Читать книгу "Похождения бизнесвумен. Книга 2. Лихие 90-е"

СТРЕЛКА

Весь следующий день ждала звонка. Не выходила из дома, Лёньку в школу не пустила. Сидели и мастерили из картона модели самолётов. К ночи мне уже стало всё равно. Позвонить, что ли, Сашке, согласиться на встречу? Но удержалась, а рано утром раздался звонок. Спокойный, уверенный голос, доброжелательный, но без эмоций. Сказал, чтоб пришла к шести вечера. Назвал адрес. Рядом ТЮЗ, отметила я про себя, когда-то ходила в театр каждую неделю…

Меня ждали трое. Все, как на подбор, молодые, высокие, с короткой стрижкой, будто братья. Старший начал расспрашивать, сразу предупредил: говорить только правду, иначе помогать не будут. Временами они переглядывались между собой, а когда про Колю тамбовского зашла речь, старший спросил: «У него на правой руке нет указательного пальца?». Я сказала, что ни Коли, ни тем более его пальцев не видела, общалась с голосами.

Всё выслушал, велел ненадолго выйти. Когда позвал обратно, стал инструктировать: «С нами договорилась два месяца назад. Платишь по пятьсот баксов. Деньги берёшь из своих сбережений. Возможно, скоро придётся на встречу сходить. Мы будем с тобой. О сегодняшнем разговоре никому не говори, даже мужу. Если что-то экстренное, вот номер телефона. Это дежурный, скажешь, что Паша нужен, я тебе перезвоню. Всё поняла? Ну, тогда пока».

Изматывающее томление ожидания. Чего? Команды, считай, что нет, единственный технарь подался к Сашке, на меня при встрече смотрит дерзко, с вызовом. Я договорилась с крупной типографией недалеко от дома, они дают помещение под технику, заинтересованы в новом оборудовании. Но в Питере ни одного специалиста, кто бы во всём этом понимал. Юра не поехал на очередные гастроли, он схемотехник, попробует разобраться в аппаратуре.

Делаю последнюю попытку договориться с Сашкой: у него есть Андрюха «со товарищи», можно на условиях фифти-фифти держать производство. Сашка, похоже, не против, берёт тайм-аут до вечера, с Андреем будет совещаться. Вечером звонит мрачный: не соглашаются технари, упёрлись.

Видимо, доли меж собой поделить не могут.

Наконец приходит техника. В той части, что шла из Штатов по Сашкиным каналам, отсутствует программное обеспечение. По сути, самый современный, самый компактный и самый дорогой предмет – цветной сканер – мёртв. Звонит Тон, предлагает встретиться и договориться. Идём вдвоём с Юрой, теперь мы партнёры, всё решаем сообща.

Вот знакомая дверь школы, встречает Ирка, в лицо не смотрит. В кабинете Сашка, Андрей и Тон Гуссенс. Все трое как-то подозрительно приветливы. Гуссенс то говорит по-английски, то переходит на плохой русский. Говорит: «Ищи Чечня, Грозный» и смеётся. Андрей более конкретен. Они, мол, старались, нашли оборудование по мизерной цене, теперь интересы не совпадают, хотели бы получить за работу. А пока не получат, программное обеспечение будет у них.

«Сколько же вы хотите за работу?» – спрашиваю я. Андрей достаёт какие-то расчёты, видно, что не один день на них потрачен, так сказать, обоснование готовили. Мне трудно уследить за ходом мыслей, я жду итоговую цифру. «Я не ослышалась, ты сказал пятьдесят тысяч?» – это треть стоимости контракта, в котором, кроме семи единиц техники, ещё расходные материалы, микроавтобус, что-то для офиса. Это шантаж. Это война. Мы молча встаём и идём к двери, слыша вдогонку Сашкино: «А какие ваши условия? Можно немного сбавить». «Будем звонить ребятам, – говорю я Юре на улице, – другого выхода нет».

Пара дней проходит как в тумане: крыши договариваются о времени и месте встречи. Это среда, бар гостиницы «Астория», 18 часов. Последний инструктаж получаю по телефону: «Придёшь одна, не опаздывай. Если не приходишь, автоматом твоя вина, придётся платить».

В 17.30 хлопаю рюмку коньяка, беру деньги на такси и выхожу, чмокнув Юру в щёку. Он волнуется, но со мной ему нельзя.

Никогда не была в «Астории». Но захожу смело, ещё больше успокаиваюсь, увидев своих «братцев-спецназовцев». Они делают мне знак присесть рядом. Павел тихонько говорит: «Саша твой сказался больным, язва вроде у него. За ним поехали, сейчас привезут».

Ах, Саша, Саша, не сказался ты больным, как все думают, у тебя ведь действительно язва, и операция была, и диету соблюдаешь. Хотя какая теперь диета – ты за какой-то месяц превратился из талантливого и обаятельного художника в подбандитка и шантажиста. А это ведь даром не проходит. Вот двое твоих «шкафов» дежурят у входа. Лица грубые, лбы низкие, глаза медвежьи. Кто из них Коля? Машинально смотрю на пальцы, вдруг указательного у кого-то не хватает.

По тому, как общаются, чувствуется, что крыши друг с другом знакомы. «Брать случалось, но потом приходилось отпускать, – поясняет Паша. – На каждом – не одно мокрое дело. Да ты не бойся, в „Астории“ только базарят, стрелки забивают. Серьёзных разборок здесь не бывает, всё же интурист кругом, начальство не допустит».

Наконец появляется Саша. Вязаная шапка до бровей натянута, но и так видно, что бледен до зелени. За его спиной два амбала, почти конвоируют. Да, хороша у тебя крыша… Меня увидал, кивнул, силится улыбнуться. За длинный стол садимся друг против друга. Наши охранники – по бокам. Никто не курит, перед каждым стакан минералки. Сашке велят говорить первому. Он на удивление спокоен, уже собрался, голос не дрожит, смотрит на меня смело. Говорит, что я нечестно поступила, ребят использовала и обманула, всё себе забрала, за работу платить не хочу. Они вынуждены до выяснения удерживать рабочие программы.

– Что скажешь? – обращается ко мне один из тамбовских. По всему, он тут главный: речь внятная, в глазах признаки интеллекта.

– И пусть расскажет, как это у неё вдруг крыша появилась, когда мы первыми договаривались, – «узнаю брата Колю», рожа такая же противная, как и хриплый голос. Так и есть, указательного пальца не хватает!

Рассказываю, как учили. Сашка внимательно смотрит мне в глаза и качает головой: вру, мол.

– Так почему платить не хочешь, из дела выпихнула? – с нажимом спрашивает главный.

– Ничего подобного, я предложила Саше фифти-фифти, он отказался, – говорю кратко и спокойно.

– Как это отказался? – это уже Сашке вопрос. – Она действительно тебе половину в деле предлагала?

Сашка опускает голову, потом резко подымает глаза, которые встречаются с моими. «Сейчас скажу, что ты мне ничего не предлагала», – читаю его мысли. «Не скажешь, слишком многие из твоей команды про это знают, кто-то да расколется». – «Тогда мне конец, ты понимаешь это?» – «Мне жаль, но другого выхода нет. Тем более что это правда». – «А про крышу ведь соврала, признайся». – «Это другое, это самооборона, но всё равно прости».

Весь мысленный диалог длится не более пяти секунд. Наконец Сашка нехотя и тихо произносит:

– Да, предлагала.

– Так ты что, отказался? Почему?

– Его технари отказались, а без них он мне не нужен, – объясняю я за Сашку, он медленно кивает.

Обстановка мгновенно меняется. Мои заступники, до сих пор молчавшие, резко встают из-за стола, за ними поднимаются и тамбовские. Они не смотрят на Сашку, как будто сами по себе пришли, а вовсе не клиента спасать. Паша мне спокойно говорит:

– Ну, всё, порядок, можешь идти, – и с улыбкой добавляет: – Поздравляю с боевым крещением.

Сашке велят ждать, решается его судьба. Мы с ним подходим к окну, смотрим на заснеженный Исаакий. Голубин нервно улыбается.

– У тебя правда с желудком плохо? – спрашиваю я.

Он кивает, глаза голубые, светлые, взгляд не отводит.

– Скорая была, хотели в больницу, а тут мои явились, – Саня усмехается, ситуация гротесковая. Он смотрит на «своих», потом на «моих» и резюмирует: – А твои ребята ничего, я бы от таких не отказался.

Поздно, Сашенька, придётся тебе на «своих» ещё пять лет пахать, отрабатывая и ложный вызов, и отказ от выгодного сотрудничества, и пресловутый «Невский Палас». Мы с тобой ещё встретимся, и руки друг другу пожмём, ты будешь рассказывать, что надоел тебе этот дизайн, что ты теперь администратором в Белосельских-Белозерских и всё путём. Но это будет лет через десять, а пока мы выходим из «Астории» в окружении кто братвы, кто спецназа.

Всё, разборки закончились.

Орлов своих я больше не встречала. Дитрих дал нам под офис полквартиры на Садовой, денег за неё не брал, про двенадцать тысяч не вспоминал. Купленное оборудование разместили в типографии возле моего дома, программное обеспечение нам вернули, и техника заработала.

На границе

1994—1995 годы

Письмо Валеры Дашкевича

20.02.94. NY

Мариночка, привет!

Пишу сумбурно, потому что надо успеть передать Головнёвым (это наши тобольские соседи) все письма. Времени совсем ни-ни. Прости за откровенность – пашу как папа Карло. С 16.00 до 4.00 работаю в ресторане «Русь» на Манхеттене, деньги не ахти какие, но… Это – работа. А работа здесь – всё. Лёлька привычно болеет, но сейчас начала лечиться пантами и прочей натуральной фигнёй. Сам я недавно стал жертвой (преувеличиваю) аварии – в меня врезался один идиот. Теперь спина часто болит – вылетел межпозвоночный диск, но хожу в спецпоясе на работу, лечусь массажами и т. п. Надавали кучу таблеток плюс обследовали всего с ног до головы бесплатно. Скоро должен получить деньги от страховой компании идиота за повреждение машины. А попозже – за моё драгоценное здоровье. Надеюсь купить новую (в смысле – другую) машину и поправить наши дела. Нужно покупать компьютер и заниматься своим делом – журналом. Иначе так и пройдёт жизнь – в работе да сне…

К счастью, я не разучился писать вирши и нахожу для них двадцать пятый час в сутках. Но, несмотря на то, что я могу печатать их на машинке Иосифа Бродского (!), это нисколько не продвинуло меня (и Лёлю) в наших планах к заветной цели – быть… – увы!

С языком у меня сейчас получше, практически не чувствую себя иностранцем, не готовлю в уме предложения заранее. Это благодаря тому, что всё время работаю с американцами.

Намедни принимал делегацию тюменских банкиров на банкете в ресторане. Боже, какие рожи! Почему, говорят, ты уехал? А я говорю, мол, потому, что вы остались. Они смеются, даже не поняли…

Короче – жизнь бьёт ключом. Но мысли о возможном возвращении не посещают. Честно.

Ваш Дашкевич

ПОД АРЕСТОМ

Когда говорят о Финляндии, вспоминается картинка из детства. Мы идём на бывший финский хутор за земляникой. Самой настоящей земляникой: крупной, ароматной, белой с фиолетовым кончиком. Её заросли сплошь покрывают затянутые землёй старые фундаменты – единственное, что осталось от хуторских построек. Двадцать лет прошло, как опустели места, а землянике хоть бы что – растёт себе без всякого ухода. Если не прозевать и быть первыми, удаётся собрать полное ведро. Пока старшие с усердием, не поднимая головы, заняты сбором, я, согнувшись в три погибели, ныряю в дверной проём подвала и некоторое время стою, прислушиваясь и привыкая к темноте. Только в одном месте фундаментной кладки сохранился настил пола-потолка из толстенных дубовых досок, и подвал не осел, не осыпался, оставаясь фрагментом из прошлой жизни покинувших хутор людей. Через маленькие оконца с полукруглым верхом и кое-где уцелевшими рамами летний день разложил свои световые аппликации на тёсаные каменные плиты пола. В углу темнеют рассохшейся массой деревянные сундуки с замками, но я туда не хожу: в сундуках пусто – это давно проверено, а вот мыши могут выскочить из-под ног и напугать. Ну их!

Один раз мы пришли, а у развалин бродят люди, говорят не по-русски, руками размахивают, как будто показывают, где что раньше было. Не иначе – бывшие хозяева, финны. И неприятно, мутно так стало на душе, словно мы в чужой сад забраться хотели, а нас застукали. Мимо них прошли, стараясь не встречаться взглядами, будто нам и дела нет до их хутора, до сладкой нездешней ягоды, до уцелевшего подвала. В лес уверенно направились, словно туда и шли. Потом чуть не заблудились, пытаясь обойти хутор, чтобы с хозяевами не столкнуться…

Всё своё летнее детство я провела в завоёванной, исчезающей Финляндии. О ней напоминали и названия поселений – Каннельярви, Яппеля, и кое-где уцелевшие каменные и бревенчатые постройки. Правда, Териоки стал Зеленогорском, Райвола – Рощино, а Ольгино, самое близкое к Питеру, когда-то называлось ласковым именем Оллила. Всё, что сохранилось, что не разрушено войной, стоит крепко, основательно. Повзрослев, часто думала об этом. О том, что построить, сделать что-то стоящее нелегко, время и способности на это требуются. А вот уничтожить и даже стереть саму память о созданных когда-то на века жилищах, фермах, хуторах – дело простое, под силу каждому, даже самому тупому. И только заросли земляники каждый год напоминают: здесь жили люди…

Теперь бывшие распри забыты, линия Маннергейма – созданные людьми или природой защитные укрепления – стала объектом туристического любопытства. В Финляндию ездим запросто: походить по магазинам, посидеть в кафе и – по делам. «Финики» никому не уступят прорубленное Петром окно в Европу. Почему-то через чухонцев удобнее даже японские машины и бразильский кофе покупать.

Мы же осваиваем финские типографии. На отечественных – чуть ли не довоенного образца – нам с нашим новым допечатным оборудованием делать нечего. Наш уровень – европейское качество по стандарту ISO 12 647. Если по-простому – соответствие мировым нормам. Финны не сразу этому поверили, а когда убедились – прониклись уважением. Деловые поездки стали всё более напоминать «хождение в гости»: нас бесплатно селили в гостинице, возили в аквапарки, кормили и развлекали. Одно напрягало – необходимость то и дело стоять в очередях за визой. Но тут забрезжили мультивизы – на несколько поездок сразу. Их давали со скрипом, но давали.

Володя Трапезников, представитель финской фирмы KTA и наш поставщик расходников, предложил по-быстрому сделать такую визу. Вскоре документы готовы, и Трапезников лично вручает мне паспорт с мультивизой, которая даёт возможность получить одним махом шесть поездок и свозить Лёнчика к «финикам». Лёнькино фото вклеено в паспорт, ему пока своего не дают, маленький ещё. Первые две поездки, чисто деловые, были без него. Мы ездили с Трапезниковым на его фирму присмотреть новую технику.

В Финляндии самые инициативные люди – это шведы. Так уж повелось. Шведы у финнов – как у нас евреи, с той лишь разницей, что шведский язык признан в Финляндии вторым государственным. Вообще я не очень-то люблю национальности обсуждать. Советское воспитание. Но думать-то я могу? Особенно теперь, когда дачный сад стал моим настоящим миром. Какая связь? Да вот, к примеру, та же аллелопатия, то есть несовместимость, подавление одних растений другими. Ну, давайте корчевать тех, кто подавляет. Или тех, кого подавляют? Природа подсказала другой путь: не сажать рядом этих несовместимых. Прекрасный результат получается!

К слову сказать, свою национальность я подчас затрудняюсь назвать. И хотя в паспорте написано «русская», сомневаюсь я что-то. Судите сами. Мой прадед по боковой линии, столяр-краснодеревщик, родился и вырос в Кижах Олонецкой губернии, нынешней Карелии. Выстроенный им дом – наше родовое гнездо – до сих пор цел и невредим, является памятником деревянного зодчества. Чухонцы мы по этой ветке. Идём дальше. Отец моей мамы, Ян Казимирович Бологовский, в миру Ванька Бологовский – спившийся, но не потерявший ни достоинства, ни воспитания поляк. По отцовской линии предки мои наполовину таджики. Раннее детство смутно запомнилось горами арбузов, мешками с орехами и жаркими волнами южного ветра. Остальные – русские. Не густо их, надо признать.

Фирму КТА возглавлял Рейнхард Линдквист, швед с русскими корнями по бабушкиной линии. Прекрасно говорящий на дореволюционном русском языке, обаятельный и как будто не очень деловой. Трапезников тоже не очень деловым выглядит, под стать шефу. Это, видимо, и помогает успешно двигать бизнес. По крайней мере, оба довольны жизнью. Забавный этот Трапезников. «Мариночка, девочка», – то и дело повторяет он и далее излагает свои взгляды на всё на свете, но заканчивается всегда почему-то призывом покупки техники или расходников в фирме КТА.

Заговаривая и уговаривая, Трапезников то и дело что-нибудь отчебучивал. В одну из поездок, на границе, он пошёл к нашим таможенникам и долго там что-то декларировал. Вернулся расхристанный, в руках куча бумаг, шапка набекрень, пальто нараспашку. Пытаемся выехать с таможенного терминала – перед нами опускается шлагбаум и два погранца с автоматами наготове преграждают дорогу. Как выяснилось, Трапезников в пылу разговора прихватил пыжиковую шапку таможенного шефа и спокойненько на свою голову нацепил. Хотя его кожаная кепка лежала сзади на полочке. «Понимаешь, Мариночка, девочка, у меня дома точно такая шапка есть, ну я и решил, что это моя».

В другой раз, уже на финской границе, мы зашли перекусить в буфет. Володя, как всегда, вдохновенно гнал очередную тему достоинства финской плёнки, потом подошёл к автоматам с соками и стал наобум на все кнопки жать. Из носика полился апельсиновый сок и лился не переставая, а Трапезников всё говорил и говорил. Что там случилось – слишком сильно он нажал на кнопку или его личное магнитное поле сработало, – сок продолжал течь, разливаясь по полу оранжевой лужей. Володя пытался подставлять другие стаканчики, стучал по кнопкам, тряс автомат, пока не подоспели рассерженные финны, моментально отключив поток.

Третья поездка намечалась полуделовой: важная встреча с самого утра, а потом весь день свободен. Тут-то я решила взять с собой Лёнчика и добираться до Хельсинки на поезде. Дело знакомое, потому что ехать на дачу и ехать в Финляндию нужно с одного и того же вокзала, и треть пути – по одной ветке.

Лёнька с вечера собирался. Словарик просмотрел, правда русско-английский, но тоже поможет. Из пяти чёрных джинсов по каким-то ему одному видимым приметам выбрал выходные, а из трёх клетчатых рубашек – ту, где карманов побольше. С причёской были вопросы. На фото в моём паспорте – он маленький мальчик, стриженый, с чёлочкой. А теперь Леонид отращивает волосы, они каштановыми кудрями болтаются вокруг головы, то и дело заправляются за уши, но безуспешно – выскакивают. Вдруг пограничники его не признают? Стричься? Ни за что! Фотку менять? Времени нет. Едем так, авось признают.

Поезд называется красиво – «Сибелиус». А так – электричка электричкой, только сиденья мягкие да есть вагон-ресторан и несколько клозетов. Но это уже комфорт! Курсирует ещё «Репин», отечественного замеса, тот попроще. Садимся в поезд, и так нам хорошо, весело становится! Восхищёнными глазами смотрим на уходящий за окном пейзаж – пока что всё, как всегда, едем обычным дачным маршрутом.

Тут хотелось бы заметить, что переходный возраст моего сына, вопреки ожиданиям, не создавал никаких проблем. По крайней мере, для нас двоих. Мы никогда не ссорились, исповедуя одно правило: можно делать, что хочешь, лишь бы это никому не мешало. Юрка его периодически тюкал, а в остальное время был к нему вполне равнодушен. Он болезненно переживал приключения своего родного сына Кольки, ученика музыкальной консерваторской школы, который то напивался и бросал занятия, то вдруг, не достигнув совершеннолетия, женился и даже повенчался. Сделать Юрка ничего не мог, только переживал. Не до Лёньки ему было. Сынок забрался в скорлупу собственных занятий, самоучкой освоил языки программирования, учился играть на пианино. Юрка был схемотехником и музыкантом, видимо, мой сын хотел до него дотянуться – через профессию – и старался, как мог. При взгляде на эти нескладные отношения с болью в сердце припоминался Валерка Каштан, его безоговорочная дружба с Лёнькой, полное понимание – и любовь, безраздельная любовь моего сына к чужому по крови человеку. А может быть, они всё же были одной крови, кто знает?

У нас же с Лёней царил полный альянс. Мы с ним по любому поводу начинали хохмить. Обожал он юмор – хлебом не корми, расскажи ему что-нибудь весёлое. На самом смешном месте падал со стула, чем забавлял всех и себя в первую очередь. А я люблю рассказывать, и именно что-нибудь смешное. Мне вообще жизнь кажется полной всякой забавной нелепицы, дурацких розыгрышей. Даже в тяжёлые моменты они совершенно некстати вспоминаются и помогают переживать все напасти.

Вот и тут, в поезде, несущемся в зарубежную Финляндию, но при этом проезжая с детства – моего и Лёнькиного – знакомые платформы: Песочное, Комарово, мы нашли объект для смеха. Тётка одна ехала в вагоне, по виду челнок: сумка в сумке, сумка в сумке, всё на колёсах. Крутились такие тётки, каждый божий день «за границу» ездили. Доедут до приграничного городка Лаппеенранты, затарятся на заранее присмотренных точках – и обратно тем же поездом. Что в ней было забавного, в этой тётке, сейчас уже и не припомнить. Но это как смешинка в рот попадёт: пальчик согни – хохочем до упаду. Уж и отвернёмся друг от друга, и нахмуримся, но стоит кому-то скосить глаз в её сторону – опять смех прорывает плотину серьёзности, и мы задыхаемся, уткнувшись в воротники и шарфы. Ну очень смешная тётка.

Так всю дорогу и прохохотали, придумывая всё новые и новые нелепые подробности. Досочинялись до того, что уже представляли, как её высаживают на границе за неполадки с декларацией – наверняка ведь где-то деньги спрятаны, иначе как такую прорву сумок загрузить? Но с тёткой ничего не случилось. В Выборге прошёл паспортный контроль, прошли наши таможенники, и поезд двинулся дальше. Десять минут тихим ходом – и финская граница.

Лёнька во все глаза на чистенькие домики финнов смотрит: то колокольчики на воротах заметит, то гирлянды мелких, вспыхивающих на дереве лампочек. Тут к нам финские пограничники подошли. Вежливые, улыбаются. Лёнька бойко по-английски с ними – ребята молодые, отвечают что-то, переглядываясь. Понимаю, что Лёнчик какую-то шутку завернул, всех погранцов рассмешил. Паспорт им тянет, тут же вопросами засыпает. Совсем молоденький финн наш паспорт берёт, Лёнчику отвечает, но страницы внимательно просматривает, кивает и ставит штампик. Ну всё, таможни у них, считай, что нет, мы в Финляндии!

Проверив паспорта, погранцы потянулись к выходу, Лёнька за ними, всё с тем молоденьким о чём-то толкует. Почти в дверях, когда до отхода поезда осталось меньше минуты, Лёнькин собеседник вдруг резко останавливается, разворачивается и несётся прямиком ко мне. От неожиданности я не сразу понимаю, что он просит снова показать паспорт. Лёнька – следом, с лица его мгновенно сползает восхищённое собачье выражение, он силится понять, что так спешно понадобилось этому парню. Паспорт ещё раз перелистывается и на страничке с визой замирает в руках служителя закона.

– You don’t have a visa2121
  У вас нет визы.


[Закрыть], – наконец уверенно выдыхает он. Остальные пограничники мгновенно устремляются к нам и окружают.

– We have а multivisa, look attentively – for six trips2222
  У нас мультивиза, посмотрите внимательно – на шесть поездок.


[Закрыть], – уверенно отвечаю я, уже чувствуя неладное.

– Yes, it is a multivisa, but only for two trips, and they have been used2323
  Да, это мультивиза, но только на две поездки, и они уже использованы.


[Закрыть].

Лёнька берёт паспорт в руки и рассматривает злополучную визу. Шрифт на ней такой мелкий и узкий, что с трудом можно прочесть написанное.

– Мама, там действительно две поездки и они использованы. Как же так? – Лёнчик побледнел, но силится улыбнуться.

Финны не улыбаются. Тот молоденький, кто обнаружил нарушение, предлагает нам немедленно выйти и обсудить всё на их блокпосту. В его словах сочувствие переплетается с требовательностью, он просто теснит нас к дверям, остальные помогают. Нам ничего не остаётся, как сойти с поезда, который тут же медленно отходит от платформы, увозя благополучных пассажиров – а вместе с ними нашу смешную тётку – и оставляя нас на ничьей земле до выяснения причин.

Ну, Трапезников, погоди!

Нас препроводили в безликую комнату с парой стульев, столом и диванчиком. Туда же привели трёх размалёванных девиц, у которых с документами было всё в порядке, но их не пропустила полиция нравов – оказывается, такая существует и действует решительно на своё усмотрение. А может быть, в компьютере про них что-то нашли? У нас постепенно, а на Западе полным ходом внедрялись электронные базы данных. Нас с Лёнькой, видимо, тоже по ним проверили и, не обнаружив криминала, просто оставили дожидаться обратного поезда. Того же самого, на котором мы прибыли и который нас отвезёт домой только через девять часов. Заберёт он в Лаппеенранте и тётку-челнока, уже не смешную, а уставшую, довольную, с набитыми сумками.

А мы – под арестом. Нам разрешается лишь выйти в туалет, в буфет и недолго постоять на крыльце. Хорошо хоть девиц от нас забрали – их под охраной повезли на машине до нашей границы. Я сделала несколько звонков – предупредить директора финской типографии, чтобы меня не ждали, Юрке о нашем положении и Трапезникову. Тот был очень удивлён ходом событий, клялся, что самолично заполнял запрос и ставил там шесть поездок, а не две. Правда, полученные документы он не проверял, надеясь на меня. Что ж, правильно, документ мой, и мне его надо было проверить. А что заплатила за шесть поездок, так деньги не пропадут, заверил Володя, у финнов всё строго.

То, что строго, мы поняли быстро. За каждым нашим шагом следили, хотя и довольно равнодушно. Видимо, опасений мы не внушали. К нам заглянул наш конвоир. Он сделал фото на полароиде и вручил на память. Будет фотоотчёт, пошутил он, других документов они не дают. Лёнька с ним опять заговорил вполголоса, и я поняла, что они продолжают прерванный в вагоне разговор и пограничник за тем и пришёл. Я воспользовалась разрешёнными свободами: в четвёртый раз попила кофе с вкусным сэндвичем, посетила чистенький, пахнущий дезинфекцией туалет, поторчала на крыльце… Они всё продолжали говорить, пока финна не позвали сдавать смену. Лёнька с сияющими глазами поведал, что Микки – этого педанта звали Микки Кукконен – увлекается программированием, но пока ещё сильно плавает в этом деле, и по сравнению с Лёнькой – зелёный, но перспективный, мыслит системно. Видимо, это системное мышление и помогло ему сопоставить небьющиеся данные и обнаружить ошибку в нашем паспорте. Зато какие у них компьютеры! Макинтоши, память и быстродействие обалденные, интерфейс – просто мечта, а внутренняя конфигурация… Хорошо быть увлечённым человеком! Кто-то, вроде философ Пьер Буаст, сказал, что «мыслящая голова никогда не скучает». Вот и Лёнчик после ухода Микки достал блокнот и принялся быстро строчить значки и формулы. Я уже знала, что это программные коды.

Через час Микки опять появился, уже в штатском. Он принёс нам два яблока – из своего сада – и немедленно принялся изучать написанные Лёнькой каракули. Видимо, что-то они хотели тут же испытать в деле, но к компьютеру их не допустили. До самого отъезда Микки не покидал нас и даже помог написать заявление, чтобы зачли не полностью использованную поездку в следующем билете.

Через пару недель мы уже с настоящей мультивизой – я трижды проверила, а потом ещё и Лёнька – предприняли очередной вояж. На сей раз мы не смеялись, вели себя вполне солидно, вспомнив и про «смех без причины», и что «после радостей – неприятности по теории вероятности».

Микки Кукконен встречал нас на пути туда и на пути обратно, он даже поменялся сменами, чтобы повидать Лёньку. И хотя они каждый день «чатились», оба ждали личной встречи. И тогда Микки по молчаливому согласию напарников совершенно пренебрегал своими обязанностями, не проверял ничьих паспортов, проговорив с Лёнькой все десять минут стоянки. Видимо, их дружба, обретённая в связи с арестом, стала известна на финской границе, пограничники с любопытством смотрели в нашу сторону. На обратном пути ребята так увлеклись, что Микки не успел вовремя выйти. Он поехал с нами до Выборга, резонно опасаясь, что его могут взять под арест без российской визы. Но всё обошлось, помогла форма, да и вряд ли кто-то из наших мог так же, как он, системно мыслить и заподозрить финского пограничника в нарушении визового режима.