Читать книгу "Похождения бизнесвумен. Книга 2. Лихие 90-е"

РУССКОЕ ИСКУССТВО В МЕБЕЛЬНОМ МАГАЗИНЕ

Сейчас и не вспомнить, откуда этот барон взялся. Хотя две вещи неоспоримы: в этом деле были завязаны Петропавловка и Уралов. То ли Уралов привёл меня в Музей истории города (он же Петропавловская крепость) и мы там встретились с бароном Тизенгаузеном, то ли я сама пришла по делам в этот музей и наткнулась на Уралова, беседующего с бароном… Не суть важно, главное, что мы встретились.

Иван тогда только заступил на должность главного художника города, но говорить об этом не любил, и мало кто про это знал – только очень близкие люди или те, кто по долгу службы с ним контактировал. Последние пребывали в недоумении: есть же главный архитектор, а по районам – районные архитекторы, зачем городу главный художник? Что такого художественного, не относящегося к архитектуре, может потребовать городская среда? Оказывается, есть такая тема и называется она – наружная реклама и её скромная матушка – уличная визуальная информация. Конечно, все эти позиции не с неба упали, худо-бедно контролировались соответствующими службами и раньше, так что никакого начальника на свою голову никто не жаждал. Но Иван умудрился многим понравиться своей мягкой дипломатичностью, широкой эрудицией и свежими идеями, которые били фонтаном, стоило ему только встретить подходящую голову. Остальным он стремился быть полезен, кое-кому мог повредить, и тогда приходилось с ним считаться.

Укрепляясь в этой должности, Иван вышел на новый уровень сознания. Если раньше, будучи художником-монументалистом, он мыслил отдельными объектами, то теперь таким объектом стал весь огромный и ко многому обязывающий город. Я, к примеру, уверена, что, не будь Ивана на этом месте, соцреалистические колоссы Церетели устрашали бы не московскую публику, а питерскую. И уже за одно это город должен быть благодарен Уралову. Лично я благодарна.

Впрочем, не состоял бы Иван на должности главного, возможно, и с бароном Тизенгаузеном мы не встретились, кто знает… Но мы с ним встретились и мгновенно прониклись симпатией к этому потомку революционных эмигрантов. Лет ему было под семьдесят, изъяснялся он на приличном литературном языке начала века, то и дело вставляя взамен утраченных памятью слов немецкие или французские – причём в полной и небезосновательной уверенности, что мы его понимаем. Высокий, худощавый и, как большинство европейцев, скромно и чисто одетый, с лицом очень спокойным, барон располагал к себе старомодной манерой целовать ручки дамам и приподнимать шляпу, прощаясь. Его родители по понятным причинам – сохраняя жизнь и теряя всё немалое имущество – уехали в семнадцатом году, жили в Париже, где он и родился, а потом перебрались в Германию. Так что Россия для него не была родиной в общеупотребительном смысле, а была скорее исторической родиной, как для евреев Израиль.

Svoboda и Glasnost открыли барону, которого совсем по-русски звали Орестом Георгиевичем, возможность заново обрести утраченные корни и, вполне вероятно, вернуть часть родительского состояния. Для начала он решил – по общей схеме – создать в России, а именно в Питере, где семейство Тизенгаузенов проживало со дня основания города, совместное предприятие с надёжными российскими партнёрами.

Барон был вполне обеспечен. В Германии у него имелся дом, во Франции – вилла в Ницце и две квартиры в Париже. Имелись доли в нескольких торговых предприятиях, одним из которых был мебельный магазин. Для привлечения покупателей мебель продавали вписанной в законченный интерьер – с предметами быта, шторами, картинами на стенах. Всё это было лишь антуражем, но свою роль играло – посетитель вдохновлялся на покупку. Для этих целей Оресту Георгиевичу понадобились картины. Причём в данном случае они имели самостоятельную ценность и также являлись предметом продажи. Найти подходящие картины, оформить их вывоз – эта задача ложилась на плечи русских партнёров.

Барон признался, что кое с кем уже вёл по этому поводу переговоры, и даже одна полугосударственная организация вызвалась ему помогать, но пока топчется на месте – злосчастное разрешение на вывоз сложно получить. Да и с картинами проблема: он кое-что присмотрел на Невском, где художники выставляют на продажу свои опусы, но не уверен в их ценности, оригинальности.

Мы с Иваном переглядывались со значением. У нас всё было: и художники, и подлинные картины, и никаких проблем с вывозом. Но не станешь на первой же встрече раскрывать карты – надо вникнуть сначала в расклад, а потом уже признаваться. Хотя от намёков я не удержалась, да и Уралов слишком весело соглашался с проблемами вывоза. Барон, видать, что-то понял. Назначили новую встречу, уже в нашем издательстве. Он пришёл и не один. С ним была женщина, не молоденькая, но очень симпатичная. Её звали Надей, и, судя по всему, с Ураловым она была знакома, но оба виду не подавали. Орест Георгиевич представил её как своего представителя и эксперта. Надя оказалось искусствоведом.

Со дня прошлой встречи Тизенгаузен основательно поработал. Он попытался добиться результатов от своих партнёров и, в очередной раз столкнувшись с неопределённостью, прекратил отношения. Справки о нас он тоже навёл, что труда не составляло. Уралова все знали в том кругу, где шла речь о живописи, а наше издательство – единственное в Питере – имело собственное производство.

Барон впечатлился. Он был готов броситься в наши объятия. Вместе с Надькой. Но Иван проявил сдержанность, пообещав, однако, подготовить список художников и навести справки о возможности беспошлинного вывоза картин. Беспошлинный вывоз очень заинтересовал барона, об этом он не мог и мечтать. Посулил долю в бизнесе, если такое случится.

Потом Иван мне рассказал, откуда знает Надьку. Она приходила к одному из его друзей по творческой мастерской, подружкой была. Так вот про какого «дедулю» она рассказывала весьма смешно! Точно, бароном называла. Познакомилась с ним так. Поехала летом в Германию, адресок ей дали, сказали, что старуха-эмигрантка ищет компаньонку, чтобы вместе отправиться на море, во Францию. Всё прекрасно сложилось, её приняли, неделю отжила в Германии, потом они перебрались в Ниццу, а там старуха заболела. Надька за ней месяц ухаживала, вот тут-то Орест и появился – маман навестить. К Надежде сначала с предубеждением отнёсся – заподозрил в преднамеренности и корысти, но вскоре она его разубедила. Маман прямо на её руках богу душу отдала, велела сыну не бросать бедняжку, заботиться о ней. Вот Орест Георгиевич и проявляет заботу, привязался к Наде, полюбил. В Россию зачастил, вроде и насовсем решил перебраться. Уже два раза давал Надьке денег на строительство дома, в котором намеревался с последней своей любовью провести остаток жизни.

Но пока дело со строительством дальше стен не шло – позарез нужны деньги Надюхе, семейство у неё большое и сплошь безработное. Не так давно вовсе казус получился, чуть благодетеля не потеряла. В этом недостроенном курятнике с дружком своим встречалась, а тут неожиданно барон нагрянул. Проявил великодушие, от себя не прогнал, даже к делам привлёк. Нам такой сюжет на руку – свой человек в представителях барона, не подведёт.

Всё складывалось очень удачно. С художниками договаривались быстро, они назначали невысокие цены, во-первых, из уважения к Ивану, во-вторых, барон платил наличными и сразу. Очень помогала мобильность: Иван был на своей очередной «Ниве», мы за день объезжали много мастерских, да и картины – небольшие, для скромных интерьеров – помещались в просторном багажнике. Покупки привозили в издательство, готовили к оформлению. Разрешение на вывоз культурных ценностей всему Питеру выдавала одна тесная и ветхая контора на канале Грибоедова. Причём только раз в неделю. Конторой заправляли две дамочки – Карина и Ирина. Ко всем они придирались, народ месяцами собирал справки, занимая очереди с ночи. К нам они приезжали, держа в руках готовые документы с печатями, из которых следовало, что вывоз временный, на три года, и посему беспошлинный. Всё это стоило пустяки – сто баксов за услугу на дому.

Провернув за какую-то неделю такое серьёзное дело, мы чувствовали себя всемогущими. Правда, три года пролетят быстро, картины придётся возвращать, но Карина с Ириной нас заверили, что на современное искусство никто внимания не обращает, просто нужно продлевать разрешение – простая формальность.

Надька регулярно нас навещала, рассказывая в лицах, как барон потрясён нашими деловыми способностями и какие строит в связи с этим планы. Первая партия картин была отправлена, сам барон тоже отбыл и слал нам факсы, требуя договариваться с тем или иным художником о покупке новых картин. Видимо, их работы хорошо продавались. Нам для этого дела не хватало пустяка: немецких марок. Барон не мог приехать – закрутили дела, но прислал мне приглашение. Я должна привезти деньги, а заодно посмотреть, как идут дела с продажами.

БАД-ЭМС

Городок Бад-Эмс расположился в ущелье, по берегам быстрой, узкой реки. Откосы гор, как сложенные лодочкой ладони, несли её воды, отражавшие пришпиленные к отвесным уступам строения: частные дома, гостиницы, ресторанчики и даже православную церковью с синими с золотом звёздчатыми куполами, точь-в-точь как у Троицкого собора.

В Бад-Эмсе у барона был двухэтажный дом, который он сдавал жильцам, оставив себе небольшую квартирку под самой крышей. Она состояла из двух милых спаленок, небольшого холла и очень уютной кухни. В одну из спален водрузили мою походную сумку и отправились в ближайшее кафе – перекусить. Орест Георгиевич выглядел несколько расстроенным, а когда мы уселись за столик и сделали заказ, открыл мне причину своей хандры.

Надька, Надюша – вот его непрерывная терзающая боль. И ведь никогда в жизни с ним такого не бывало, ни в молодости, ни в расцвете сил. А надо же, к старости прихватило! Он всё понимает: что стар для неё, а она для него слишком легкомысленна и расчётлива, что не любит она его, смеётся над ним, потешается над его старомодным произношением, дедулей зовёт. Всё так, всё так. Но! Вот уже два года у него нет ничего дороже её. Он готов всю жизнь поменять, переехать в Россию либо её забрать к себе. Но она крутит, ни да, ни нет, ссылается на больную мать и малолетних братьев. Так он готов, ей-богу, готов всем помогать: братьев как своих сыновей будет растить, образование, карьера – всё решит! Маму в пансион определить можно, с уходом, с медициной. Нет проблем! Только бы знать, не бросит ли его Надюша, перебравшись в Европу. Только бы заручиться гарантиями! Ведь можно и жениться, брачный контракт составить…

Похоже, выбрал меня барон для деликатной миссии – поговорить с Надькой, узнать её настоящие намерения. Только что говорить? Всё и так ясно: в планах Надюхи барон присутствует только в виде финансового источника, «папика». Никаких чувств, а тем более серьёзных намерений у неё нет. Стоит только Тизенгаузену начать выставлять условия или как-то её преследовать, всем отношениям – конец. Надька со мной ещё в начале знакомства поделилась, тоже, полагаю, с целью воздействовать через меня на барона и образумить его. Если хочет её видеть и хоть изредка с ней спать, пусть забудет про ревность и не будет таким скупым. Купит ей квартиру, а то с этой стройкой – одна морока, да и деньги уже кончились. Сыну своему беспутному, пьянице и лентяю купил же на Невском огромную коммуналку, бешеные деньги на расселение и ремонт ухлопал! А с ней, любимой женщиной, встречается в недостроенном бараке. И что он думает? Хочет проводить время с молодой – пусть обеспечивает её, а не мучает расспросами и подозрениями. Так и передай!

Но я, конечно, ничего не передала, вообще с бароном ни разу не заговаривала о Надежде. Так он сам речь завёл и второй час всё о ней да о ней, утомил! Вздыхаю и поддакиваю, а сама думаю: когда же перейдём к делу? Еле-еле уговорила его подождать, не спешить, поговорить с Надькой обещала. Вроде успокоился.

С продажами всё не так хорошо, как хотелось бы. Некоторых художников покупают и ещё хотят, но большая часть картин не востребована. Так что в целом дело пока невыгодное. Одна надежда: придёт следующая партия, в которой только надёжные картины, тогда убытки покроются. Но впредь он картины будет брать на реализацию. Не продаст – вернёт обратно. Продаст – заплатит. Тогда будет дороже, возражаю я, живые деньги сильно уменьшают цену. Можно платить сразу тем, чьи картины хорошо уходят, а за прочие – расчёт по факту. Барон соглашается, заметно веселеет. Похоже, как-то всё устраивается…

Мы подъезжаем к дому, поднимаемся в маленькую квартирку, располагаемся в холле. Сейчас выпьем по чашке чая – в кафе чай очень дорогой! – и поедем в мебельный магазин смотреть, как идёт продажа. Очень удобный момент, чтобы затеять главный разговор. Иван поручил мне утрясти вопрос с процентами в совместном предприятии прежде, чем мы оформим новую партию картин на вывоз. Мы уже достаточно показали, на что способны, пора и договор подписать, а то вот уже три месяца мы в деле, а толку никакого. По нашим с Иваном расчётам, должно быть никак не меньше тридцати процентов на нас двоих. Да, Тизенгаузен вкладывает свои деньги, но он вкладывает их по минимуму. Мы договариваемся о покупке добротных картин хороших авторов. Это вам не мазня с Невского! Причём для Ивана картины стоят намного дешевле, чем барон купил бы сам. Мы оформляем беспошлинный вывоз. Мы экономим деньги барона как минимум вдвое и делаем всю работу в России. А прибыль в его руках: в его магазине идёт продажа, так что он волен сам решать, как её рассчитывать. Он в любом случае ничего не теряет. Для нас все эти резоны очевидны, но что скажет Тизенгаузен? Хоть он и русский, но немецких кровей, а значит, расчётливый и прижимистый…

Пока я делаю чай – для этого всё приготовлено на маленьком столике в нише у окна, – Орест Георгиевич рассказывает о своём житье-бытье. Он колет сахар золочёными щипчиками, наливает чай в блюдце, дует на него и вприкуску пьёт маленькими глотками.

Барон давно один, его жена умерла десять лет назад, оставив двоих детей, тогда ещё подростков. Сейчас сын определяется в новой российской действительности, а дочь удачно вышла замуж за племянника делового партнёра, для бизнеса это на пользу. Есть ещё два брата, но с ними отношения не складываются. Их интересуют только его деньги, они дуются и обижаются, если их не получают. Но ведь деньги с неба не падают, их трудом да упорством добывать приходится. Вот он, старик, до сих пор дел не оставляет, хотя мог бы жить на ренту и проценты с профита. Да ведь так недолго всё спустить – цены растут немилосердно, вокруг все норовят с пожилого человека лишнюю копейку урвать. К примеру, лучшие и дешёвые товары бессовестные продавцы всегда кладут на самую нижнюю полку – а ты нагибайся, ползай чуть не на коленках, чтобы хоть немного сэкономить. Старый человек в три погибели согнётся, а этим пройдохам дела нет – смеются в кулак да перемигиваются!

Я представляю себе высоченную фигуру барона, сложенную немыслимым образом в стремлении к нижним полкам, и меня охватывает приступ смеха. Чтобы погасить его, я налегаю на чай и тут же начинаю кашлять, судорожно хватая ртом воздух. Барон услужливо бьёт меня по спине – не забыл русский обычай. Внезапно глаза его стекленеют, и он пулей, без единого слова, вылетает из комнаты. Слышу торопливый перестук шагов вниз по лестнице – и тишина. Через четверть часа с невозмутимым видом появляется и, как ни в чём не бывало, продолжает прерванную беседу.

Он поборник всяческой экономии. Не потому, что денег жалко, а из принципа: чтобы бесчестные и алчные люди не наживались на нём, не растащили трудом заработанные капиталы. Машиной пользуется редко. Бесплатных стоянок почти не осталось, так что даже на базар всегда ездит на велосипеде. Корзиночки спереди и сзади, всё отлично умещается. Ни тебе бензина, ни проблем со стоянкой! И для здоровья полезно педали покрутить. На базар он ездит по средам – всё гораздо дешевле, чем в другие дни, и выбор больше. Уборку делает сам, только стирку отдаёт китайцам – очень дёшево и чисто стирают. Для ремонта всё покупает тоже сам. Сейчас у него в Париже новая квартира ремонтируется, так он нашёл один склад на окраине – всё чуть не вполовину дешевле! После моего отъезда он сразу поедет туда, закупит всё необходимое и приступит к ремонту. Он его делает тоже сам, вдвоём с зятем, тот по-родственному ему помогает.

Орест Георгиевич открывает объёмистый шкаф – единственная старинная мебель в интерьере квартиры – и достаёт небольшой фибровый чемодан, который открывается без ключа. В нём кипы каких-то документов. Это ценные бумаги почти столетней давности – акции крупных предприятий Российской империи: волжских сталелитейных заводов, камнерудных промыслов, известных торговых домов, даже Елисеевского магазина. «Как вы думаете, они ещё чего-то стоят?» – барон с надеждой смотрит на меня, но откуда мне знать? Никогда с этим не сталкивалась. Но спросить могу, есть такой человечек в Петросовете, Серж Маков, все двери ногой открывает, весьма эрудированный. «У меня до войны двадцать таких чемоданов было, в сорок третьем всё в печке стопили, холодная зима была, но два чемодана всё же сохранил – вдруг бы немцы выиграли войну и навели порядок, вернули законным владельцам реквизированное Советами имущество. А теперь перестройка, свобода, коммунистов ругают за их злодеяния и репрессии. Опять шанс появился эти бумаги предъявить. Вот, возьмите одну на память, покажете своему эксперту. Пусть это будет моим подарком».

Пока я разглядываю ценную бумагу, Ореста Георгиевича как ветром сдувает. Куда же он бегает, что за нужда? На сей раз он отсутствовал дольше, а когда появился, загадка разрешилась. В целях экономии барон держал свою машину на временной стоянке. Каждые полчаса он должен был подходить к автомату и опускать в него новую монету. Вот куда он так панически убегал! За разговором барон пропустил нужный момент и теперь ему придётся заплатить большой штраф – целых сто пятьдесят марок! Но зато проблем больше никаких – машина может спокойно стоять до утра. Барон расслабился и предложил пройтись пешочком – тут недалеко, полчаса ходьбы – до мебельного магазина.

Вообще-то это был не магазин, а выставочная площадка. Напоминала павильоны нашего «Ленэкспо»: стеклянные кубы, приставленные один к другому со сдвигом вправо и влево. Только, в отличие от строений «Ленэкспо», стоящих на голом и плоском берегу портовой гавани, эти прозрачные до невидимости аквариумы утопали в зелёных купах деревьев южного облика. Зацепившись за вырубленную в скале площадку, стеклянный состав двигался вниз, то пропадая, то возникая в плотной зелени декораций. Эту картину я увидела позднее, с противоположного берега, а входили мы в увитые плющом ворота, ничем не выдающие масштаб строения.

Магазин Тизенгаузена располагался в одном из кубиков, деля его пополам с ковровой мануфактурой. Ковры по сценарию залезали на просторы мебелированных отсеков, а кое-какая мебель аккомпанировала ковровому богатству, давая посетителям ненавязчивые подсказки. Да здравствует кооперация! То же самое произошло и с нашими картинами: их было не узнать. Заключённые в недорогие, но подходящие к мебельному стилю рамы, умело освещённые, грамотно развешанные, они смотрелись намного лучше, чем в мастерской их создателя. Одни были в интерьере будуара, другие – на стенах делового кабинета, но больше всего картин висело на кухнях, которые здесь преобладали. Да и что это были за кухни! После наших убогих, но по-прежнему дефицитных кухонных комплектов, эти безупречные, удобные и такие разные мебельные гарнитуры претендовали на нечто большее, чем комнаты для приготовления пищи. Рядом с такой кухонной мебелью органично смотрелись бы пианино или витраж. Что местами и было исполнено: и пианино, и витражное окно, выходящее на реку. Цвет, стиль, материал, размеры – всё варьировалось и переплеталось. Целая империя кухонь! Несбыточная мечта всех советских домохозяек. И моя мечта тоже!

Узнав шефа, к нам подошёл молодой и улыбчивый управляющий. Они о чём-то заговорили по-немецки, управляющий показал бумаги, потом повёл нас к компьютеру и стал что-то объяснять барону, который делал непроницаемое лицо, давая понять, что ответами не удовлетворён. Улыбка по-прежнему не сходила с лица управляющего. Он то и дело распечатывал что-то на быстром и бесшумном принтере, делая чёткие заметки красивой ручкой, которой он всё время пощёлкивал, открывая и закрывая, чем единственным выдавал своё нетерпение. Барон брал из его рук листки и тут же откладывал на подвернувшиеся столы и стулья.

Это круговая канитель продолжалась около получаса, я успела обойти весь зал и рассмотреть кухонное царство. Попутно прикидывала, что бы могло украсить и мою кухню, в которой пока по-прежнему стоял венгерский буфет из ДСП, прослуживший мне полтора десятка лет на старой квартире и за неимением лучшего перевезённый с предосторожностями и – увы! – утратами в новую. Я мысленно расставляла мебель и наяву открывала – неслыханная вещь! – встроенный холодильник, включала вытяжку и ставила кофейник на плиту с разнокалиберными непривычно расположенными конфорками. Я устроилась на мягком угловом диване и разглядывала кухонную утварь. Я кайфовала в этом продуманном пространстве до тех пор, пока Орест Георгиевич не взял меня под локоток и с решительным видом не повёл к выходу. По-прежнему улыбаясь, управляющий смотрел нам вслед, одновременно разговаривая по мобильному телефону.

По дороге барон пытался объяснить мне суть проблемы, но я мало что поняла. Вернее, слова мне были все понятны, отдельные сюжеты тоже, но общая картина не получалась. Одно было ясно: управляющий настаивает на каких-то немедленных платежах, а Орест Георгиевич ссылается на некие пункты договоров, из которых следует, что заплатить можно и позже. Более того, по некоторым счетам платить вовсе не стоит, от оплаты даже могут быть неприятности. «Они полагают, что знают законы! – кипятился барон. – Но это лишь иллюзия! Сам главный нотариус Ниццы законов не знает, что говорить о банковских клерках!».

Тизенгаузен успел мне рассказать, что двенадцать лет судится с этим самым главным нотариусом Ниццы по поводу неправомерно заверенной подписи барона на важном финансовом документе. Каждая из сторон затягивает разбирательство из боязни оказаться проигравшей дело и понести огромные убытки, оплатив все штрафы и судебные издержки. А что будет, если нотариус всё же выиграет, спрашиваю я. Видимо, придётся продать виллу…