не удержался от самого края. Иногда, во сне, я думаю, почему бы не взять лопату или что-то еще? Но не могу найти ничего подходящего. Это выматывает. Бывают ночи, когда я весь свой сон ищу ее и не могу проснуться. Это тяжело. Но тяжелее, когда я вижу все до самого конца… Вижу их такими красивыми, странными, почему-то улыбающимися, и мне приходится закапывать их. И в этот момент они превращаются в крошечные фигурки, будто куколки, которые я легко погребаю ладонью под слоем песка.

Но сегодня мне впервые снился сон. Мне снилась Эйлирия. Времена, когда счастье казалось мне чем-то постоянным, незыблемым; его сладкий вкус спелого персика, солнца и моря я чувствовала на языке, как и вкус поцелуя того, кого выбрала раз и навсегда. Он держал меня за руку и вел сквозь волшебный сад, туда, где журчали серебристые магические фонтаны. Ощущая родное тепло его руки, сжимавшей мою, я растворялась в этом летнем дне. Он шел впереди, и все, что я могла видеть, – это его широкая спина и медно-рыжие кудри волос. Но я любовалась. Любовалась тем, как солнечные лучи, проникая сквозь ветви деревьев, играют с ними, и поражалась тому, насколько же это красиво.

– Ты помнишь? – спросил он, так и не обернувшись ко мне лицом.

– Конечно, – попыталась сказать я, но голос отчего-то не слушался.

– Ты помнишь?

– Да, – и опять ничего.

– Ты помнишь? – вновь спросил он.

И я проснулась уже от собственного крика. Я кричала «да», а сердце мое билось в груди как сумасшедшее, заставляя ртом хватать воздух.

– Я помню, – прошептала я, хватаясь за голову, и, не сдержавшись, разрыдалась. – Но я не хочу помнить, это слишком… Слишком, слышишь?!

Если к кошмарам я уже привыкла (ну как привыкла, я умела с ними бороться, нужно было встать, обязательно принять душ, а потом заняться либо физическими тренировками, либо начать шить), то к таким снам оказалась явно не готова. Еще даже солнце не взошло, а меня трясло так, словно на улице стояла не знойная южная ночь, а лютый мороз. Не могла заставить себя встать. Не хотелось шевелиться, словно лишнее движение – лишняя боль. Но все, что кажется нам невозможным, на деле – всего лишь иллюзия разума, которому так проще. Вот и мне было проще лежать, жалеть себя и просто замереть. Если бы я только могла себе подобное позволить дольше часа в день, то, пожалуй, отправилась бы за своими собратьями. Но каждый день я почему-то встаю, нахожу повод для того, чтобы есть, ходить, дышать, радоваться жизни, и все еще нахожу ее интересной, хотя порой и предсказуемой… Приняв душ, я накинула легкий халат мужского кроя (хотя какая разница) и спустилась вниз. Привычно достала свой набор для шитья, свиную ногу и песочные часы. Теперь до самого утра я буду делать безвременно почившей свинье надрезы и зашивать их семью эйлирскими техниками наложения швов. На скорость! Не сказать, чтобы очень интересно, но время скоротать – весьма. Даже азартно порой.

Я так увлеклась своим занятием, что практически вошла в некое подобие транса, даже толком не думая над тем, как порхают мои пальцы над свиной ногой, когда юный ассистент спустился в гостиную.

– Пресветлая Лурес, вы зачем свинью испоганили!

– Все равно кожу среза́ть…

– Я хотел с кожей запечь?!

– Ты? – обернувшись, пристально посмотрела на него.

– Я, – важно кивнул мальчик. – Не пойду сегодня с вами.

– Это еще почему? – прищурилась я.

– Больше ректор не поведется на тот же фокус, а поспать я и дома могу. Но лучше приберусь, постираю и присмотрю, чтобы новая кухарка куда не надо нос не совала.

– Резонно, – согласилась я. – Тем более после занятий мне нужно наведаться еще и в местную больницу.

– Зачем? – поинтересовался Кит, занимаясь приготовлением нехитрого завтрака.

– Потому что Рэйнхард, мать его, Ариен решил измотать меня трудовыми буднями. Наверное, думает, что я совсем умом тронулась и буду лечить все хвори имперцев одним лишь взглядом. Или желает пробудить во мне интерес к профессии? Или желание лечить больше? А может, просто хочет, чтобы я была при деле? Это он, конечно, зря, но раз хозяин желает видеть меня в больнице, то, конечно, я не откажу, – ехидно поделилась я с Китом.

– Ну, понятно…

– Чего тебе понятно? – пробурчала я, садясь за широкий кухонный стол в ожидании, когда мелкий помощник шлепнет на мою тарелку пригоревшее яйцо и зачем-то поджаренный огурец, порезанный колечками.

– Что ничего у него не выйдет, разумеется.

– Вот не надо, я человек профессиональный и работу с удовольствием не мешаю, так что никто не умрет, но скучать не буду, – сноровисто отрезала я кусочек огурца, задумчиво на него посмотрела и поразилась, что в мои-то годы могу попробовать что-то новенькое. С интересом положила его в рот и решила, что эксперимент – это интересно, но иногда стоит придерживаться традиций. – Ты мне больше не жарь это, ладно?

– Почему? – удивился пацан. – Вкусно должно быть. Мне мама всегда кабачки жарила.

– Ну не то чтобы не вкусно, просто это не совсем кабачок, – сочувственно вздохнула я, сопереживая больше нашим желудкам, если этот повар будет баловать нас завтраками и впредь.

– Да? – с подозрением уставился он на самолично приготовленное блюдо. – А похожи…

– Точно тебе говорю, это не они, – едва сдерживая смех, серьезно ответила я.

– Надо же, – как-то тихо изумился он, а потом, видимо решив, что голод нужно побеждать, смахнул остатки к себе в тарелку.

Этим утром я была на редкость сострадательна и, пожалуй, добра как никогда. Не запозорила Кита за жареные огурцы, пожалела Ферту и оставила ее дома в стойле, опоздала к началу занятия на целых десять минут! Ну, это я сделала не по доброте душевной, а просто пыталась отыскать на центральной улице место, где продавали бы хоть что-нибудь, что можно просто съесть, не заходя в таверну или более элитное заведение. Как оказалось, даже чтобы съесть пирожок, надо зайти и присесть, сделать заказ и подождать! Одним словом, как и всегда, моя доброта обернулась мне голодом и дурным настроением к моменту подхода к месту работы. До обеда еще добрых четыре часа… гнусное начало дня. День стал еще гаже, стоило отворить двери в аудиторию и увидеть внутри целых десять студентов! Я так надеялась, что они все разбегутся и начнут пугать мною детей так, что больше никто не захочет у меня учиться. Судя по их лицам, когда я вошла, они надеялись на несчастный случай с моим участием. Что ж, это определенно был «день несбывшихся надежд».

Как это ни странно, но в группе остались все оборотни-интуиты, то есть блондинка Лил, кудрявый и еще один на вид невзрачный парень с волосами странного пепельного цвета, так же наблюдался рыжий ботаник, тощая плакса, что пыталась учить меня вежливости, и еще пятеро студентов, без особых опознавательных знаков, кроме половой принадлежности.

– Класс, приветствие, – точно солдат на плацу, дала команду девушка-оборотень, и вся группа тут же встала, приветствуя меня.

В принципе, у студентов в империи была довольно-таки сладкая жизнь. Государство выделяло стипендии особенно талантливым, обеспечивало их жильем и обедами, приветствовались философские семинары и клубы по интересам. Но было в этом во всем и кое-что приятное для учителей. Так, например, дисциплина во время уроков должна была быть железной. А еще у меня была собственная хворостина, которой я могла их пороть. Мой личный инструмент воздействия на неокрепшие умы стоял в углу, погруженный в соленую воду. И как только мне бы захотелось наставить на путь истинный кого-то из них, стоило лишь взять приглянувшийся прут – и вперед. Надо ли говорить, что обычно пороли безродных или тех, за кого просили родители? Да, бывало и такое. Ну и конечно, стоило помнить, что после работы еще и до дома надо дойти. Так что прилетало в основном слабым и бедным. У всего есть другая сторона.

– Садитесь, – хмуро буркнула я, тяжело ковыляя до своего места и мрачно поглядывая на прутья в углу. Может, и впрямь отходить их по очереди – и дело с концом, тогда уж точно больше меня не побеспокоят. – Как я понял из разговора с ректором, вашу группу прикрепили ко мне для прохождения практики. То есть теперь помимо основных дисциплин, которыми занимаетесь в университете, вы будете таскаться за мной в больницу, смотреть, какие больные ко мне попадают, помогать мне с постановкой диагноза и лечением, а после мы будем подробно разбирать все случаи уже здесь, так ведь?

Недоросли мрачно покивали.

– Вчера я понял, что единственное, что вы хорошо знаете, – это третью букву с конца алфавита. Хотя, возможно, у вас массовое расстройство речи, как знать? Не важно, – отмахнулась я. – Сегодня мы поделим наше занятие на три этапа. Я все еще не понимаю реального объема ваших знаний и не уверен, чего от вас ожидать и в чем конкретно я могу на вас положиться. Вас осталось всего десять, и меня безумно радует, что шелуха постепенно отходит и, возможно, останутся только те из вас, с кем есть смысл работать. Прошу вас, – достала я из папки, что принесла в это утро в аудиторию, стопку листов, исписанных аккуратным почерком. – Староста, раздайте, начнем с небольшой контрольной, возможно, письменно вы сможете изъясняться более внятно. Списывать смысла нет, сразу говорю, у каждого из вас разные вопросы и задания. После мы разберем ваши работы, и вы покажете мне, что умеете на практике. Начали, – скомандовала я, опускаясь в глубокое кресло и устало прикрыв глаза. Глаза прикрыла не потому, что тянуло в сон, просто хотела посмотреть, как оставшиеся студенты сумеют себя раскрыть, если почувствуют, что старый дед не стоит у них над душой. Так, под мерный скрежет грифелей, я продремала почти час.

– Сдаем работы, – открыв глаза, тихо сказала я. По залу раздался несколько разочарованный гомон, но листы все сдали тут же поднявшейся со своего места старосте.

– Что же, начнем и обойдемся без имен. Главное, что я знаю, где чья работа, вас же должны интересовать допущенные ошибки и методы их исправления.

Контрольную я составляла по принципу «от простейшего к сложному», но первый же элементарный вопрос и данный на него ответ заставил меня с интересом посмотреть на прутья в углу комнаты. Может, в этом времени следует и впрямь поколачивать студентов, чтобы у них мозг лучше кислородом обогащался?

– Расскажите процедуру обработки рубленой раны, опишите ее характеристики, – зачитала я первый вопрос. – Несложный вопрос, на который я получил весьма интересный ответ: «Рубленые раны наносятся тяжелыми острыми предметами, характерно глубокое повреждение тканей, ушиб и сотрясение окружающих тканей, что осложняет их обработку и способствует развитию инфекций», – читала я ответ, данный кучерявым оборотнем, который сидел с невозмутимым видом и явно ощущал себя уверенно. – Прямо параграф из медицинского справочника, – прокомментировала я. – «Способ обработки: промыть и зашить…» У кого-нибудь есть дополнения? – мягко поинтересовалась я, поднимаясь со своего места и беря в руки свой посох. – Ну же, – попыталась приободрить я свое маленькое стадо.

– Возможно, – не слишком уверенно заговорила Плакса, – следовало подробнее описать процедуру обработки раны?

– Например? – поинтересовалась я, а девочка начала стремительно краснеть.

– Например, указать составы, которые следует использовать при очищении раны?

– Какие?

Казалось, еще больше покраснеть уже просто невозможно, но она сделалась цвета спелой свеклы и начала заикаться:

– С-с-спир-с-спиртовые, – кое-как выдавила девчонка, – такие, как настой семиголовника? – жалобно посмотрела она на меня.

– Еще есть замечания?

Молчание стало мне ответом.

– Поздравляю, – счастливо улыбнувшись, поздравила я своих студентов, – исход для вашего пациента – весьма разнообразная, но смерть! Из-за автора данного опуса он вероятнее всего умрет от заражения крови, – указала я на лист бумаги в моей руке, – или от гнойной гангрены, а может, просто лишится ноги или руки, а из-за вас, моя дорогая, даже мучиться долго не будет, отправится на тот свет от кровопотери. Ведь ни один из вас не удосужился наложить жгут, для начала помыть собственные руки, обработать рану и использовать правильный шов. Промыть и зашить – не ответ для студентов четвертого курса целительского факультета. Открываем тетради и пишем тему – чувствую, сегодня у нас их будет много…

Спустя еще три часа я поняла, что скоро мне даже голосовые связки не надо будет изменять, я натурально теряла голос. Мое первое полноценное занятие сошло с запланированного пути и мчалось прямиком к истокам, основам целительского дела. Три часа мы разбирали первые вопросы десяти контрольных и писали, писали, писали, а я все говорила и говорила. Еще больше мне хотелось кого-нибудь поколотить из сидевших передо мной горе-целителей, которые даже не знали, что помимо обработки раны надо бы и свои собственные руки как-то помыть… Хотя, думаю, они, наверное, знали об этом, но меня поражало, насколько халатно относились к подобным деталям, а потом я поняла. Поняла, что аланит или оборотень вряд ли умрет от какой-то раны или грязных рук, а люди… Это же просто люди, разве нет? Ведь в группе у меня было всего три человека, а остальные, похоже, и не собирались тратить время на хвори людские больше, чем того бы им самим хотелось. А может, их так учили?

– И прежде, чем я отпущу вас на обед, – хрипло заговорила я, – хочу вам кое-что сказать. Если я хотя бы раз во время этой практики увижу, что вы по-разному относитесь к пациентам – в зависимости от их расовой принадлежности, – обвела я группу хмурым взглядом, – я вас так отделаю, что вам уже не один целитель не поможет. Я доступно объясняю? Свободны.

Повторять дважды не пришлось. Студенты сноровисто собрали свои письменные принадлежности и в полной тишине покинули аудиторию. Хотя не могу сказать, что выглядели при этом бодрыми и счастливыми. Похоже, четырехчасовой марафон по оказанию первой медицинской помощи при различных видах ранений вымотал их достаточно, чтобы покинуть аудиторию молча.

В столовой факультета мне удалось раздобыть для себя нехитрый, но сытный обед и с удивлением осознать, что я единственный преподаватель, который пришел сюда на обед. Должно быть, скромники в белых простынях предпочитали более изысканную кухню и ели где-то еще. Но мне было абсолютно плевать, что и где есть, главное, что не тухлое и достаточно полезное. А чем проще, по моему глубокому убеждению, пища, тем даже лучше. Потому каша, бульон и кусочек отварного мяса пришлись очень кстати после экзотического «кабачка». В огромной студенческой столовой царила непринужденная атмосфера, и это заставляло меня время от времени впадать в светлую ностальгию. Времена идут, а ведь, по сути, меняются лишь декорации. И студенты всё такие же студенты, и молодость все такая же искристая и озорная. Изменилась я, а этот светлый мир студенчества будто замер, впуская в свои объятия одних и безжалостно вышвыривая в жизнь других.

– Еще заплачь, – тихо фыркнула я себе под нос. После решительно встала, отбросила все лишние мысли и направилась к месту, где должна была захватить груз в десять студентов и отправиться вместе с ними осматривать мои новые владения.

На самом деле я боялась, что придется проделать весь путь до выхода с территории учебного комплекса, чтобы потом уже выйти на улицу и вдоль по ней двинуться в обратный путь к городской больнице. Но, как оказалось, если выйти через черный ход целительского факультета, пройти по узкой тенистой аллее и выскользнуть через небольшую калитку, то окажешься прямо напротив нее. Данное открытие, разумеется, я совершила не одна, а под чутким руководствам студентов, которые и показали короткий путь. Даже спрашивать дорогу не пришлось: просто встретившись с ними в фойе на первом этаже, сказала им «Идем» – и они пошли, я же бодренько зашагала следом.

Центральный городской госпиталь Аланис выглядел впечатляюще. Как и все заведения в империи, которые олицетворяли власть и принадлежность к культуре аланитов, он был монументальным памятником искусства. Несколько корпусов соединяло центральное округлое здание с куполообразной крышей, и я сильно подозреваю, что если взглянуть на комплекс с высоты птичьего полета, то он похож на лист клевера – символ целителей Алании.

Внутрь я уже входила первой. Центральный городской госпиталь – это все же гордость столицы, потому пол, выложенный из мраморной мозаики в виде какого-то чудака в белой простыне с небесно-голубыми глазами и немного розоватыми волосами, возложившего ладони, от которых исходило сияние, на коленопреклоненного перед ним мужчину в набедренной повязке, сначала озадачил меня своим сюжетом, а потом заставил изумленно замереть, и я уже разрывалась между желанием засмеяться и разрыдаться. Я узнала и мужчину в простыне, и, как это ни странно, вспомнила сам момент, когда это происходило!

– Это Первородный Зорис, – пояснила мне и без того известный факт Лил, – в Алании его почитают за то, что он исцелял от пьянства и наркомании…

– Ага, – вслух ответила я, вспоминая, каким любителем хорошенько приложиться был сам Зорис. Однажды он и коленопреклоненный Антей так напились в месте, о котором история умалчивает, что очнулись в подворотне у городской площади в чем мать родила. Причем роскошные пепельные локоны Зориса оказались при этом выкрашены марганцовкой в ярко-розовый оттенок, кто красил – осталось загадкой, но ярко-розовые ладони Антея отвечали на нее сполна. Эти двое сперли простыню и наволочку, что какая-то кумушка забыла снять с бельевой веревки. Самым ловким оказался Зорис, потому ему досталась и простынь, и веревка, Антей же напялил наволочку. После чего двое первородных попытались пересечь площадь в предрассветных сумерках. Поскольку Зорис был мужчиной опытным в такого рода делах, то он упрямо шел вперед, Антей же завалился аккурат посреди площади, где верный друг и произвел сей знаменательный акт избавления его от похмельного синдрома. Какая легенда сопровождала эту картину, мне было неведомо.

– Я читала, что Зорис был воплощением бескорыстности, потому и предпочитал в одежде самое простое, так теперь делают и наши целители, – тем временем вещала Лил у меня над ухом. – О нем помнят наши летописи, как и мы все. Потрясающий, должно быть, был человек.

– Они все были потрясающими, – тихо ответила я.

– Наверное, – пожала плечами девушка, – жаль, что главный храм Двуликого сгорел, а с ним и бо́льшая часть наследия первородных, включая их изображения, знания, имена и жизнеописания… Интересно было бы узнать, чем они жили, какие открытия совершали, как выглядели? Иногда начинаешь думать, что их и не существовало вовсе, а эти истории – всего лишь сказки, – пожала она плечами, на удивление разговорившись со мной, в то время как остальные студенты поспешили отметиться, что прибыли для прохождения практики. Да и мне стоило наведаться к главному целителю, дабы уведомить, что я поступаю в полное его распоряжение.

– Может, и сказки, – пожала я плечами. – Как бы там ни было, но для большинства того, о чем не знают и не помнят, – не было вовсе. Буду ждать вас здесь, как только освобожусь.

– Хорошо, – кивнула она, уходя вслед за сокурсниками.

Для того чтобы познакомиться с главным целителем городского госпиталя и получить привязку к отделению, мне пришлось подняться на самый верх центрального здания и оказаться в замысловатой приемной с совершенно прозрачным потолком, сквозь который было видно голубое небо. Подождать, пока невысокого роста человеческий мужчина-секретарь доложит о моем приходе, после чего еще подождать, сидя на неудобной табуретке. Исходя из условий встречи, я окончательно поняла, что главного никто не спешил уведомлять о моем истинном статусе. Это было хорошо. Ни к чему ему знать. И, судя по всему, Рэйнхард не желал афишировать сей факт. Спустя полчаса меня наконец пригласили войти. Главным в городском госпитале оказался мужчина-аланит. Если судить по меркам людей, то выглядел он на тридцать с небольшим, но думаю, был ровесником Тириэла Аурэлла, что уже само по себе было комплиментом его уму. Высокий широкоплечий шатен, замотанный в простынь, смотрелся комично, сидя за широким столом из красного дерева. Правда, таковым он казался лишь мне. Сам мужчина выглядел весьма сурово. Темные брови грозно сошлись на переносице, ярко-голубые глаза глубоко посажены, тонкие губы поджаты так, что их контура почти не видно. Одним словом, вид такой, что сразу становилось ясно – вольнодумие и словоблудие в его присутствии наказуемо! Ой-ой, ну страшный, страшный, говори уже, надоело тут сидеть.

– Добрый день, – неожиданно высоким писклявым голосом поздоровался он, а на моем лице расцвела широченная улыбка, которая, слава Двуликому, была ото всех сокрыта повязкой.

– Добрый, сынок, – просипела я, припадая на свой посох.

– Я вам не сынок, – сердито пискнул он и, грозно зыркнув на меня, вновь перевел взгляд на бумаги, разложенные на столе. – Соль, вы прибыли к нам из Иртама и ныне принадлежите к Дому Ариен, так?

– Так написано, – кивнула я.

– Могу я узнать, вы ли тот человек, который сумел помочь Рэйнхарду с его недугом?

– Там так написано? – поинтересовалась я.

– Нет, – его высокий голос будоражил мою темную сторону, которая уже потирала ручки, чувствуя, что «запахло» новой жертвой. Не то чтобы я любила издеваться над людьми, но если дядька будет вредничать, то с удовольствием послушаю, каким фальцетом он орет на подчиненных.

– Тогда не я, милок, сам понимаешь, дело-то секретное, а мне еще с годков пять спокойно доскрипеть – и то за радость, – тяжело вздохнула я.

– Я вам не милок, – сквозь зубы пробормотал он.

– Тык пердставьси, – начала я покачивать головой, так, как порой делают это совсем уж пожилые люди с неврологическими расстройствами.

– Меня зовут Саймон Тор, – грозно «воскликнул» мужчина. – Сколько вам лет и почему вас направили ко мне в госпиталь, да еще со студентами, как руководителя практики?!

– Столько не живут, – печально изрекла я. – Чтоб я знал, за что мне все это? И так еле хожу, все болит, скрипит и чпокает, так еще на старости лет учителем послали хлеб и покровительство отрабатывать…

– Как вы собираетесь вести прием в таком состоянии?

– Кто б знал, – вздохнула я.

– Думаю, этот вопрос необходимо задать вашему хозяину, что за шутки такие?! Будьте уверены, я с ним поговорю на ваш счет, пока же могу предложить вам поработать в отделении для лежачих больных, заодно и студенты ваши посмотрят на обратную сторону медицины.

– И на том спасибо, – покивала я, тяжело вздохнув и выходя за дверь.

А уже спустя час я с удовольствием пила травяной сбор вместе с дежурными медсестрами, играя в карты, и с наслаждением наблюдала за тем, как десять моих студентов меняют постельное белье под лежачими больными, убирают судна, моют и кормят их. Студенты смотрели на меня хмуро. Бьюсь об заклад – не так себе они представляли будни практикантов.

Осторожный стук в дверь вывел его из задумчивости. Рэйнхард устало прикрыл глаза, отгоняя от себя тяжелые мысли, которые вертелись вокруг неожиданной кончины Филиции и заканчивались на рубежах империи и тревожных донесениях оттуда. Работы последнее время было столько, что по вечерам ему казалось, что у него в голове завелся некто с молотком и двумя барабанами. Да еще император желал его видеть на ближайшем приеме в честь своего дня рождения непременно с целителем, что его спас. Когда он получил данное приглашение, то оно ему не понравилось, и это мягко сказано.

– Кто? – тихо спросил он, но этого оказалось достаточно, чтобы его секретарь, сухопарый мужчина-оборотень, услышал и вошел внутрь.

– К вам господин Саймон Тор, главный целитель городского госпиталя Аланис, просит об аудиенции, – бесцветным голосом сообщил мужчина и посмотрел на Рэйна ничего не выражающим взглядом.

– Час от часу не легче, – буркнул себе под нос аланит, но небрежным взмахом руки дал понять, что разрешает гостю войти.

Саймон Тор был того склада мужчиной, которые не любят затягивать вопросы, требующие их вмешательства. Порой он испытывал почти физический дискомфорт от нерешенных проблем, и это безумно его раздражало. Именно потому стоило появиться в его расписании свободному «окну», как он тут же отправился на серьезный разговор с главой Дома Ариен. Саймон не принадлежал ни к одному из величайших Домов империи и, по местным меркам, имел весьма скромную родословную, потому в его имени не было звучной приставки Эль или Иль, зато были гордость и чувство собственного достоинства, которые позволяли ему заходить в кабинеты, подобные этому, с высоко поднятой головой.

Мыслимое ли дело – едва переставляющего ноги раба отправлять работать в его госпиталь! А если этот человек умрет у него в больнице, кто будет нести за это ответственность? Ему было это не ясно, как и то, зачем его больнице нужен этот доходяга вообще? Чему он может научить студентов?!

Центральный городской госпиталь был расположен в центре города, собственно, как и ведомство Рэйнхарда Эль Ариен. Потому времени данное путешествие заняло немного, и теперь, сидя в приемной одного из опаснейших аланитов их общества, Тор тщательно продумывал каждое слово, что собирался произнести, войдя внутрь. Но, как обычно и бывает в таких ситуациях, стоило секретарю пригласить его войти, Саймон несколько растерялся и совершенно забыл, с чего хотел начать разговор. Но, пожалуй, он не стал бы тем, кем был, если бы не умел быстро реагировать на любые жизненные ситуации.

– Добрый день, – поздоровался он и в очередной раз несколько смутился от звука собственного голоса.

– Добрый, господин Тор. Что привело вас ко мне? – Рэйнхард благосклонно начал разговор, избавляя Саймона от необходимости вести светскую беседу.

– Думаю, вы понимаете, почему я здесь?

Рэйнхард не ответил, лишь выжидающе посмотрел на незваного гостя, заставляя того нервничать.

– Конечно, я пришел не играть с вами в слова, – кивнул Тор, присаживаясь в глубокое кресло напротив рабочего стола Эль Ариен. – Всего лишь хотел уточнить, известно ли вам, в каком состоянии ваш раб?

Такого вопроса Рэйн не ожидал – и с удивлением понял, что ему не все равно. Он волнуется.

– Что с ним? – тем не менее достаточно скупо поинтересовался мужчина.

– Что с ним?! Да он не сегодня-завтра умрет!

– Что? – простой вопрос прозвучал так, что у Саймона невольно пошел мороз по коже. Взгляд Ариен стал непроницаемо черным, а весь его образ без слов призывал к осторожности.

– Я, конечно, прошу прощения за мою прямолинейность, должно быть, мне следовало осторожнее быть в выра…

– Просто скажите, что с ним, – холодно и бесцветно бросил Рэйн, и, должно быть, всего лишь на миг, Саймону показалось, что воздух в кабинете главы тайной канцелярии налился невыносимой тяжестью и будто загустел…

– Я разговаривал с ним сегодня и могу со всей ответственностью заявить, что этот человек слишком стар, чтобы вести практику в моей больнице, – на одном дыхании выпалил Саймон и почти кожей почувствовал, как резко спало повисшее в кабинете напряжение.

– Это все? – облегчение от услышанного, которое испытал Рэйн, стало для него открытием. Да, целитель спас его, он был ему благодарен, но он не думал, что вместе с тем окажется эмоционально привязан к нему.

– Этого мало? – изогнув бровь, поинтересовался Саймон. – Вы должны понимать, что это достаточно веская причина для меня как для аланита, отвечающего за вверенную мне больницу, чтобы не допускать его к пациентам. Что, если кто-то пострадает? Кто будет отвечать? – выжидательно посмотрел мужчина на собеседника.

Рэйн легко усмехнулся, и в его темных глазах появился странный озорной огонек, который едва не довел Саймона до обморока. Кто угодно мог себе позволить такую усмешку, но когда она возникает на лице главы тайной службы… это пугает.

– Я должен извиниться перед вами, господин Тор, – тем временем заговорил Рэйнхард.

– Что? – глупо моргнув, выдохнул мужчина.

– Но только в том случае, если вы согласитесь пойти до конца, чтобы узнать причину моих слов, – под недоумевающим взглядом Саймона Рэйн поднялся из глубокого кресла, подошел к одному из стеллажей с книгами и из небольшого углубления вытащил непримечательный на вид пергамент, исписанный мелким каллиграфическим почерком. Любой, кто вращался в высших кругах общества Алании, понимал, что это такое. Понял и Саймон, отчего ему стало не по себе.

– Так что, Саймон? Готовы на небольшую уступку, чтобы узнать ответ на свой вопрос? – все еще улыбаясь, спросил Рэйн, а вот Саймон подумал, что еще не скоро сможет отойти от общения с этим аланитом. Любое сказанное им слово заставляло чувствовать его себя танцующим на лезвии ножа. А еще он совершенно точно решил, что больше ни в жизнь не сунется к главе Дома Ариен!

– Вы хотите, чтобы я принес клятву крови?

– Нет, – и улыбка на губах главы тайной службы Саймону совсем не понравилась, – клятву рода. Порой собственная жизнь не так ценна и от нее могут заставить отказаться. А как насчет всей вашей семьи? Хотя одна лишь мысль, намерение рассказать то, что вы услышите здесь и сейчас, – убьет всех, в ком течет ваша кровь, включая вас, конечно. Эта клятва, которую не обойти и не обхитрить. Говорю вам все это так, как есть, а выбор оставляю за вами…