Читать книгу "Похождения бизнесвумен. Книга 2. Лихие 90-е"

МАРГОТ & МАНФРЕД

Могла ли я когда-нибудь представить, что буду жить в доме 14-го века, спать в комнатке, где в полутораметровой стене – бывшей крепостной – милый коридорчик, который заканчивается суперсовременной стеклянно-пластиковой дверью, выходящей в маленький садик с баней-сауной, старинной липой и каменной чашей под ней, тоже из далёкого прошлого, но! – это поддон душа. А душ спрятан в кроне дерева и включается, как только встаёшь в эту чашу, – вот так! Смесь электроники, комфорта и старины – это, пожалуй, самое точное определение городка Пфулендорф.

Ещё совсем недавно, до падения Берлинской стены, дома здесь не закрывались на ключ, а товары без всякого присмотра выставлялись перед магазинами, завлекая покупателей. Теперь всё не так, сетовала Маргот, восточные немцы повалили толпой – и за покупками, и устраивать новую жизнь, и просто навестить родных-друзей. Тут и началось! Теперь такие понятия, как ключи в сумке, видеонаблюдение, защитные жалюзи, стали нормой. А всего-то чуть больше года прошло! Вот тебе и воссоединение! Никому уже не надо объяснять, что дело не в национальности, а в среде обитания, что лагерь – это лагерь, неважно, пионерский, концентрационный, социалистический! Там нет частной или личной собственности – всё вокруг колхозное, всё вокруг моё! Или ничьё?

Мы, чистой воды совки, как инопланетяне, прибывшие в другой мир, – мы то восхищались, то изумлялись, то терялись – в общем, постоянно находились на пике каких-то эмоций. Нас поражали всякие мелочи: воспитанные чистоплотные собаки, которых хозяева выгуливают на велосипедах; упорное стояние на красном светофоре, даже если в миле вокруг нет ни одной машины; обмен любезностями с продавщицей при возврате прокисшей сметаны; готовность вовсе незнакомых людей помогать нам: рассказывать, показывать, сопровождать…

Мы с Юркой, Ваней Ураловым и его Валечкой поселились у Маргот. Это у них с Манфредом дом, построенный из крепостной стены. Государство возместило им четверть затраченных на строительство денег. За то, что они сохраняют стену, а значит, берегут исторические реликвии. Дом многоэтажный, но это никому в голову не придёт – от силы два этажа видится. На самом деле – пять, я сама прошла по лестнице и посчитала: два этажа на чердаке, два стандартных, а один – в подвале. Кроме самих хозяев в доме живут их взрослые сыновья и Марта – она снимает комнату на последнем этаже.

У Марты в соседнем доме сувенирная лавка, пропахшая вереском, можжевеловым деревом и дурманными маслами. Она тоже немолода, но, как и все немецкие «старички», очень энергична и на свои года не выглядит. Благодаря ей мы увидели то, что никогда не показывают обычным туристам. Например, раскопки во дворе жилого дома 9-го века. Дом сделан из тростника, склеенного какой-то особой глиной. Тростник на срезе золотистый, будто совсем не старый, а дом – со всеми удобствами, двухэтажный. Во двор нас не пустили, но мы из подворотни поглядели: там откопали целый этаж ещё более древнего строения, похоже на театр – скамьи полукругом, посредине приподнятая площадка…

Или такое зрелище. Угрюмое, безликое, кирпичное здание. Правда, выкрашено в белый цвет, не так мрачно смотрится. Обнесено высоченной стеной со всеми атрибутами неприступности: колючая проволока, острые пики. На стене в человеческий рост натуралистично нарисованы перелезающие и убегающие арестанты. Это бывшая тюрьма, упразднённая за ненадобностью, теперь в ней офис компьютерной фирмы.

С нами жаждет встретиться немецкий лётчик, старый ветеран. Его самолёт был подбит где-то над Украиной, а он остался жив, и подобрала его одна местная женщина, у которой муж тоже воевал. Она выходила этого немца и полгода, пока война не закончилась, прятала в подвале – от своих. Потом пришли союзники и забрали его, отвезли домой. С тех пор он эту женщину ни разу не видел. Искал, да как найдёшь, не зная ни фамилии, ни адреса? Но надежду не теряет: как только услышит, что где-то поблизости русские появились, рвётся на встречу – вдруг она приехала или тот, кто её знает! Это нам Марта рассказывает, пока мы едем в машине – смотреть какую-то необычную церковь, у которой алтарная часть обращена не на восток, а на запад, на море. Сама церковь стоит на отвесном берегу и как бы парит в воздухе – беленькая, хрупкая…

Но больше всего времени мы проводили с Маргот и Манфредом. Рано утром, часов в шесть, Маргот звонит в булочную, оставляет заказ на хлеб. Потом звонит в кондитерскую, овощную и мясную лавки. Зачем, удивляюсь я, разве нельзя просто прийти и купить, что надо? Конечно, можно, но тогда получишь стандартный ассортимент, скорее всего, вчерашний. А то, что с пылу с жару или всякие «штучки», нарезку особую, надо заказывать. После девяти утра обойдёшь все лавки, заберёшь заказы – свежие, уже упакованные, чтобы без огорчений и сюрпризов. Одно неудобно – собак нужно прогуливать в то же время.

У четы Бауэров живут две псины: сибирская лайка и овчарка непонятной породы – Эрлик и Зое, обе здоровенные, воспитанные и умные. Выгуливают их так: в багажнике микроавтобуса собак везут на окраину, это очень близко, не более километра. Здесь начинаются яркие, будто написанные кистью Ван Гога, поля, цветущие жёлтым, сиреневым. Разноцветные пятна отделены небольшими живописными перелесками. Кое-где прямо среди цветущего поля кивают тёмными шеями молоточки нефтедобывающих качалок, рядом блестят серебряными боками небольшие цистерны. Ни запаха, ни грязи. Собак выпускают, и они бегают по полям, то друг за другом, то выгоняют зайца или лису. Автобус движется по дороге, и, когда собаки устают или приходит время возвращаться, они просто впрыгивают в открытую дверь.

Чтобы помочь Маргот с доставкой заказанных продуктов, я взялась зайти в булочную и кондитерскую. Булочную нашла быстро, получила из рук улыбчивой рыженькой продавщицы бумажный, наполненный ароматными хлебами, пакет и пошла искать кондитерскую. Маргот меня так сориентировала, что это рядом. Но я прошла почти до конца улицы – и похожего нет, никакой кондитерской. Я повернула назад, забрела в какой-то двор с двумя белыми столиками под навесом, но это была просто кафешка. Я подходила к людям и произносила по-английски примерно следующее: «Маргот Бауэр послала меня в кондитерскую. Вы не знаете, где она?». Но все только пожимали плечами, явно не понимая, что мне нужно.

Наконец попался пожилой немец, ведущий велосипед. Он понимающе закивал и знаками показал на свёрток, что-то мне объясняя, при этом то и дело вставляя имя Маргот. Я догадалась, что это и есть наш заказ, и попыталась его забрать, но немец с улыбкой отвёл протянутую руку, давая понять, что сам хочет доставить пакет. Мы двинулись к дому, и я чинно шла по другую сторону велосипеда, то и дело улыбаясь, поглядывая на свёрток и кивая в ответ на немецкие тирады. Занятая таким общением, я не заметила, как мы подошли к дому Маргот, только с другой стороны. Тут мы остановились, и мой проводник торжественно произнёс, показывая на дом: «Hier lebt Margot Bauer2020
  Здесь живет Маргот Бауэр (нем.)


[Закрыть]». Мне ничего не оставалось, как поблагодарить немца и, дождавшись, когда он исчезнет из виду, неся на своём лице печать удовлетворения от содеянного доброго дела, вернуться назад и начать поиски злосчастной кондитерской заново. Меня осенило зайти опять в булочную, и всё разрешилось. Кондитерская оказалась в том же доме, только вход с угла…

Сегодня последний день нашего знакомства с городом, завтра начнём собирать экспозицию, а послезавтра – открытие выставки. Пока своих никого не видела, всех разобрали по семьям. Пушкинская, 10 в полном составе живёт на самой настоящей ферме, которая принадлежит одному из немецких художников. Рыбаков возмущён тем, что их поселили в деревне, к тому же хозяева уехали в Штаты, а они оказались заперты как в тюрьме, без средств передвижения. Вернее, машину и ключи хозяева оставили, но ни у кого нет прав. Ах, бедные бесправные русские художники!

КУЛЬТУРНО-КРИМИНАЛЬНАЯ ПРОГРАММА

Всё, что связано с подготовкой и открытием выставки, прошло как в тумане. Были произнесены все положенные речи: приветственные и ответные, официальные лица обменялись дарственными адресами, пришедшая публика оставила в книге записей положительные отзывы. Мы с Маргот на правах организаторов сказали несколько слов: я – благодарственное, Маргот, видимо, что-то смешное, потому что все оживлённо захлопали, переглядываясь и улыбаясь. Потом вся толпа перешла в соседнюю залу, где на больших столах ожидало угощение: посверкивали бокалы и бутылки, аппетитно благоухала нарезка, красиво украшенная зеленью и оливками, горками выстроились фрукты и малюсенькие пирожки…

Да мало ли что ещё, я всё равно не успеваю ничего из этого съесть! Мне приходится отвечать на вопросы, переводить, меня тянут то к одной группе, то к другой, знакомят с немецкими художниками, которые поедут со своими работами в Питер. Узнаю их по портретам в каталоге, столько раз видела, пока готовили и печатали! Наши ребята обмениваются впечатлениями за три прошедших дня – ведь они живут в немецких семьях и провели эти дни по-разному. Кто-то успел уже поездить со своими гостеприимными хозяевами по Германии, другим хотят подарить подержанный «мерседес», решают, как быть с документами. Только Пушкинская, 10 держится особняком, лица хмурые и настороженные. Самого Юлика с ними нет, он в другом конце зала через переводчика о чем-то нервно разговаривает с Маргот, она подзывает одного из организаторов, возле них снуёт репортёр местной газеты. Что-то явно затевается.

Потом, уже дома, Маргот рассказала, что Юлик крайне недоволен организацией открытия выставки. Ему не предоставили слова, его просто игнорировали – это, безусловно, нарушение прав свободных художников, с чем он постоянно сталкивается в России и постоянно борется. Да, их пригласили – вероятно, под давлением обстоятельств, пригласили, чтобы унизить и подчеркнуть: они люди другого сорта. Завтра же он устраивает пресс-конференцию, на которую прибудут корреспонденты Штутгартской газеты, а также двух центральных телеканалов.

Маргот ничуть не расстроена, она улыбается и вроде бы рада такому повороту событий. Видя мою озабоченность, объясняет: это то, что надо для успеха выставки, – бесплатная реклама. Посещаемость будет обеспечена, значит, больше шансов, что купят что-то из картин. И тут же сообщила, что несколько экспонатов уже купили – она пока не знает, чьи именно, а покупатели не знают, как платить.

– Надо открыть счёт в банке, – предложила Маргот, – это упростит дело.

На следующий день мы прямо с утра пошли с Маргот в банк и действительно открыли счёт на моё имя, правда с поручительством Маргот – такой порядок: у иностранцев должны быть местные поручители. Затем по плану было посещение злополучной фермы и участие в пресс-конференции, хотя нас туда не приглашали. Но Маргот развела руками: это её работа как члена муниципалитета. А мне там надо быть обязательно, ведь «Март» является официальным организатором выставки с российской стороны. Вечером нас ждёт в ресторане сам бургомистр, нельзя опаздывать. Но мы всё же опоздали.

Ферма, куда мы приехали, находилась в получасе езды от Пфулендорфа. По нашим меркам – близко, по немецким – далеко от города. Юлик решил применить немецкие мерки и обвинил устроителей, что их группу намеренно поселили подальше от центра событий. На мой взгляд, ферма была очаровательной: небольшая, всего 5—6 домов, вокруг которых белели густыми шапками цветущие сады. Хозяйственные постройки: сараи, высокие, в два этажа крепкие овины, небольшая водяная мельница, перекрывающая извилистую речку, – всё было чистеньким и добротным. Пара тракторов с плугами и даже лошадь, запряжённая в тележку-бричку. Из окошек сараев кое-где выглядывали коровьи морды – дышали весенним воздухом, провожая нашу компанию равнодушным взглядом чёрных выпуклых глаз. Запах, конечно, стоял соответствующий: пахло свежим навозом и прошлогодним силосом.

Мы скоро нашли несчастных «пленников», они поджидали корреспондентов, слоняясь по большому благоустроенному дому, оформленному в стиле немецкого «кантри». Все что-то жевали, поминутно ныряя то в холодильник, то в буфет. Нас встретили сдержанно, одна Маша Каверзина принялась благодарить Маргот и восхищаться деревенским жильём – она была коренной Ленинградкой, не избалованной сельскими красотами, – но Юлик её осадил, сказав, что, если ей нравится деревня, незачем было ехать в Германию, дома этого добра хватает.

Наконец, стали прибывать корреспонденты. Одни сразу же направлялись к Рыбакову, другие, узнав Маргот, подходили к ней. Это нервировало Юлика, он сбивался, повышал голос, говорил неприятное. Когда прибыло телевидение, всех попросили сесть за один стол и продолжить уже в рамках общей беседы. Юлик, не смутившись, по второму разу прогнал свою речь. По его словам, преследования, которым неформальные художники подвергаются на родине, нашли продолжение и здесь. Их поселили как скотину чуть не в хлеву, принудительно держат уже неделю, мешают встречаться с культурной общественностью, высказывать свои взгляды. На выставке не дали рта открыть, в то время как проправительственные силы получили всё.

В общем, он нёс такую ахинею, что отвечать и возражать не имело смысла. Поэтому я молчала, но и Маргот тоже не вступила с ним в полемику, продолжая улыбаться, как будто обвинения не имели к ней никакого отношения. Она спокойно встала и, сообщив собравшимся, что бургомистр ждёт всех художников в ресторане и желающие могут поехать с ней, с приглашающей улыбкой направилась к выходу. Мы с Юркой двинулись следом, провожаемые обличениями Рыбакова и расстроенными взглядами его соратников. Похоже, им все же хотелось выбраться, наконец, из этих сельских декораций и припасть к благам цивилизации. Мне было жаль ребят, все же они не виноваты, что у них такой лидер. Я сказала об этом Маргот.

– Мы не можем повлиять на лидера страны, почти не можем, но лидер группы – это другое. В конце концов, их никто рядом с ним не держит.

По дороге Маргот сообщила нам массу интересного. Во-первых, продалось девять работ. Из них шесть – наших обиженных левых, одна моя литография «Мадонна новостроек» и два живописных холстика: «Мальчик с собакой» Владлена Гаврильчика и натюрморт моего друга Кольки Кириллова, чему я нисколько не удивилась, немцам его тёмная живопись всегда нравилась.

Гаврильчик – уникальный художник-самоучка, тоже типичный левый, но к Пушкинской, 10 никакого отношения не имеет. Вот с ним некоторые неприятности – это вторая новость. Гаврильчик находится в глубоком запое, приютившие его художники не выдержали и пошли жить к друзьям, а Владлену только носят вино. Две бутылки в день, что не мешает ему периодически выбираться на волю и проводить время в пивных кабачках. Что делать, он больной человек, алкоголик, – голос Маргот полон участия, но всё же мне становится не по себе: вдруг он учинит по пьяни безобразие и разразится международный конфликт! Как-то я не учла этот момент. Да и как его учтёшь, не будешь же при отборе картин спрашивать, кто пьёт и сколько.

Ещё одна новость того же скверного порядка. В каталоге обнаружена ошибка в фамилии министра культуры земли Баден-Вюртемберг. Всего-то одна буква перепутана: вместо Temfel напечатано Teufel, что означает «чёрт», «сатана».

– Это так и есть, всё правильно, – смеётся Маргот, – только теперь остатки каталогов велено уничтожить. Правда, многие уже видели, часть продана. А с вас какой спрос…

Час от часу не легче! Министра чёртом обозвали, Гаврильчик в запое, Юлик громит всех и вся. Вот тебе и культурный обмен!

– Есть и хорошие новости. Из банка получила извещение, на твой счёт пришло 450 марок. Не понятно откуда, все покупатели картин расплатились наличными, деньги у меня дома.

Деньги – это хорошо. Может, кто-то всё же заплатил через банк?

– Нет, сумма ни к чему не подходит, наверно, ошибка, с банком бывает, – предположила Маргот.

В ресторане нас ждал накрытый стол, Манфред с Иваном и Валей, но никакого бургомистра. Наверно, обиделся за обозванного министра и не пришёл. Мне тут же припомнились гастроли Саши Дольского в Тобольске, как он мэра кровопийцей обозвал, и как на другой день вся гастрольная группа, приглашённая к мэру на дачу, застала там сдержанный приём его домочадцев, но никакого мэра, конечно, не было и в помине. Вспомнила, как Витя это все переживал, как злился на Сашку, а тому – хоть бы что – только веселился. Вот и я решила не принимать всё близко к сердцу: нет бургомистра – и не надо, посидим в хорошей компании.

На другой день из банка пришло второе извещение. В нём сообщалось, что деньги на мой счёт начислены ошибочно. Это и понятно, откуда бы им взяться? Но на следующее утро пришло следующее извещение о поступлении на мой счёт теперь уже 760 марок, причём отправитель этих непонятных сумм был один и тот же – некий Густав Миллер. Мы ломали голову, что за Густав такой и за что деньги. Но к вечеру пришло ещё одно извещение – опять об ошибке. Маргот только смеялась и говорила, что банки все такие, у них постоянно путаница. Когда же на следующий день пришло новое извещение, в котором говорилось всё о том же Густаве и о сумме уже в 830 марок, Маргот не выдержала.

– Они мне надоели! Надо пойти в банк, снять деньги и закрыть счёт, – заявила она.

– Но это же не наши деньги, вдруг всё откроется и будут неприятности? – засомневалась я.

– Ты ни в чём не виновата. Кто-то прислал тебе деньги, ты не обязана знать всех благотворителей.

– Так этот несчастный растяпа Густав пострадает, ведь он явно не собирался мне ничего посылать, просто ошибся, – переживала я.

– Он ничего и не посылал, это банковские ляпы, они будут в ответе, а он не пострадает.

Мы отправились в банк, но в последний момент Маргот посоветовала мне идти одной. Если будет какая-то неувязка, все можно списать на незнание языка. Она меня тут на скамеечке подождёт. С замиранием сердца я вошла в вестибюль банка и подошла к окошечку. Стараясь улыбаться и говорить спокойно, я протянула банковскую книжку, которую открыла всего пять дней назад, и попросила закрыть счёт. Меня явно не поняли и пошли за подмогой. Пришёл солидный дядечка, который владел английским, и я повторила все сначала. Он переспросил, действительно ли я хочу закрыть счёт, и, получив подтверждение, ушёл с моей книжкой куда-то в недра конторы, а я осталась ждать, глупо улыбаясь и холодея при мысли, что обман откроется. Но, в конце концов, что может случиться?! Скажут, что денег нет, что произошла ошибка и закроют счёт – вот и все! А вдруг начнут расспрашивать, кем мне приходится этот самый Густав Миллер и за что он мне деньги шлёт три раза подряд?

Минут через десять, когда меня начала бить мелкая дрожь, господин вернулся уже в сопровождении строгой дамы. Она не улыбалась, попросила предъявить паспорт. Тут уж мне совсем нехорошо стало. Дрожащими руками я принялась рыться в сумке, наконец, достала паспорт и протянула в окошко. Я смотрела, как он переходит в чужие руки, как его листают, сверяя моё лицо с фотографией, и мне казалось, что сию минуту меня препроводят в полицию как мошенницу. Но дама, состроив подобие улыбки, только спросила, какими купюрами я хочу получить деньги. Любыми!!! – кричала во мне перепуганная паникёрша, – и поскорее!!! Но я ответила как можно спокойнее: «Крупными, пожалуйста». Дама с господином удалились, и их не было долгих пять минут. Наконец, дядечка вернулся с моей книжкой, паспортом и деньгами в руках. Он ещё раз при мне пересчитал купюры, попросил расписаться – здесь, здесь и здесь, пожалуйста, – и отдал мне паспорт и деньги.

К этому моменту я готова была просто убежать, если бы не паспорт, наверное, так бы и сделала. Мне удалось взять себя в руки, нарочито медленно, спокойными движениями разложить всё по местам – паспорт, купюры – и не спеша двинуться к выходу. Спиной я чувствовала, как на меня все смотрят, мне казалось, что я мокрая и красная, я ждала окрика: «Постойте минуточку!» или чего-нибудь в этом роде. Но ничего не произошло, и я вышла на улицу, плохо соображая, в какую сторону идти.

Меня догнала Маргот и, схватив под руку, уверенно повела к остановке автобуса. Она ни о чём не спросила, видимо, на моём лице было всё написано. Мы зашли по дороге в кондитерскую, и я – в первый раз за всё пребывание в Германии – накупила всяких сладостей к чаю аж на 40 марок. Вечером мы закатили отличный пир, а Маргот достала аккордеон, и мы пели немецкие песни.

Последние дни нашего путешествия были сплошными походами в гости. Каждый из немецких художников считал своим долгом пригласить всех русских, ну и Маргот с Манфредом конечно, в свою студию, показать работы, угостить. На ферму мы не поехали, там до сих пор не было хозяев. Кстати, она принадлежала самому известному и богатому художнику южной Германии Питеру Вайдеману, который был резчиком по дереву, а ещё создавал огромные линогравюры и изобрёл особую технику печати, за что получил международное признание и стал «человеком мира». Он жил и работал в разных странах, а сейчас пребывал в Штатах, проводя мастер-классы. Зачем ему были нужны все эти коровы, лошади и вообще сама ферма, оставалось загадкой. Немного позже, посещая западные страны, я поняла, что уход от урбанизма – прогрессивное течение в цивилизованных странах. Наш народ движется против течения, стремясь в города.

В день отъезда мы были хмурыми и сонными. Накануне Маргот повела нас на открытие нового кафе, интерьер которого создавал авангардный художник из Штутгарта. Вообще кафе открывалось только через три дня, но в связи с нашим отъездом его владельцы решили открыть его досрочно. Интерьер напоминал ювелирную лавку: люстры, окна, дверные проёмы были оформлены женскими украшениями, только большего размера. Мы ели потрясающую икру в сметане и пили горьковатое красное Божоле, которое дало знать о себе только при попытке встать из-за стола. Лишь к пяти утра мы легли спать, а в семь нас уже будил Манфред, разливая прямо у кроватей душистый крепкий кофе – очень хороший способ для быстрой побудки. В аэропорт он нас доставил на своём микроавтобусе, мы с Юркой с удовольствием забрались в грузовой отсек и всю дорогу проспали на собачьем матрасике.

Долго не было Гаврильчика, его привезли почти в разобранном виде, когда посадка подходила к концу. Еле удалось уговорить персонал аэропорта пустить его в самолёт. Маргот кому-то звонила, Гаврильчика то и дело поили, умывали, пока не привели в вертикальное положение и более-менее адекватное состояние. Про себя я решила: никаких незнакомых художников больше за рубеж не возить. Рискованное это занятие…

Осенью, когда я приехала забирать выставку, зашла в кафе, на открытии которого мы были перед отъездом. Ко мне подошёл тот же официант, который работал тогда, и спросил, что я буду пить. Я ответила: «То же, что в прошлый раз». Он, нимало не смутившись, принёс бокал божоле. То ли память профессиональная, то ли наша компания была слишком уж запоминающейся…